Танжер Нагим Фарид
Кирилл: А ты в Гурзуф с ним, что ли ездил?
И усмехнулся. Я понял, что он тогда подумал. Ну и что. Суходолов: я в той комнате свою книгу забыл.
Книга Дж. Болдуин. «Комната Джованни».
Флюра: Анвар, он мою ногу щупает!
Тот дед в кинотеатре щупал ногу Флюры. Дает бумажку. Я увидел у себя в руках три рубля. Отталкивал его руку с колена Флюры, щипал его руку. Как будто играл с ним.
…………………………
– Что?
– варинька…… варинька…
– Анваринька, Анварик…
– Ну, чё ты, бля… а? А чё ты, бля…
– ……………
…………………………
Так бьется его сердце. Так сильно стучит, как будто сейчас выпрыгнет. Хм, бедолага.
– Алексей Серафимович? Ложитесь сюда головой, там же неудобно, а здесь подушка.
Сидит, трет волосы рукой.
Пусть рядом лежит.
Прижимается, бля. Этого не может быть!
Варенька?!
Он что, тебя Варенькой называет?! Это пиздец, бля.
Это пиздец… Варенька. Тьфу ты, бля! Варенька?! Он что, меня Варенькой называет?! Это пиздец, бля!
А-а, нет, Анваринька, он говорит: Анваринька, а тебе слышится Варинька. Просто Анваринька или Анварик, все, надо уходить. Надо отсюда уходить. Вставай.
Просунул руку. Сейчас нащупает маленький членик. Трогает. Сжимает. Крутит.
Какая у него маленькая ручка. Сухенькие пальчики.
Как будто мальчик.
Он говорит: А чё ты, бля. Чё ты, бля, мол, а чё он у тебя маленький, чё он у тебя не встает. Матерится еще. Он одурел что ли?!
Так и есть, бля! Какая хуйня!
Пиздец, он сейчас у тебя встанет. Напряглась спинка. Чувствую. Сейчас встанет, и все! Он сейчас почувствует, что встает. А он у тебя всегда к утру встает, сам по себе. Возбуждается, как всегда к утру. А сейчас вот возбуждается. Уходи. Все, вставай. Вынимай его руку. Не резко. Пусть. Хуй с ним. Ладно. Не резко. Бывает. Что.
– Алексей Серафимович, я пойду… – отстраняю его руку, перелезаю.
– Я пойду… пойду в туалет.
Что-то говорит тебе. Одурел. Какое серое лицо. Пиздец ему. Бабку в деревне задавили.
…………………………
Я бежал, бежал…
Мама: Ты что, сынок, смотри, как у тебя сердце стучит, сейчас выпрыгнет!
Гарник: Он, по-моему «голубой».
Да нет, Гарник, он литературу…
Усмехающийся Кирилл.
Огни Ялты. Закат. Скамейка. Море.
Пальцы, сжимающие член.
Аселька: Твой Суходолов «голубой!».
«Голубой» твой Суходолов, он ненавидит меня.
…………………………
Стою в туалете. Да, было, бля. В туалете было светло и чисто, унитаз сухо сиял. Я вернулся и взял свою уставшую жидкую одежду. Приоткрыл дверь туалета и одевался в коридоре.
– Анвар?! Ночь… – он стоял в соседней комнате, я видел только его тонкие пальцы, обхватившие косяк.
Он казался обиженным.
– Надо идти мне… метро уже работает… я пойду, – «Фу, пиздец, бля, какой-то… Светает».
Он закашлялся и затрясся там.
– Я пошел.
– А в «Макдоналдс» пойдем?
– Да… пойдем, – я не мог открыть дверь. Одной ручкой открывал, другой защелкой закрывал.
Он очень сильно кашлял.
Я открыл дверь и вышел.
Двери лифта открылись. Потом закрылись.
ВНИМАНИЕ
Детям дошкольного возраста без сопровождения взрослых пользоваться лифтом запрещается.
Адрес завода-изготовителя: Москва, Ж-391, Рязанский пр-т, дом 2.
Я снова нажал кнопку, двери лифта открылись, я, оказывается, уже спустился и просто стоял в лифте. Наверное, долго стоял.
Я побежал изо всех сил. Бежал, стараясь что-то обогнать в себе. Собаки едва успели тявкнуть на меня. Так гулко отдавались в предрассветной тишине мои шаги, как будто за мной кто-то гнался.
Метро было закрыто. Я сел на корточки и обхватил голову руками.
Самое противное, что он рассказал, что они эту бабку в деревне задушили подушкой.
Сигареты там забыл. Я искал окурок, и мне показалось, что ничего не случилось. А потом все вспомнил заново. Нашел длинный окурок «Винстона». Хорошо. Опалил фильтр зажигалкой и закурил.
Зачем он рассказал? Какой это ужас и мрак, что они старуху задушили!
Потом нашел еще один окурок «Винстона». Здесь, наверное, компания пила пиво и какая-нибудь девчонка курила «Винстон». Только фильтр сильно изжеван. Димка так всегда жует фильтр. Ой, бля, эта бабка, фу, фу!
Милиционер открыл дверь метро. Он зевал. Болталась дубинка на поясе. Я посмотрел на него. Потом почувствовал, что смотрю на него с ненавистью и презрением. «Да, это со мной было, это я лежал, а какой-то…»
Ехал в пустом и потому, наверное, очень тряском вагоне.
«Здесь были Сушняк и Митя». «Здесь были рейверы». «REPPER» «HARDCORE» Миха SEPULTURA
«Какой ужас, бля!»
SULA, без сахара, впервые в России. SULA – вкус, о котором ты мечтал.
«Блядь, какой ужас! Лучше бы он не рассказывал этого!»
– Еб твою мать! – неожиданно громко сказал я.
ГЛАВМОСМОНТАЖСПЕЦСТРОЙ при Мосгорисполкоме.
Ну, чё ты, бля, а, а чё ты, бля… Это пиздец, бля, Анваринька. Анва-а-аринька. Анваа-аринька. Анварик. Я так замер, что даже не мог оттолкнуть. И почувствовал, что член начал напрягаться. А он у тебя всегда возбуждается к утру. Смешно, вот дурак!
Два парня в кожаных куртках, две большие сумки ADIDAS, и две коробки.
Какие большие и жесткие у этого парня колени… Твою мать, какой ужас, бля!
Электродепо Метрополитена объявляет набор на курсы машини…
Это значит, все, что он тебе говорил про твой талант, про твой гениальный рассказ – это обман, это только потому, что ему нравишься ты, а не то, что ты делаешь. Просто этот примитивный пидар хотел с тобой переспать. Блядь! Ну, неужели Гарник и Аселька оказались правы?! Сто раз правы, оказались они, а не ты, тупой ты человек! Ну почему все так?! Фу, и еще этот рассказ про задушенную старуху, о-о, какой кошмар, как грязно и мрачно, еб твою мать, сука! Ебаный ты в рот, пидар! Старый маленький пидарас! Болотников… Мороков… пиздун ты хуев! Это значит, что ему похуй твоя литература! Просто похуй. Он говорил о литературе, а сам думал о хуе, вот же…!
– Блядь, – сказал я.
Рыбак в резиновых сапогах читает «Спорт-Экспресс» «L&M представляет». Он странно посмотрел на меня, и я снова почувствовал на своем лице застывшую маску ненависти и боли.
«Ну, чё ты, бля… а, а чё ты, бля? Да, он так и сказал!»
Муж с женой решают кроссворд в газете «Мегаполис-экспресс».
Тысячи картин вспыхивали в голове, пролетали и скукоживались. И снова скукоживались. И то, что случилось ночью, странным и мерзким образом мешалось с этой задушенной в прекрасных тургеневских местах деревенской старухой.
«…ути Московского Метрополитена приглашает на постоянную работу в дневное и ночное время с двумя вых…»
И Суходолов превратился в того, кем он был на самом деле, мелкого, похотливого и бездарного человечишку, и вместе с ним обидно загибался и я, обыкновенный, как показывает жизнь, паренек, которого даже жена бросила. Все теряло смысл, сыпалось сквозь руки, казалось, я видел, как небо срывается со своих крючков, сминается, морщится, как старый рекламный плакат о счастливой жизни.
Мне хотелось встать и станцевать пляску смерти. Я смотрел на этот равнодушный мир, широко раскрывая удивленные глаза и не чувствовал себя в нем.
«Да, Анвар, он понял, что ты разведен, один, значит, можно»…
– Да, Асель, так и есть, выходит, ты оказалась права.
Электричка орала и сужалась и уносила меня в сужающуюся, мертвенно зияющую глотку, и я прижимался к поручням, прижимался изо всех сил, чтоб больно было.
Приехал домой, рухнул на матрас и со всего размаха ударился лицом об угол нового дня.
По телевизору шла уфологическая передача. Показывали Горбачева. Он говорил о космической угрозе.
Я с ужасом вспомнил задушенную бабку. Этот ужас нарушал что-то в моей жизни, опускал её, и я тоже был как-то связан с этой старухой.
Он всерьез продолжал говорить о пришествии инопланетян.
Я вдруг вспомнил, как колотилось его сердце об мои ноги, как будто хотело выпрыгнуть, и у меня что-то ослабло в душе. Как он обмирал.
Горбачев договаривался с Рейганом о взаимодействии в борьбе против космической угрозы. Это было смешно и грустно, и я с презрением смотрел на Михаила Сергеевича.
И вдруг я вспомнил, как он кашлял. И понял, что он не кашлял, а плакал, сжимая маленькой рукой косяк двери. И я подумал, как ему сейчас плохо. Он конечно же знает, что я думаю теперь о нем, и о его литературных разговорах, и он думает, что я никогда не приду к этому кинотеатру. В первый раз ушел к Асель на два года, а теперь уйду навсегда. И в этом уже будет его вина. Подтвердились самые блядские и примитивные предположения людей, над которыми я посмеивался и которым никогда не верил. О, тупой ты. Надо сделать так, как будто ничего не было. И этот мальчик будет меня ждать, у Суходолова, наверное, не будет денег. Будут стоять вдвоем, и ждать, а мальчик не будет знать, кого они ждут. Он что-нибудь соврет, и в «Макдоналдс» уже не пойдут.
Я пил чай. Мимо ходил бодрый Димка и выщелкивал языком мелодию.
– Тебе вчера опять Кирилл звонил.
«Да, он просто обезумел, когда говорил: а ты че, бля? Че ты, бля»?
– Я говорил с ним, мы потеряли его, окончательно свихнулся на голубой тематике, любит сперму…
«В тот момент он уже не соображал, что делал и говорил».
– Знаешь, Анварка, видел в книжном портрет какого-то поэта в юности, Байрона, наверное, и надпись такая: «Уже одинок»…
«Да, надо будет пойти к этому кинотеатру. Ты доброе дело сделаешь. Чтобы он себя не казнил там, но. Еще под машину бросится. Да, пойду».
– А сколько сейчас время, Дим?
– Третий час.
«Успеваю».
– А что одиночество? Самое поэтическое состояние, бля.
«Как же все-таки сильно и беззащитно колотилось его сердце».
– Да, самое прекрасное божественное состояние, бля!
«Не может так колотиться сердце у конченого человека, факт».
– А сколько сейчас время, Дим… а, да, я уже спрашивал…
«Он знал, что может все разрушить одним движением, все наши братские и такие мужские разговоры двух понимающих литературу людей, двух неподкупных людей, может быть одних во всей Москве. Он именно этого и боялся, что я все не так пойму. Ебаное тело».
– Так хочется любви, Анварка! – вдруг сказал Димка и бессильно засмеялся.
С таким отчаянием он это сказал, и я очень хорошо его понял и почувствовал, и засмеялся вместе с ним.
– Да, Дим, точно… Так, а сколько сейчас время?
Был ослепительно солнечный день. Солнце утомляло лицо. Я стоял в тени возле парадного входа кинотеатра «Варшава» на «Войковской». Два парня дождались своих девушек и сразу стали другими. Еще один парень ждал девушку и держал розу бутоном вниз, чтобы ее лепестки не устали и не осыпались раньше времени. Еще одна девушка не выдержала и побежала к своему парню. А я ждал Сух од олова. Жалко, что проходит лето.
Я издалека увидел его. И потому, как осторожно он шел со своей вечной сумкой через плечо, я понял, что он не надеялся увидеть меня здесь, шел просто так, на всякий случай, убедиться, что меня нет, и в то же время, боясь, что меня нет. Я увидел, как он идет, понуро склонив голову, по привычке пряча свою сухую ручку, и обрадовался, что все-таки притащил себя сюда.
Мы поздоровались, как обычно. На его равнодушном лице ничего не было. И мне, наверное, было более неловко, чем ему. Хотелось пошутить.
– О, а почему Юки нет?!
– Что? Да-а, он так радовался, собирался, а его Канаева не пустила.
– Почему?
– Почему? – он косился на меня, но я знал, что на меня он сейчас не смотрит, не видит меня. – Да меня как будто черт за язык дернул, и я сказал, что ты с нами пойдешь, я тоже радовался. А она, как узнала, что ты с нами пойдешь, устроила скандал и не пустила Юку. Он плачет там.
– Дура она, что ли?!
– Я не ожидал от нее такой реакции, – он пожал плечиками. – Она считает тебя «голубым».
Он тихо и неразборчиво сказал что-то и кашлянул. Прокашлялся.
– Она, наверное, мне назло, – хрипло сказал он. – Она почему-то ненавидит, когда мы вместе.
– Все равно давайте сходим в «Макдоналдс», раз уж это…
Молча прошли через парк. Казалось, что листья шевелятся от жары. Я положил ладонь на макушку. Горячие, гладкие волосы. Вышли из парка, и я подумал, что также тихо мы сейчас разойдемся в разные стороны, боясь обернуться, ежась спиной, кривя лицо от стыда. Какой сейчас может быть «Макдоналдс»?
Еще жарче обрушилось солнце на открытом пространстве. В голове красная, жаркая, арбузная отупелость и тяжесть. Мне показалось, что у меня насморк.
Ослепительно блистают трамвайные рельсы, выгибаясь дугами на далеком бугре. Из сияющей пустоты выезжали половинки машин, потом к ним присоединялись другие половинки. Из сияющего клубка вдруг материализовались люди. Потом снова пропадали в слепо мельтешащем велосипедными спицами воздухе. Из-за бугра поднимались трамвайные рожки. Потом выскользнула, неожиданно проявилась и поплыла сбоку от них белая крыша, под которой пустота. Потом отдельно от крыши вытянулась, потянулась и резко выпрыгнула оторванная желтая половинка кузова. Весь трамвай, разложенный на три части, дрожал и плавился, будто на тряпочном экране, по которому провели рукой.
Мы осторожно ступили на трамвайные пути, я медленно повернул голову, посмотрел на Суходолова, на его лицо сбоку, на блистающие вдали дуги трамвайных путей, и что-то произошло… какая-то невидимая вспышка, нечто мелькнуло, переставилось между нами, я вздрогнул… И мы оба вышагнули из этой полосы, я все ещё слышал истеричный и насморочный трезвон трамвая. Я не знал, сколько прошло времени, и что это было. Но это случилось, и я оглянулся абсолютно другим человеком. Было прохладно. Промелькнула «скорая помощь», смешно, если б меня сбила «скорая помощь».
– Слушайте, я сейчас подумал, а зачем нам «Макдоналдс»? Я знаю одно кафе.
Он неуверенно пожал плечами.
– Вам там понравится! – засмеялся я.
– Да, я тоже думаю.
– Это французское кафе, – я снова засмеялся.
– Такой хороший у тебя этот смех.
Мне тоже понравилось, как я засмеялся. Я никогда раньше так не смеялся. Это был очень хороший смех.
Мы пошли в «Дели Франс», в котором я хотел посидеть с Полиной. Ей бы понравилось здесь. Было видно, что ему здесь нравится. И чувствовалось, что сейчас ему везде было бы хорошо. Как и мне. Он спокойно говорил, что Канаева и Мороков, как всегда, в августе уедут в Ялту, и будут жить у его матери Сани Михайловны, а он останется один в их квартире, и я тоже могу пожить у них до сентября.
– Я никогда не спрашиваю, где ты живешь, что ты делаешь, просто останется свободная комната, и ты можешь до сентября пАжить там, если хочешь. Ты же знаешь, мы там встречались с тобой. Там чисто и светло.
Я теперь знал, что он поднимает это «А», когда волнуется.
– Если бы ты знал, где я все это время жил, конечно, поживу!
Он радостно потер макушку.
– Это сахар, Алексей Серафимович.
– А я думал, это леденцы какие-то.
– Нет. Вот так отрываете и сыпете, все.
– Надо же, удобно – сахар из трубочки.
– Вы только с этими сливками аккуратнее.
– А что?
– Да, они как будто специально созданы для того, чтобы на штаны брызгать… о, у Вас получилось!
– Я сразу понял, как надо сделать.
– А у меня никогда не получается, я их боюсь.
– Можно я у тебя возьму сигаретку?
– Конечно, пожалуйста.
– Так, подымлю просто, такое кафе…
– Вы неправильно подкуриваете, – засмеялся я. – Нужно втягивать воздух через сигарету.
– А-а.
– Вот, тяните и подносите зажигалку, тогда подкурится.
– Так?
– Не надо так сильно тянуть! Давайте я. Вот, я сейчас зажгу, а вы тяните, – я засмеялся. – Ну тяните же!
Он курил, не затягиваясь, просто набирал полный рот дыма и выпускал обратно, смешно морщился и кривился. Я старался не обращать внимания на то, как неумело он курит, не нужно было смущать его. Ему казалось, что сигарета придает ему шарма. Он, наверное, совсем другим сейчас видел себя в этом кафе, высоким, стройным, с сигаретой в длинных пальцах.
– А давай пойдем на Поварскую, посмотрим на эту памятную доску, где Бунин жил? – сказал он, закашлялся и стукнул сигаретой о пепельницу, хотя пепла еще не нагорело. – Там еще эта надпись, не помню наизусть, – он посмотрел на сигарету, стряхнул ли он пепел.
– Я помню: «Как ни грустно в этом непонятном мире, он все же прекрасен и нам все-таки страстно хочется быть счастливыми и любить друг друга».
Восемнадцать
Деньги были на исходе. Однажды вечером позвонили. Трубку первым взял Димка. Я тоже взял трубку на своем аппарате, услышал голос Димки, а потом деловой, холодный голос Полины Дон.
– Извините, я могла бы поговорить с Анваром? – холодно спросила она.
– Привет, Полинка! – сказал я в свою трубку.
– Приве-ет, это ты?!
Это удивительно, насколько он был чужим и холодным, когда она говорила с Димкой, и насколько он изменился, стал теплым, нежным, родным и женственным, когда она услышала меня. У меня сжалось сердце от этого женского в ней и только для меня.
– Анвар, тут вот Игорь уезжает к себе, – сказала она и замолчала. – Это правда, Игорь? Ну, вот, он уже собирается, – она снова замолчала, я слышал ее дыхание. – Ты снова оставляешь меня одну, – она что-то говорила там, было еле слышно, видимо, она прикрыла трубку ладонью. – Анвар, короче, Игорь уезжает, а я могу завтра приехать к тебе!
– Приезжай, Полин. Давай встретимся на Петровско-Разумовской, я буду ждать тебя наверху, выход из первого вагона.
– Хорошо, – она снова что-то сказала в сторону. – Расскажи мне, как ты поживаешь, Анвар?
– А, в стиле той музыки, про которую я тебе рассказывал, – радовался я, и не хватало дыхания для голоса. – Отношусь к жизни, как суфий, и чувствую, что умру под забором неизбежно.
– Я не дам тебе умереть под забором, – сказала она. – Я у тебя есть.
Я весь вечер радовался. Шутил с Димкой, который не понимал моей радости. И мне было странно, что она говорила со мной при Игоре, это казалось какой-то ловушкой. Я стоял в своей комнате и вспоминал ее тело, ее «хохочущий» живот и то, как она стискивала зубы и спокойно предупреждала: «Я сейчас закричу», и никогда не кричала. Посмотрел на свой матрас и замер: «У меня же завтра на нём будет женщина!»
Ночью думал о ней, снова вспоминал ее тело, кончил и заснул.
Утром не знал, как часто это бывает в праздник, с чего начать: себя приводить в порядок, комнату или идти в магазин?
Димка болел. Я сходил в магазин, купил картошки, майонеза, большую курицу и литровую, пластиковую бутыль Джин&Тоника.
С дачи приехал Анатоль. Я разделал курицу, обмазал в майонезе и поставил в духовку на маленький огонь. Наводил порядок в комнате, разобрал постель на матрасе, подмел и вымыл полы, постелил на пол «ковры».
– Бабу ждешь, – Анатоль стоял в дверях и весело смотрел на меня.
– Жду, Анатоль, – радостно, как сообщнику, сказал я ему.
– Что ж, это дело хорошее, – вздохнул он.
– Деньги нужны, Анатоль? – засмеялся я.
Он вздохнул и склонил голову. Я дал ему червончик, оделся и поехал встречать ее. Димка, лежа в постели, читал «Энциклопедию анархиста», он посмотрел на меня поверх очков.
Купил в киоске баночку джин-тоника за 9.500 и жвачку. Пил в автобусе. Возле метро выбрал розу за 15.000. Ждал. Купил кофе и мясной буррито. Увижу ее и с ужасом скажу: «Там у меня уже курица горит!» Пил кофе. Повернулся. Она стояла, опершись локтем на турникет, и с манерным вызовом ждала, когда я, наконец, замечу ее. Меня поразила ее красота: пухлые, яркие губы, тяжелые гладкие волосы каре, льняное, просторное платье со шнуровкой и голые сильные ноги в легких сандалиях римских патрициев. Я смотрел на нее и с ужасом и жалостью вспомнил Надю и ту бомжиху. Я видел насколько она красивее их, и думал, как давно у меня не было красивой девушки, и как низко я пал и в какой барахтался грязи, и от этого влюбился в нее, и еще раз поразился ее красоте, от которой уже отвык. Я резко отставил недопитый кофе.
– Там же курица горит! – громко, на весь вестибюль, сказал я.
Она засмеялась своим тревожным смехом. Я поцеловал ее и почувствовал, что ЭТОГО мне уже не очень и хочется. Я с тревогой стал осознавать, что когда доходит до дела, то мне становится неинтересно, и нет особого желания, будто и здесь утрачен смысл. И от нее все еще пахло той бомжихой.
Она сказала, что не будет пить джин.
– Было у меня с ним знакомство, знаешь ли, – нервно сказала она. – Больше не хочется.
И мы купили по дороге «Хванчкару».
– Анвар, я же скоро уезжаю в Германию, – сказала она и оглянулась. – Я тебе не говорила?
– Нет… Ничего себе, в Германию!
– Расслабься, – усмехнулась она и оглянулась. – Еду туда на студенческую работу, буду на фабрике пряники в коробку упаковывать.
– Ну заработаешь там.
– Да, я тоже на это надеюсь, потому что я уже столько денег назанимала, что просто страшно. – Она внимательно посмотрела на парня у нашего дома. – Но уже все готово, осталось только фотоаппарат купить.
Она снова посмотрела на парня, и мне показалось, что внутри себя она облегченно вздохнула.
Курица не подгорела, я принес ее на противне из духовки и поставил на «ковер».
Пили: она – вино, я – джин-тоник. Зашел Димка.
– Познакомьтесь. Это девушка, которую я люблю, – сказал я. – А это парень, которого… который…
– Которого я люблю, – засмеялся Димка.
– Ну да, – засмеялся я.
Снова смотрели «Андеграунд».
– Он сейчас скажет: а завтра я угощу тебя обедом в ресторане «Русскому Цара», то есть «Русский царь», – снова переводил Димка.
Она слушала его и смеялась и смотрела на меня. Когда Димка уходил, мы целовались и сидели как ни в чем не бывало, когда он возвращался.
Выпили джин-тоник, выпили две бутылки «Хванчкары». Потом Димка ушел и вернулся с двумя литровыми пакетами какого-то дешевого красного вина.
И все это время я смотрел на нее, чувствовал ее и с наслаждением сознавал, что скоро у нас будет ЭТО, я всю свою твердость окуну в ее мягкость. И от этого хотелось быть добрым. Хотелось длить и отодвигать этот момент. Потом Димка пел: «А я милого узнаю, да по походке»… Прибежал Анатоль. Она испугалась его. Анатоль сидел на корточках у порога, влюблено слушал Димку, косился на Полину и подмигивал мне, когда она не видела.
– Дремлет притихший северный город, синее небо над головой. Что тебе снится, крейсер «Аврора», в час, когда утро встает над Невой… – пел Димка специально для Анатоля.
Читать бесплатно другие книги:
