Танжер Нагим Фарид
Я взял его сумку, в которой звякала кружка, пошли вниз по Тверской.
Когда переходили через дорогу на Пушкинской, он держался за мой рукав. Потом он звонил полковнику из телефона-автомата, потом еще раз звонил возле Центрального телеграфа, чтобы пожить у него. И пьяный полковник сказал, что у него сейчас баба, и он не может его принять. Так всегда, все одно к одному.
Он потер волосы и пошел вперед, будто у него была цель. Потом пошел очень медленно.
– Почему мне всегда так не везет? Даже мать не могла меня нормально родить.
– Ладно. Можно будет попробовать вдвоем снимать квартиру, – говорил я и не верил в свои слова.
Было видно, что и он не верит тоже.
– Почему?! – сказал он и остановился.
Потер волосы и снова побежал. Потом он долго стоял возле освещенного киоска, бессмысленно глядя в витрину.
– Принцесса Диана погибла, по радио передали. Так жалко ее, она так мне нравилась.
– Может, это «Молоко грешницы» купим?
– Давай… Такая слабая нить чужих телефонов связывает в Москве двух бездомных, – шептал он вслед своим мыслям. – Анвар, я на всякий случай твой деревенский адрес запишу. Я больше не хочу тебя терять, не пропадай, а, Анварик?
– Не пропаду. Алексей Серафимович, давайте купим «Молоко грешницы» и поедем к нам на квартиру.
– Я не могу, не могу, Анвар, я лучше на вокзале переночую.
– Там нет никого, хозяева на даче, а Димка, это мой сосед, он, наверное, домой уехал, перед осенью.
– Да?
– Да, там точно никого нет.
– Я сам куплю вино, Анвар. Давай, вот то «Токайское» купим в Елисеевском? Я его еще в Советском Союзе пил. Его и Вовка любил… фу, боже мой, боже мой, какой я беспробудный мудак!
– Давайте, оно легкое, приятное. От «Массандры» тоже устаешь.
Когда я полез с лестничной площадки на наш балкон, он потянулся за мной.
– Куда вы? – шептал я.
– Я с тобой, я тебя поддержу.
– Не надо. Я залезу и открою вам дверь.
– Я сейчас спущусь и встану внизу, чтобы поймать тебя, если что.
– Да уж, Вы поймаете, Алексей Серафимович.
– Я боюсь.
– Не бойтесь! Я сто раз уже лазил.
– А где же ключи?
– Утонули, а они кованые какие-то, никто не берется дубликат делать, проще замок сменить… я полез, а то нас заметят.
– Я буду ловить тебя.
Он стоял внизу, широко раскрыв руки, глядя вверх.
Я пролез, прошел в темноте и открыл дверь.
– Где вы там?
Он так и стоял, широко раскрыв руки, глядя вверх.
– Я здесь, идите сюда, – тихо засмеялся я.
Пили в моей комнате.
– Вы замечали, что когда открываешь вино, то вокруг горлышка мелкие такие мошки вьются, даже зимой? Всегда вьются.
– Да-а.
– Знаете, кто это?
– Мошки-алкоголики, вероятно?
– Это духи вина.
– Я, на самом деле, не вижу, про кого ты говоришь, Анвар.
Я хотел сказать ему про очки или про линзы хотя бы и не стал. Ладно.
Ночью проснулся от его кашля. Он не захотел спать в другой комнате и лежал на матрасе, приткнувшись к стене. Он тихо, чтобы не разбудить меня, плакал, шмыгал носом и снова плакал. Я хотел хоть как-то успокоить его, но не находил слов и притворялся спящим.
– Анвар?
– Да.
– У меня аллергия на пыль, я задыхаюсь.
– А-а.
– Поедем в Ялту, Анварик-фонарик, там будем вместе с тобой, я буду покупать тебе фрукты и показывать дворцы, ты будешь выбегать из моря, а я буду укутывать тебя простыней, как своего самого любимого ребенка.
Двадцать два
ту-дум-тудум
ту-дум-ту-дум
ай… офе… реты… кол ад…
чай, кофе, пиво, сигареты…
Здесь желает кто-нибудь?
– Постель уже выдают. Ты будешь брать?
– Ну а как, нельзя не брать.
– Дорого, конечно. Сюда когда ехала, была одна цена, сейчас уже другая.
– А они как в рублях или в гривнах берут?
– И так и так можно, в пересчете если.
– А-а, у Вас загранпаспорт.
– А-а, ла-адно!
…………………………
Так странно было в этом баре.
– Странно, что здесь одни парни.
Кирилл все вздыхал и будто бы ждал кого-то еще.
– Анвар, что такое «заматерел»?
– С мужчиной это происходит обычно после женитьбы. Женщина что-то такое выделяет – мужчина становится мягким, более женственным, что ли… А что?
– Мне кажется, ты заматерел.
– Да? Хм. Я бросил курить, поэтому, наверное.
– От этого сразу полнеют.
Открылась дверь, и все, кто был в баре, обернулись.
– Я потерял смысл жизни, Кир. В Ялту поеду.
– Думаешь, ты его в Ялте найдешь?
– Не знаю, вряд ли.
Выпили, вернее пил я один. И снова все разом оглянулись на дверь, чтобы посмотреть, кто пришел, и оживились ненадолго.
И я тогда понял, чего они ждут, чего я жду вместе с ними. Мы ждали, что откроется дверь, и вместе с влажным воздухом донесется тяжелое дыхание океана, а в черном проеме будут колебаться и вытягиваться огни прекрасного города, а потом увидим красивых, свободных и загорелых моряков, которые пришли к нам.
Ночью меня разбудил таможенник. Я дал ему свой паспорт. Он начал его листать. Остановился. Дальше листает.
«Какой загранпаспорт?» И отдал его мне. Потом подошел к женщине. Она долго рылась в сумке, ища паспорт.
Махнул он рукой и ушел, не стал ждать.
…………………………
– Всё, Анвар, проехали! Я так боялся, ведь у тебя там нет прописки! – сказал Суходолов, и я увидел его лицо, светящееся в темноте с нижней полки.
– Я уже и двадцать долларов приготовил для взятки! Вот. – Захлебываясь от радости, шептал он.
– Не-ет, это украинская, я молился, чтобы пронесло, слава богу!
ту-дум-ту-дум ту-дум-ту дум ту-дум-ту-дум ту-дум
…………………………
Хамски пьяный, я валялся на верхней полке, а он всю ночь трясся за меня и с ужасом ждал таможенников.
– А я думал, что это русская таможня.
По вагону пробегали световые полосы. Я свесил голову. Его глаза радостно и выпукло взблескивали в темноте. Хотелось подшутить над ним. Изобразить какой-нибудь припадок.
Тишина. Звонко-пустой стук молоточка внизу, подо мною. Потом уже вдалеке. Еще дальше. В проходе валяется обувь. Чья-то голая ступня свешивается. И этот приятный страх в душе, когда куришь в тамбуре.
…………………………
И вдруг в этом громко вспухающем шуме прибоя, будто напоминающем о себе, и в его борьбе с берегом, находишь сочувствие к своей борьбе за жизнь, что-то родственное. И длинный всасывающий звук его отступления.
– Сдается мне, что вода холодная все-таки.
– Да ничего она не холодная, она в самый раз сейчас.
– Да? А вы чего не купаетесь?
– Да я… что я… ты купайся…
– Сначала энергетического напитка выпьем, а то холодно все-таки.
– Да ничего не холодно, ты даже не попробовал.
Волна набегала, приподнималась, заворачивалась и стекленела, чуть приоткрывая прибрежное дно. А потом отступала с журчащим, картавым звуком струясь по гальке и шевеля ее.
– Такой звук, как будто горло кто-то полощет.
– Иди, купайся, Степной барон.
Своей тонкой ручкой он теребил сумку. Он так хотел, чтобы я радовался, как всякий человек, который что-то дарит, открывает новое для другого.
Галька была холодной, а вода еще холоднее. Приятно было вдавливать ступни в мокрый песок, крутить ими, шевелить пальцами. Прибой пошатывал меня, нужно было стараться, чтобы удерживать равновесие. Как-то сами собой приподнялись плечи и руки сжались в кулаки. Я оглянулся – он, улыбаясь своим мыслям, осторожно вынимал из сумки простынь. Я поплыл, и через какое-то время кожа перестала чувствовать холод. Вода была тяжелой, сопротивляющейся, со странным горьким вкусом. Я нырнул и головой почувствовал, что вода все-таки очень холодная.
Он оглядывался и то разворачивал, то сворачивал простынь. Пошел с нею мне навстречу, заранее радуясь и предвкушая, как укутает меня. Но по лестнице спускались два мужика в плавках, тапках и с барсетками в руках. Они как-то особенно громко говорили по-украински. И он смутился, скомкал и прижал простынь к груди, а потом пошел за мною. Я сам взял у него простынь и вытерся ею. Он смотрел в сторону.
– Боже, какие идиоты… Специально так громко разговаривают, чтобы еще раз показать, что Крым принадлежит им… Наше, наше… А он никому не принадлежит.
– Мне так легко стало после воды.
– Вот, я же говорил тебе!
– Я даже не ожидал.
– Вот, и не холодная, ведь не холодная же?
– Да, только кажется, хорошо, что вы меня уговорили… боже мой!
– Что?
– Слушайте, только сейчас понял – я же сегодня первый раз в жизни искупался в море, представляете?! Блин, как же я забыл, надо было это как-то особенно так…
– Ну да, наверное, нужно было, чтоб оркестр здесь играл туш, а ты по красной дорожке спускался к морю?
– Ну, что-то хочется, хоть выпить за это энергетического напитка.
Он быстро разлил вино в розовые пластиковые стаканчики. Красное вино казалось черным и шершавым. Тело высыхало и согревалось.
– За то, что Степной барон сегодня первый раз в жизни омылся в морских водах. Я так рад, что тебе понравилось, за тебя… и все.
Когда мы замолкали, было слышно прибой. Он шумел то тихо, то громко. То близко от нас, то смещаясь в сторону, и он мог удлиняться, укорачиваться в своих вздохах. Волны выплескивали из глубин и улавливали солнце из-за гор позади нас, от этого море казалось пыльным. Это невероятное, невыразимо живое и переменчивое море, мучительно тревожило душу. Вот я выпил, теперь я закурю. Вот я выкурил сигарету, а что дальше, что мне еще сделать, чтобы почувствовать жизнь?! Вот мои голые, подсохшие от морской соли ступни на гальке, рядом уставшие московские туфли. Вот я снова слышу прибой и мне страшно, что он не устает в своем однообразном, неумолчном движении, уже который век. Вот я снова слышу шум прибоя и крики чаек и киваю головой каким-то грустным словам Сух од олова. А ведь я в Ялте, да, это я в Ялте, так странно. 15 сентября, сегодня первый раз в жизни искупался в море, и мне не понравилось. Лежа в заснеженной Алмате, я думал, как растворюсь в его мягких объятиях, сам обниму его и закричу от счастья, но только устал от встречных морщинистых волн и своих бессмысленных движений в пустоте воды и замерз.
– А вода не соленая, а горькая… и запах какой-то.
– Иодом пахнет, это очень полезно…
Жидкими зеркалами колеблются, перетекают, бесконечно разбегаются на одном и том же месте волны. Особенно серебрится у горизонта, а небо глухое, ватно-серое. Море дышит, взблескивает нежно, свежо, словно тело, с которого только что сняли кожу. Море блестело, как клитор.
Потом мы долго поднимались к Ливадийскому дворцу. Вдоль тропинок стояли старые, советские еще таблички с указанием, сколько пройдено метров. Море шумело все глуше и ниже. Наверху было теплее, воздух казался стеклянным, и пахло нагретой солнцем хвоей.
На боковой тропинке появились люди.
– Вова, а это?
– Дуб.
– А то?
– Пиния.
– А ему сколько лет, Вов?
Мы обогнали их. Грустно шли по старому асфальту, над нами веером зависали плоские и ровные лапы деревьев. Солнце еще таилось кое-где на бронзовых мускулисто изогнутых ветвях, на толстых шишках. Дальше начинались какие-то советские постройки, и вдруг я услышал песню, будто и это холодное море, и этот дворец, ставший теперь коммерчески невыгодным музеем, саккумулировали для меня всю свою грустную, прощальную энергию в виде этой мелодии.
– Как я люблю ее! – я задрожал и пошел через кусты.
И он встрепенулся. Я чувствовал спиной его радость, созвучную моему счастью и грусти. Он был счастлив, если что-то могло сообщить мне хоть малейшую радость. Это была спортивная площадка санатория, из которой сделали кафе без названия, просто кафе. В центре одинокий пластиковый столик и два стула, другие столы и стулья были свалены в кучу у трибуны. Девчонка, загорелая, как скумбрия, грызла семечки.
– Вот интересно, девушка, где вы нашли такой бархатный янтарь?
– Какой бархатный янтарь?
– Который у вас в глазах.
– А-а, – сказала она и опустила глаза. – Папа подарил.
– Тогда дайте, пожалуйста, портвейн «Ливадия», два по сто, нет, по сто пятьдесят и два кофе.
– А кофе со сливками?
– Без.
– А чё вы? Возьмите со сливками.
– Да нет, девушка.
– Возьмите, так вкуснее, все равно по одной цене.
– Спасибо, девушка, просто сливки с вином не очень сочетаются.
– A-а, ну да.
Она засыпала кофе из пакетика и, пряча глаза, ждала, когда вскипит чайник. Super Eagle. Amerikan Flavour.
– Как же мне нравится песня, которая сейчас у вас играла.
– Это на кассете, а мне «Отель „Калифорния“» нравится.
– Хорошая песня. Мы вон там сядем.
– Где хотите. Все равно никого нет.
Я шел к нему и весело и развязно нес в пятернях стаканчики с вином и кофе. Мы сидели за столиком в центре этой площадки. Сквозь чернеющие уже кипарисы, с вялыми метелками верхушек, виднелось море, оно как будто стояло до неба. Тихо. Пусто. И вдруг снова заиграла эта мелодия, я обернулся. Девушка ждала моего взгляда. Я показал ей большой палец.
Мелодия поднималась и плыла над парком, над дворцом и морем, по-над всеми нами, распространяясь все дальше. Чайки кружили в небе. Как, откуда в его югославскую голову влетела эта мелодия о России, о погибшей семье, о расстрелянной яхте «Штандарт».
Мы хрустнули пластиком и выпили молча, за то грустное облако общих мыслей между нами.
– На этом месте, где мы сейчас с тобой сидим, – сказал он, – когда-то стоял деревянный дворец Александра Третьего, мы, по сути, сидим на его фундаменте… он умер в этом дворце, и его сын Николай в ужасе выбежал и просил отца: «Сандра, научи! Сандра, научи!» А в сорок первом году, когда наши отступали, этот дворец сгорел от окурка неизвестного русского солдата… И вот теперь здесь спортивная площадка, эта песня, и мы с тобой сидим, и что-то будет еще.
И я увидел этот дворец, этого юношу царя, ужаснувшегося своей участи правителя огромной империи, как будто он все предчувствовал, увидел этого солдата, докуривающего свою самокрутку, и увидел нас, странным образом объединившихся в этом мире, застывших на мгновение в этом потоке, в Ливадии, с одноразовыми стаканчиками в руках.
Девушка принесла нам тяжелую пепельницу Winston, хотя мы не курили.
Она специально сняла фартук. Хотела что-то сказать, но промолчала. Протерла стол.
– Может, еще что-то принести?
Он нахмурился.
– А есть вода без газа?
– Не-ет, только с газом.
– А вы газ вытрясите.
– Что? – испугалась она.
– Да так, шутка, – засмеялся я.
– А-а, поняла.
Я посмотрел ей вслед. Такое худенькое личико, и такое женственное уже тело. Закурил. Он смотрел в другую сторону.
– Как жалко людей, – сказал я. – Миллионы ни за что погибших людей, как жалко.
Девушка ходила за своим лотком и трясла бутылку «Ялтинской» газированной воды.
В Ялту мы приехали уже ночью. Из-за гор темнело очень быстро. Ночь падала. У причалов высоко качались белые яхты в невидной воде, как в черном эфире. Одна опускалась, а другая взлетала. Натягивались и опускались в воду канаты. Было видно светящиеся капли. Смыкались и скрипели мачты. Море колыхалось мощно, бесшумно и страшно. Когда волна вздымалась особенно высоко, верхушка ее стеклянно освещалась.
Яркая дюралайтовая надпись «ФИЕСТА». Много молодежи. И танцевальная музыка. Серафимыч пошел и встал в очередь к барной стойке. Я подсел за столик. За ним сидели пожилой мужчина и девушка.
– Не помешаю, товарищи отдыхающие?
– Конечно, садитесь, – сказал мужчина и подвинулся, хотя и так было много места.
– Привет! – сказала девушка, прямо и открыто глядя в мои глаза.
– Привет.
– А ты чего не танцуешь?
– Мы только пришли. Как видите.
– A-а, ну да. А мы давно сидим, но все равно не танцуем…
– Хочешь? – сказал мужчина, подвигая мне свой коктейль с трубочкой.
Было темно, слепили крутящиеся прожекторы. Я отодвинул трубочку и отпил глоток.
– Так это джин с тоником.
– A-а, это она купила, – устало сказал мужчина.
– А ты откуда? – спросила она.
– Из Москвы.
– А мы из Сибири, может быть, знаешь Ханты-Мансийск?
– Слышал.
– Я ее дядя, – сказал мне мужчина.
– Я-асно, а вот мой дядя!
– Здравствуйте, – сказал мужчина и снова подвинулся.
– Познакомьтесь, это Алексей Серафимович, я – Андрей, мы московские бомжи…
Она засмеялась.
– А это товарищи из Ханты-Мансийска.
– Да-а, интересно. Я же там работал… Вот, Анвар, я сок взял и херес.
– А ты чего не танцуешь?
– Я танцую.
– Тогда пойдем.
И мы пошли с нею в круг, по которому струились полосы и световые вихри. Очень хорошо танцевала девчонка в короткой юбке и белых кроссовках.
– Это рок-н-ролл.
– Что? А? Знаю, что рок-н-ролл.
– Вот так, закручивайся ко мне.
– О-ох, не кружи, – она быстро одернула подол.
Она не ожидала, что я буду танцевать с ней так сильно, резко и жестко. Я закрутил ее к себе и сквозь платье почувствовал грудь, она будто ударила меня своими жидкими колбами. Наверное, оттого, что мы были пьяными, у нас получалось все легко и свободно, мы угадывали друг друга, будто репетировали.
– У-у-ух, устала, упаду, голова кружится, нет, не кружи меня!
Она смотрела с испуганным удивлением. Меня поразила эта мгновенная покорность в ее лице и самоотдача. Потом мы танцевали медленный танец. Странно было танцевать на этой залитой искусственным холодным светом площадке под черным звездным небом, видеть замершие черные деревья вокруг, и вдруг вспухающую пену в черном пространстве за парапетом, и за музыкой не слышать прибоя.
– А он мой дядя, – сказала она мне на ухо.
– Да-а, знаю.
– Да, я же говорила. Мы из Ханты-Мансийска.
Музыка прервалась. Ветер трепал зонтики, сдувал салфетки и пепел из пепельниц. Мы стояли обнявшись. Снова заиграла. Она вспотела под платьем. Я чувствовал ее упруго-мягкие груди, крупный, пуховый живот. Её бедра стукались об мои ноги. И она снова открыто и прямо посмотрела мне в глаза, когда поняла, что я уже знаю, что она под платьем абсолютно голая. Она прижалась, я слухом тела услышал, как хрустнули волосы ее мягкого лобка об твердую джинсу моей ширинки. Оттого, что на ней не было лифчика и трусиков, оттого, что ткань платья была такой тонкой, ее тело казалось особенно мягким, обнаженным, интимно открытым мне. Я повернулся в танце и посмотрел на Серафимыча.
Читать бесплатно другие книги:
