Танжер Нагим Фарид
– Вот так, вот так, встаньте на колени. Повернитесь.
– Так?
Масляные, жирные руки скользили по коже. Вдруг с удивлением и разочарованием почувствовал узость бедер, жесткость, сухость и мужскую дряблость кожи. И от неожиданности сжал сильнее, желая добраться до женского, и снова удивился, что нет того женского.
Вино в бокале улавливало свет лампочки из туалета и зыбко дрожало серебристым плоским кругом. И снова колыхалось от моих движений. У меня было знание, что я делаю с ним то, о чем он всегда втайне мечтал. И чем сильнее он стонал и вырывался, тем резче и увереннее я входил в него, было мужское превосходство и насмешка, ты понимаешь сокровенное. Было приятно, что и эта замена доставляет удовольствие, и была благодарность за это.
– Мне хорошо… понравилось, – я услышал удивление в своих словах.
А потом это подступило снизу и удивляло, что так же, как и с женщиной. И приятно было изливаться на его спину, зная, что и ему это приятно.
Я повернулся в темноте и на долю секунды посмотрел в глаза всему человечеству, вдруг разом, полностью, всеохватно и до последнего грана понимая нашу земную жизнь, и сердце замерло перед пустотой.
Услышал радиоприемник, будто усиливший свою громкость.
– Вот ты меня отодрал, бля! – сказал он.
Я улыбнулся.
– Твоя сперма на мне… Сколько Анвариков я тебе мог нарожать, – говорил он, прижимаясь.
У него был уже другой, такой певучий голос, немного в нос. Я подвигал губами, проверяя улыбку на своем лице.
– Анварик, мы с тобой уедем в Крым, и нам уже не нужны будут эти люди, мы растворимся в нашем счастье, только ты не пропадай, мой Анварик-фонарик…
– Да, хорошо.
– Как же ты меня, бля, как суку какую-то, – он счастливо пел своим другим голосом немного в нос.
А я улыбался и широко раскрывал глаза. Порхала бабочка и от нее лунное сияние.
В комнате проступали из темноты полки, стол, шевелились стулья, вздрогнула вешалка, а флаг угас и померк. Угасла и свеча, расплывшись белой каменной лужицей.
Проснулся, тело просторно лежало на тахте. На кухне что-то шипело. Во всех бокалах, вазах, на всех металлических деталях дрожало солнце, паркет в центре сиял золотым шаром, где-то на кухне, видимо, двигалась открытая створка окна и двигала по комнате солнечный угол, и у меня было светлое чувство на душе. Он что-то жарил и был такой звук, будто на улице идет дождь.
На сияющем лаке паркета оставались прозрачные следы ступней.
Было особенно приятно не смущаться и не скрывать перед ним своего тела, знать, что оно несет в себе мучение и сладость для него.
– Доброе утро.
Он молча кивнул.
– Я хорошо выспался здесь.
Он снова кивнул.
– Кашу овсяную сварил, – еле слышно сказал он.
– О, хорошо.
– А потом еще и рис отварил, вдруг ты не захочешь кашу?
– Нормально, мне нравится каша.
Я увидел в небе шарик, посмотрел вниз – по аллее шли две женщины, пожилая и молодая, а в середине мальчуган. Он тер кулаком глаз, до меня донесся его плач. Пожилая толкнула молодую в плечо. Услышал смех молодой женщины, извиняющийся и в то же время насмешливый. Шарик высоко поднялся в небо, выше ласточек. От того, что долго смотрел на него, показалось, шарик взмахнул крыльями. Облака нежные, тонко белые.
– Шарик улетел.
Он промолчал.
Потом я мылся. С восторгом мыл свое тело в этой просторной ванной комнате, пахнущей летом, и с новой силой чувствовал в себе мужское.
Он заново разогрел кашу. Я сидел, ждал.
– Все болит, – тихо проговорил он, сел и сжал ладони меж колен. – Даже там, где сказать нельзя.
– А вы что, не будете есть?
– Что? А-а… нет, ты ешь, я уже перекусил… ешь…
– Вкусная каша. Овсянка же полезна, это настоящая клетчатка, она прочищает желудок от шлаков. Мне кто-то говорил, что ел ее по утрам и от гастрита вылечился.
– Тебе надо ложку оливкового масла выпить, оно полезное, бактерицидное даже, – сказал он. – Все болит, как будто разорвал…
Потом он лег отдохнуть и заснул. Я посмотрел телевизор, все передачи казались необычайно глупыми и ненужными людям. Вышел на жарко нагретый маленький балкон и закурил. Солнце лакировало стену и окна. Смотрел вниз на трамваи и людей с чувством превосходства и насмешки.
Вечером пошли погулять в парк Покровское-Стрешнево. На прудах купались люди. Было много собак.
Он молчал и вздыхал. Потом сорвал травинку и смотрел на нее.
– Удивительно, конечно.
Я смотрел на собаку с ее треугольной, словно бы механической мордой, с механическими глазками, с угадывающимися страшными зубами.
– Это самая страшная собака, – сказал я. – Питбультерьер. Собака новых русских. У нее сила сжатия челюстей двадцать атмосфер. Представляете? Она может перекусить руку взрослому мужчине.
– Боже мой, – громко вздохнул он, хотел сказать что-то еще и промолчал, а потом спохватился. – Да, я не расслышал, ты про новых русских говорил?
Я посматривал на купающихся и загорающих женщин, на их красиво и туго перетянутые купальниками тела. Прислушивался к себе. Как смешны женщины. Как смешно это их холодное равнодушие.
– А это доберман, она была полицейской собакой в дореволюционной Рос…
– Как удивительно, боже.
– …сии, да. У нее очень острые зубы. Ей дают в зубы толстый журнал, а потом дергают, и ее зубы рвут журнал на полосы, представляете?
– Боже мой, как удивительна жизнь.
– Да-а, удивительно. Что?
– Ничего.
– Я думал, ты что-то спросил, Анвар.
Ночью, когда я ткнулся туда, он вскрикнул.
– Ты мне там всю губу разорвал, – сказал он и выругался, это у него получалось смешно и жалостно.
Я понял уже, что он ругается непроизвольно, от смущения. Но меня все равно коробило это.
– Давайте вот так тогда…
– Да-да, сейчас принесу.
У него дрожали руки, и он залил маслом паркет. Долго и увлеченно затирал, а потом замер, не зная, что делать дальше. Я притянул его к себе.
– Нет, я не могу… он в тебе? Я как будто тебя насилую, он там или нет?
Я чувствовал его в себе, и было такое холодное ощущение, как будто хочешь в туалет.
– Нет, я лучше не буду, блядь на хуй… он в тебе?
– Да-да, во мне.
«Смешно… ноги устают… руками держи под коленкой. Значит, у женщин они тоже устают?»
И вдруг я услышал голос своего отца. От боли я вскрикнул и в своем голосе узнал его интонации, как если бы это он лежал, задрав ноги, на диване в чужой квартире в год 850-летия Москвы, а Суходолов резко и недоуменно вошел бы в него.
«Удивительно, эта интонация была у него в голосе, когда он кричал на корову, которая не хотела идти в сарай, на глупых баранов или на собаку, которая вдруг погналась за петухом».
И я увидел, как он замер на нашем заднем дворе, в фуфайке и кирзовых сапогах.
«Устают ноги… У меня золотистые длинные волосы, у меня полная, колыхающаяся в такт движениям грудь, выпуклая пушистая задница, вот такие бедра и тонкая талия – очень крутой переход, мне хорошо, да. Нет, он точно не кончит, он потом захочет… ох ты, как глубоко… чтобы и я его тоже».
– Так, подождите, я задом встану, ноги устали.
«Весь там почти… у меня глубоко изогнут стан, роскошно выставленные ягодицы… не так больно, когда дрочишь… у меня округлые нежные белые смуглые страстно расставленные бедра… нет, не встанет он у тебя. Странно, что вялый, какой-то особенно маленький… Женщинам также больно, когда клитор не возбудился… Аселька спит, наверное, уже… ого, как будто в печень ткнул… сколько там сейчас время в Алмате? Лежит там сейчас одна в темноте, расставив свои колени…»
– Любимый, единственный мой Анварик-фонарик.
«О, Аселька, как мне хорошо с тобой…»
Асель лежит на диване, расставив колени, лаская ладонью меж ними, и смотрит, приподняв голову вперед: «Как я скучала, Анвар, когда же ты войдешь в меня, я вся раскрыта перед тобой, о, хорошо, любимый мой, сожми меня, как тогда!»
«Как сладко ты сидишь на нём и сжимаешь его в своей глубине»…
«Да»?
А в Германии, наверное, утро, и Полинка ворочает своей рыхлой задницей, смеется своим смехом… Смеющаяся Полина в косынке, на немецкой фабрике. Замирает, распахивает халат и стонет: «Да, да, Анвар!»
– Как хорошо… как хорошо… мой… мой… Анварик…
«Полинка, как тогда, когда она сидела на нем между моих коленей боком, держалась за коленку и двигалась… ох какая сладкая у нее пасть, как она утягивает, облегает и лелеет его. Как колышется ее тело… как я всегда нечаянно ударял плечом в Аселькину челюсть… прижимался к ней и чувствовал упругие круги ее грудей».
– О, как я тебя люблю, мой… мой… мой… Анварик… тебе не больно?
«Даже на эту и Асельку не встает»…
– Я не больно тебе делаю?
«Замолчи! Когда говорят на ухо во время этого, невозможно сосредоточиться. И Аселька, наверное, злилась, когда я, захлебываясь от чувств, шептал ей на ухо во время этого всякую херню? А нужно было давать ей тишину. И Полинка тоже. А она и говорила мне: замолчи! Да, теперь ясно, что нужно молчать, у них же свои там идут фантазии… Как же хорошо отсасывала та проститутка Яна, и не видно было ее лицо и его за волосами. И какие же у нее были эти губы, и этот сладкий свежий запах. Как ей было больно, когда Герман ее сзади, и она от этого сильнее сжимала мой член и скользила своей грудью по моим ребрам. Вы думаете, это вы меня трахнули… не надо об этом… И красивый широкий промежуток между ногами был, когда она их расставила, и я сзади, и он прямо расправился в ней, о, как бы я ее сейчас выебал».
Интересно, значит, если женщине больно или уже надоел секс, то она массирует клитор, как бы услащая боль от мужчины, перебивая её.
– Ох, Анварик, я щас кончу, бля, прямо в тебя…
«Ох, Яна, Яна, какие у тебя губы».
– Ан-ва-рррри… у-у-ух, ой, бля… ох, еб твою мать… о-о-о…
«Еще, еще чуть-чуть, не вынимай. Бля-а, как напрягся, так что тот внутри сжался. Ой, ббб… У-у-у. Янка».
Я чувствовал, как тяжело провернулась и ударилась об ствол его члена простата, и в моем, дребезжащем от напряжения члене взорвались рубины и посыпались в невидимый рот проститутки Яны.
– Что мне для тебя сделать?! Я все тебе сделаю, я все тебе отдам, я так благодарен тебе. Я завещаю тебе свою квартиру в Ялте.
«Так и не подарил Полинке фотоаппарат, даже не проводил ее… Какая липкая и кислая у него слюна. Странно, это какой-то закон, что мужчина чувствует себя во время секса виноватым и должным, будто чувствует что-то».
– Боже мой, Анвар, как я благодарен богу, что встретил тебя.
Он крепко обнял меня.
– В своих онанистских занятиях я кричал: Анвар, Анвар. Я вспоминал и думал о тебе все два года. Я вымолил тебя у бога и даже не верю, что это ты… Ты не обиделся? Тебе не больно. Я не люблю так. Мне не нужно этого.
– Нет, мне хорошо.
Было приятное женское чувство измученности, необычной раскрытости и заполненности, разделенности пополам и успокоения, будто мною и им исполнена миссия. С наслаждением чувствовал свое тело чьим-то, что его кто-то видит, хочет и ласкает, может перевернуть и грубо использовать его.
Было удивительно, что могу протянуть руку, сжать. Протянул и сжал, как я всегда хотел, чтобы сжимали мне.
«Довольно-таки большой и какой-то плоский, не такой, как у тебя». Я протягивал руку, сжимал его, а лицевые мышцы автоматически меняли мой облик, придавая глазам женское испуганно-начальственное и собственническое умиление и этот мягкий неизбежно блядский свет. Это было невозможное сочетание мягкости, округлости и твердости. Возникло постыдно-родственное чувство отцовскости и материнскости одновременно. Во всей вселенной ты вдруг нащупал что-то невозможно тайное и главное между собой и миром. Я с наслаждением и особой силой женщины чувствовал сейчас, что плоть – моя душа.
– Как красиво и гордо развевается этот флаг.
– Ага. Это флаг нашей любви.
– Да.
– Пойдемте, барон, допьем наше вино.
– Пойдем.
– Я сейчас принесу сыр и бокалы.
Было невероятно приятно сидеть полуголым на ночном балкончике.
– За тебя, Анвар! Мы уедем с тобой в Ялту, скроемся от всех этих людей, ты будешь выбегать из моря, а я укутаю тебя простыней, как своего ребенка.
Мы стукнулись тяжелым стеклом. Приятная холодная горечь вина на гортани. Я курил и смотрел на город далеко вниз. Мне было радостно, что Серафимычу хорошо со мной, что я для него – праздник. В ночной тишине тяжело вздыхали и длинно скрипели тормозами большие грузовики. Разносилось эхо. Одновременно вспыхивали по всему городу светофоры – красным, желтым, зеленым. Виден черный провал парка, а в небе редкие звезды.
Двадцать
В вагоне метро меж людских ног каталась пивная бутылка. Она блестела, отражая свет ламп и своим хаотичным, бездумным движением как-то объединяла людей. Чтобы не чувствовать этого, они старались не обращать на нее внимания, не шевелить ногами и сидели еще более чужие друг другу. Бутылка уткнулась в носок туфельки, и девушка замерла, видно было, что она уже не может читать свою книжку, что нога ее немеет. Вагон дернулся, тормозил на станции, бутылка дернулась, покатилась в обратную сторону и стукнулась об мой ботинок. Вагон тронулся, она вздрогнула и снова откатилась к туфельке той девушки. Я непроизвольно усмехнулся. Потом, когда электричка притормозила в тоннеле, бутылка развернулась и по старой линии прикатилась ко мне. Я увидел, что девушка улыбается и, пряча от меня невольную, нежеланную улыбку, отворачивает лицо. На следующей остановке бутылка по чуть измененной линии подкатилась к другой её туфельке. Я проследил за нею, и мы с девушкой одновременно улыбнулись друг другу, будто между нами бегал дурашливый и знакомый нам щенок, и также отвернулись каждый в свою сторону. Но, даже глядя в разные стороны, мы теперь видели и чувствовали друг друга, словно появилось обязательство между нами. И я мучился, что мы можем выйти на одной станции, и нам, может быть, придется идти в одном направлении. Мне будет неловко идти следом за нею и еще более неловко обогнать ее молча, и уйти, обрывая и комкая что-то в душе, думая о каком-то следующем разе, нужно будет как-то заговорить, как-то отметить эту смешную бутылку и, наверное, провести с этой девушкой всю свою жизнь. Девушка вышла раньше и, напоследок, улыбнулась бутылке, которая каталась теперь между мною и пустым местом.
И вдруг это взблеснуло рядом со мной. Я увидел её боковым зрением. Чьи-то женские бровь, глаз, скулы. На долю секунды некрасивый профиль вспыхнул в воздухе между двумя дверьми. Челка, серые глаза, некрасивое лицо и стройная фигура. Она в длинном облегающем платье защитного цвета, на ногах высокие ботинки военного образца. Я узнал и понял её, эта женщина имела прямое ко мне отношение, она была я. Мне показали её. В душе застыло тяжелое ощущение постыдной родственности и тревожного страха. Её лицо также блестело в воздухе, но теперь только в моей памяти, а потом я уже сам почувствовал ее большую, упругую, с твердыми сосками грудь, большие бедра, ее по-женски полный зад и то, как напрягается ее клитор в моем члене. Фигура у нее была красивая. Мне стыдно было дать ей какое-то имя, известное хотя бы мне одному, нет. Её мгновенно взблеснувший профиль оттиснулся в моей глазной памяти. Она, родившаяся вместе со мной, теперь выдала и обозначила себя, и во мне поселилось недоуменное и равнодушное знание нашего тайного и вечного сожительства. Это она прорывалась из меня иногда громким женским смехом, которому даже я сам удивлялся. Это она выбирала для меня друзей, и потому я не мог объяснить себе опасной дружбы с некоторыми из них. Они ей, видимо, нравились. Это она задерживала мой взгляд на красивых юношах в транспорте, и мне становилось неловко, и я равнодушно продолжал смотреть сквозь них. Это ей могла быть неприятна Асель и все ее слишком женское. Я поднялся, уже ясно чувствуя и неся ее в себе, она смотрела из моих глаз. Поправила шнурок ботинка и одернула платье.
«Привет, чувак».
Заехал на «Байкал». Никого за звонком. Покурил, надеясь дождаться Димки. Пришлось лезть через балкон. Собрал кое-какие пожитки, взял свои лакированные туфли, сложил в пакет. Так же вылез через балкон.
На «Войковской», прямо на трамвайных путях меня остановили менты.
Мне было уже все равно. Они вызвали патрульную машину. Поехали. Смотрел на солнечный свет из-за решетки. Отделение было рядом с кинотеатром «Варшава».
Сидел в «обезьяннике» за обычной, сваренной из арматуры решеткой. Пакет остался у дежурного.
Мимо прошел милиционер.
– Ты, казел, отдай мои сигареты! – вдруг завопила бомжиха рядом со мной.
– Я щас так дам, что у тебя «давалка» отвалится, – усмехнувшись, сказал он и замахнулся дубинкой.
Просидел час. Читал вырезанные на скамье надписи тех, кто здесь был. С грустью и насмешкой над собой, вспоминал Асель.
«Деньги ненавидят меня, просто с каким-то наслаждением кончаются, и мои карманы свободно и радостно вздыхают, даже кошелька нет».
Привели еще одного человека, чисто, с иголочки одетый кавказец, он брезгливо смотрел на бомжиху, морщился и цыкал языком, когда она орала.
– Кто Бегичев? – спросил дежурный.
– Я.
– Бегичев, в компьютере пробито, что ты отбыл на постоянное место жительства в Алмату.
– У меня российская прописка, я россиянин. Я к жене уезжал.
– Значит, будем высылать назад к жене… О, захвати одного к Сурикову на Казанский, – остановил он кого-то там за углом.
– Некуда, некуда мне их сажать.
Я устало усмехнулся.
– Я россиянин, товарищ майор, а жена в Алмате живет.
Он сидел за пультом, склонив голову, и я понял, что он не знает, что со мной делать. Потом он отпустил меня на полчаса. Я снова поехал домой. Никого не было. Залез через балкон и раскопал в своей коробке паспорт. Сидел в тишине и оглядывался. Вдруг зазвонил телефон, я вздрогнул от неожиданности и засмеялся.
– Анвар, голубчик, это ты?! – вскрикнула Нелли.
От злости я чуть не выронил трубку, но у нее был странный голос.
– Анвар, меня теперь могут убить…
И я услышал, что она плачет.
– А что такое, Нелли, подожди-подожди?
– Юра попросил занять денег у Волкадаева под журнал, и я заняла, он сказал, что в четверг отдаст… Волкадаев, который «Кобра – Зет». И вот Юры нет нигде, а уже пятница, я уже всем звоню, на всякий случай, извини, Анвар, я автоматически твой номер набрала, даже не поняла куда звоню, извини…
– А много денег?
– Пятьдесят тысяч долларов, вот такая, не очень толстая пачка, оказывается, извини, Анвар…
– Нелли, может тебе скрыться? У нас можно… в Ялте можно.
– Пока, извини, – она положила трубку.
Я послушал гудки и долго вспоминал, что я здесь делаю? Страшно заболел зуб. Нашел у Анатоля чекушку водки, но вспомнил, куда сейчас еду, и решил терпеть. Вспомнил это и тут же забыл о Нелли. Ехал в каком-то тумане.
Майор сказал, что с меня, как с россиянина, штраф 10 тысяч рублей. Денег не было. Я снова отпросился и побежал к Алексею Серафимовичу. Было даже радостно, что у меня все так непутево, что я такой некультяпистый. Я не ожидал, что он так сильно испугается. Трясущимися руками он расстегнул кошелек и вынул деньги.
– Возьми, возьми все.
– Надо только десять тысяч.
– Боже, какой ужас, я с тобой пойду, какой ужас, я буду тебя ждать, я не оставлю тебя.
Шли уже в темноте, и он обгонял меня. Я поднялся на крыльцо отделения и видел, как он сжимает кулачки. Отдал майору деньги. Он выписал квитанцию.
Было очень плохо. Лежал, не раздеваясь, как настоящий бомж, скрючивался. Не хотелось жить. Наверное, что-то вроде «месячных». Он принес какую-то сильную израильскую таблетку, и боялся что-либо сказать. Ушел, я слышал, как он ходит из конца в конец длинного коридора и вздыхает. Проглотил таблетку и ужаснулся тому, что потерял всякий жизненный смысл. Вспомнил Нелли и снова ужаснулся потери смысла. Он ускользал из каждого воспоминания, вымывался из всех слайдов примитивного диафильма моей жизни.
Я снова услышал его длинный вздох и позвал к себе.
– Я там, там лягу, чтобы не раздражать твою боль, – шептал он.
Оттого, что он был такой уродливый, было особенно жалко его и особенно приятно любить. Необычные, чужие, ЕЕ мысли, чувства, движения и некое телесное знание, что все это его такое липкое сообщает мне жизнь, подпитывает меня.
Из тех, далеких моих лет пел японский магнитофон на полу. Вспоминал свои юношеские любови, и было грустно и жалко всего несостоявшегося, несбывшегося, чистого и потерянного.
Ночью он меня окликнул: «Анвар!»
– Что? Что, Алексей Серафимович? – спросил я.
Он спал, и я понял, что мне это приснилось. Лежал и смотрел на него, на тонкую, вздрагивающую руку мальчика на моем бедре.
Они наступали. Далекий гул канонады. Потом ближе. Что-то обрушилось. Бегает Витька Балаев, другие мои одноклассники. Из соседней двери вышла беременная Аселька. Попросила закурить. Я страшно возмутился. Задохнулся, а потом понял, что она не соображает, она снова забыла, что беременна. Она послушала меня. Замерла, посмотрела в сторону гула, а потом прилегла на носилки на колесиках. А я видел, что уже давно пора отступать, и не знал, как ей сказать об этом. И от страха близкой смерти тоже лег и прижался к ней, почувствовав ее большой жесткий живот с вывернутым пупком. Мне стало хорошо. За окном снег и война. Все отступили и бросили нас. Скоро сюда ворвутся враги и примут нас за мертвых. А мы лежали, прижавшись друг к другу, и я щупал, разминал пальцами её большой и вялый член.
Двадцать один
Снял с карточки деньги. В магазине решил померить джинсы, чтобы просто посмотреть на себя в этих джинсах «Левис», серых и бархатистых, как мышиная шкурка. Одел и почувствовал их своими, не выдержал и купил. У меня с ними начнется новая жизнь, с девушкой познакомлюсь. Отложил часть денег для Димки, и купил Суходолову бритвенный станок «Жиллет».
В сиреневом летнем вечере я брёл от метро «Тверская» к метро «Маяковская». Прошел мимо каменных львов, похожих на лягушек, возле Музея революции. Во дворе музея броневик, с которого вроде бы выступал Ленин, и железный фонарный столб 1905 года с дырой от снаряда. Машины обгоняли меня, а потом я догонял их, застывших в пробке, потом они снова обгоняли меня. Я любил эту дорогу, мне всегда казалось, что я встречу здесь новых друзей. Никого не встретил, было особенно пусто на душе оттого, что так много людей вокруг. Их громкие разговоры, новые жесты, оживленная радость, все слишком, потому что радость была фальшивой, вымученной, и за ней таился страх неминуемого наказания и вечное ожидание того, что все это скоро кончится.
Я дошел до «Маяковской» и вернулся назад к «Русскому бистро». Серафимыча не было. Я считал в уме, чтобы досчитать до тридцати, как всегда, и уйти. Досчитал до ста, потом снова до тридцати. Его не было.
«Может, он и вправду попал под машину, слепой дурак?!»
Я зашел в кафе, взял синтетическую медовуху, пил и смотрел в большое, во всю стену окно.
«Может быть, его сбила та иномарка, про которую я только что подумал? Почему не купит очки?! А потому что он хочет казаться молодым и красивым. И да, в очках сильнее будет видно, что он косой, да, точно. Ну и что, зато под машину не попал бы!»
Он ходил возле окна с большой сумкой и подслеповато всматривался в проходящих мимо парней, заходил вперед и всматривался.
– Привет, это я. Вот, вот я, – громко сказал я, вставая перед ним.
– А-а, – сказал он равнодушно.
– А ты чего с такой сумкой?
– Да так…
– Может, зайдем сюда?
– Я не хочу, – брезгливо сказал он.
– А что тогда?
– Не знаю, пойдем вон туда отойдем.
– Пойдем, – сказал я и закурил.
В какой-то момент увидел его лицо, его плешь среди длинных серо-седых волос, и стало омерзительно, страшно. Почти ненавидел его.
– Что случилось, Алексей Серафимович? Вы можете сказать?
Он нервно обогнал меня, будто хотел уйти совсем, дошел быстро до маленькой ограды в Мамоновском переулке, быстро поставил сумку, просто ткнул ее в землю, вздохнул прерывисто, как долго плакавший ребенок, сел на ограду.
– Они меня выгнали! – некрасиво, истерично сказал он. – Выбросили на улицу!
– И чего? – спросил я. «Он сам так всегда спрашивал».
– Ничего, ничего особенного. О, какой же я беспробудный мудак! Мечтатель, я – магнитофон «Романтик». Я… что уж теперь говорить.
– Ну и что, все равно скоро в Ялту уедем, хули они нам?
– Мороков двадцать лет жил у нас с Саней Михайловной.
– Да, я знаю…
– Они так всегда дрались со своим братом Толькой, я думал, они убьют друг друга. Толька бил его головой об асфальт, а я подставлял под его затылок свои руки, – он вытянул передо мной свои ладони, одну большую мужскую, а другую мальчишескую. – Я думал, он убьет его, у меня все руки были в крови. Толик, Толик, что ты делаешь?!
– А чего это они, вот так выгнали? Что случилось хоть?
– Это она, Канаева, это она его подговорила, они уже заранее спланировали это, она еще в поезде накрутила его, и он…
– Ну ладно, ладно, Алексей Серафимович, – я смотрел на его скрюченное тельце, улыбался и оглядывался на прохожих.
– Они не успели войти, и сразу все началось, она еще прочитала мое письмо, где я написал, что Баранова хочет устроить меня на работу, она прочитала, и вот с такой рожей аж вывалилась из туалета. Вова, ты знаешь, что он за нашей спиной договаривается с нашими врагами, он предатель, он предатель, Вова. Мне только Юку жалко, он один пожалел меня в этой семье, я видел, что ему жалко меня. Все там осталось: книги, моя любимая английская чашка, только трусы и носки собрал, вот, под жопу лет, оказался на улице.
– Закурите…
Он взял сигарету и просто мял ее в руке, как успокоительное средство.
– Как мы теперь с тобой будем жить? Не бросай меня, Анвар?
– Не брошу.
– Он кричал, что я испортил тем маслом паркет. Это он, который, фу…
Он искрошил всю сигарету на землю и недоуменно смотрел вниз.
– Всё, мне надо успокоиться, как баба, все, это можно было предположить, все…
– Да.
– Я спокоен, мне все равно.
Из офиса вышел охранник и хмуро закурил.
– Что, мешаем? – иронично сказал Суходолов. – Мы вам мешаем, да? Вы думаете, что нас можно вот так, как мусор какой-то, да?! Я не уйду, Анвар, я здесь буду сидеть!
– Пошли, пошли, – сказал я, подмигивая надувающемуся охраннику.
– Где здесь написано, что тут нельзя сидеть?! Это что – Тауэр?!
– Пошли же…
– Скоты! Кто они такие?! Кто им дал право устанавливать свои правила здесь?! Понастроили здесь свои бессмысленные офисы!
Читать бесплатно другие книги:
