Пир на закате солнца Степанова Татьяна

Глава 14

Албанская тема

О том, что Данила Москалев нашелся, Катя узнала уже в главке на Никитской. Эти сумасшедшие сутки надолго остались в ее памяти. Столько версий, столько свидетелей, дававших самые разные показания, вещдок – разорванная куртка из леса, а в результате все лопнуло как мыльный пузырь.

– Мальчишка заявился к соседям, точнее, к своей однокласснице, – сообщили в пресс-службу из инспекции по делам несовершеннолетних. – Видимо, и правда сбежал из дома, бродяжничал, а потом все-таки решил вернуться. Сестра одноклассницы позвонила его родителям, и за ним тут же примчался отец. Что-то все-таки в семье у них неладно, наверное, захотели «поучить» сынка, да перегнули палку, вот он и хлопнул дверью. И вроде как со здоровьем у него что-то там… Ну, это выяснится. А мы, со своей стороны, через пару дней пошлем к ним домой инспектора – проверить, познакомиться с обстановкой. Надо только это как-то поделикатнее, учитывая, что Москалев, он… ох, хуже нет, когда в таких делах высокие чины замешаны. Ваш сотрудник Петровская, кажется, хорошая знакомая жены Москалева? Так вот, может, она окажет содействие нам в проверке?

Катя ответила, что содействие окажет, хотя в «хорошие знакомые» Москалевых ее пока записывать рано.

Итак, все лопнуло как мыльный пузырь.

И слава богу. Катя вздохнула с невероятным облегчением. Самое главное – мальчик цел и невредим. Он жив, его не убили маньяки-педофилы, не сбросили его тело в колодец, не закопали в лесу. А как же разорванная куртка – синяя с красными полосами? Да это просто ошибка, это какая-то другая куртка, кем-то выброшенная за ненадобностью. И потом, нельзя не учитывать, что между Архангельским парком, возле которого находится дом Москалевых, и лесом в Белянах почти двадцать пять километров. Разве это не расстояние для двенадцатилетнего школьника?

И все же, интересно, НАШИ предъявят куртку Регине Москалевой? А что, если она ее опознает? Но тут Катя решила поставить жирную точку в этом деле. На часах половина седьмого утра. После адского суматошного дежурства, после всех этих разъездов, странных автокатастроф и ночных гонок разве она не заслужила отдых и чашечку черного кофе?

Как всегда в дни и ночи ВЕЛИКИХ РАБОЧИХ АВРАЛОВ, в главке круглосуточно работал буфет. Катя оглядела зал – прежде частенько здесь встречал рассвет нового дня после успешно раскрытого дела Никита Колосов – начальник убойного. Увы, увы, у этого товарища длительная ответственная командировка на Северный Кавказ. Что ж, пожелаем коллеге удачи. А сами…

А мы тоже сегодня молодцом. Самое главное Данила – мальчик с черешнями цел и невредим. И будет жить долго.

– Екатерина!

Катя едва не уронила чашку кофе – зычный бас. Только у одного человека в главке такой бас – у майора Пятакова, командира СОБРа, которого все зовут просто Командир.

– Гутен морген, присаживайтесь, приятного аппетита. – Командир был рад компании. – По красногорской пропаже работали? В курсе я, там у вас все в ажуре. Мы ж из Орехова-Зуева с ночи притабанились. – Командир выдохнул богатырской грудью. – И там тоже теперь полный порядок.

– Задержание особо опасного? – Катя подумала: вот бы сейчас раскрутить майора на репортаж, но… увы, глаза слипаются…

Мальчик с черешнями жив…

– А, и не спрашивайте. – Командир беспечно махнул рукой. – Ничего выдающегося, серые будни. Героизма ноль.

– Так уж и ноль? Совсем-совсем? – Катя знала святое правило: верзила Командир тает, когда с ним кокетничают хорошенькие молодые женщины.

– Мне ваш шеф сказал – это вы вот к герою в госпиталь ездили, к Троянцу-то.

– К кому? – Катя сразу не сообразила.

– Ну к Олегу Приходько, коллеге нашему бывшему.

– Да ездила, он ранен, плох. А вы что, с ним знакомы?

Катя спросила и тут же подумала: они, эти КРУТЫЕ, которые служат в разных там СОБРах, спецподразделениях, они же все друг друга знают, потому что они – все наперечет, редкие, штучные сотрудники, элита органов.

– Прежде не встречались, я ведь сюда позже пришел, – Командир кашлянул, – а осенью в октябре это… я летал за ним туда.

– В Албанию?

– Угу, борт был послан, бригада врачей, ну и наше подразделение в качестве охраны. Свистнули в дудку в министерстве, собраться надо было за два часа – самолет ведь не ждет, ну а мы как раз загорали.

– Это вы нашли Приходько?

– Нет, обнаружила его местная албанская полиция. Нас на «вертушке» туда бросили, как только погода позволила. Там сель в горах сошел, проливные дожди были.

– Скажите, а почему его Троянцем зовут?

– Псевдоним такой. – Командир пожал плечами. – Меня вот тоже ребята наши прозва…

– Да, да, вы у нас настоящий Командир. – Усталость и сонливость с Кати как рукой сняло. – Я слышала, Приходько пострадал от рук боевиков. А вам пришлось с ними воевать?

– Не с кем там было воевать. Это негласное задание, потому что территория суверенного государства и там миротворческий мандат на границе с Косовом и всякая другая хренотень… Но, в общем, мы готовились к контакту с вооруженным противником. Там ведь, по оперативным данным, двое наших пропало – двое русских в составе целой группы, занимавшейся расследованием военных преступлений. Кроме Приходько, была еще женщина – эксперт-криминалист Чистякова Раиса из Главного управления. Мы к любому исходу были готовы – что они в плену, захвачены в заложники. А на месте-то оказалось – и следов никаких, люди как в воду канули. Обнаружен был только Приходько, причем с такими ранами… Когда назад в самолете летели, врачи из сил выбивались. Раны, несовместимые с жизнью, а он жил в течение нескольких дней, пока поиски шли. И выкарабкался, потому что мужик настоящий, боевой.

– Его в горах нашли?

– Да, там у них, у албанцев, что-то вроде заповедника или заказника. Нам сказали: местные туда не ходят. Не разрешено ходить. Никакого жилья кругом на несколько километров. Церковь разрушенная, свалка каких-то покрышек и кладбище… а может, и не кладбище, что-то похожее на старые могилы, а может, это просто холмики из камней. И все это под дождем, в грязи, в глине. Гильзы стреляные там искали на месте – и полиция, и кейфоровцы, и мы – ну, в подтверждение, что, мол, нападение было бандитское. Так ничего и не нашли. Сам же Троянец такой был, что ему не до разговоров, не до показаний по существу. Сейчас-то он вам хоть что-нибудь рассказал?

– Мне не удалось с ним поговорить. – Катя покачала головой. – А врач утверждает, что он вообще ничего не помнит.

– Там, в госпитале, к нему тоже одна с расспросами все подступала. Медсестра – некая Багрова Наталья. Оказалось, что она подруга пропавшей без вести Раисы Чистяковой. Специально перевелась в то отделение, когда узнала, что туда Приходько привезли, хотела о судьбе подруги узнать.

– Багрова? – Катя вспомнила медсестру. – Да, я ее видела там, в этом отделении. Туда и генерал Москалев приезжал с семьей, они с Приходько – боевые товарищи, но… знаете что, Командир…

Командир Пятаков усмехнулся: ничего, можно и так называть.

– Знаете, там что-то странное творится. Там, например, медбратья такие здоровенные дежурят, как будто сторожат кого-то, и для остальных больных отделение закрыто, под видом ремонта, а на самом деле… Я даже подумала, может, у Приходько какая-то инфекция, но это не похоже на инфекционный бокс и… в общем, не знаю, но…

– Там и на месте не все в норме было, – хмыкнул Командир.

– Как это понять?

– Так. Шибко не понравился мне весь тамошний горный пейзаж.

– Чем? Почему?

– Интуиция. – Командир прищурился. – Вы, коллега, в чувство шестое верите? По глазам вижу – не очень. А словами такое не объяснишь.

Глава 15

Как бы сами по себе…

Некоторые вещи происходят как бы сами по себе, независимо от нашей воли. Например, нога нажимает на тормоз, и машина останавливается у ворот парка, в котором вы были давным-давно, в детстве с родителями, которые потом со скандалом развелись.

Парк Архангельское… Андрей Угаров и не думал приходить сюда. Он просто проезжал по шоссе – мимо театра Гонзаго за высокой стеной. И неожиданно свернул к главному входу. Зачем? Может, чтобы немного отдохнуть, подумать, глотнуть кислорода, что-то вспомнить или кого-то встретить.

Жизнь… Что-то не складывалось в жизни Андрея Угарова в последнее время, и он это чувствовал. Ощущение было странное: то ли он намертво завяз в каком-то болоте, то ли летит в пропасть, то ли хочет чего-то, то ли совсем уже перестал желать и ждать.

Женщины… Кажется, они высосали вашу душу до капли, как хищные пиявки. Вот именно – как хищные пиявки… Но без них все теряло смысл. Женщины, по Андрею Угарову, подразделялись на две категории: те, кто платит, и те, за которых можно заплатить самому. Первые были капризны, одиноки, немолоды и вечно лгали, что они абсолютно самодостаточны. У них всегда имелся какой-нибудь изъян, который они скрывали, помешавший им в свое время устроить свою личную жизнь. У этих женщин водились деньги, потому что они были бережливы, а нередко просто скупы. Весь вопрос заключался в том, как их соблазнить, увлечь так, чтобы они сошли с ума от страсти и начали оплачивать все ваши потребности, полностью взяв вас на содержание.

С такими женщинами Андрей Угаров общался последние пять лет. Альфонс… пошло звучит? Он плевал на это, точнее, делал вид, что плюет.

Анна Гаррис – нынешняя официальная подруга Угарова – принадлежала как раз к этой категории. Кроме нее было еще несколько – в других городах: в Питере, Сочи, Екатеринбурге. К тем надо было летать на самолете, прикидываясь без памяти влюбленным, «выкроившим редкий час свидания в промежутке между важными деловыми переговорами и бизнес-форумом». После поцелуев и объятий у сочинской бизнесменши Светланы, например, можно было стрельнуть две тысячи баксов «перекрутиться», а у питерской галеристки Верико взять в долг «на полгода» двести тысяч в рублях – «на развитие собственного бизнеса, который будет приносить доход, как только мы с тобой, мое сокровище, поженимся».

Подобные фразы отпечатались в угаровской памяти, как нестираемый файл. И вроде бы ничего не стоило произнести их самым небрежным тоном, честно глядя прямо в глаза – в нелюбимые заискивающие женские глаза с лучиками пятидесятилетних морщинок.

С Анной было проще общаться в том смысле, что она жила в Москве и к ней не надо мчаться на перекладных. Сложность же состояла в том, что она была гораздо умнее всех остальных его баб. И она, кажется, полюбила его всерьез…

Серьезные отношения с ней? Но как же тогда Светлана, Верико, Жанна и Людмила, как же роскошная и глупая, как индюшка, Клара Игнатьевна, член политсовета влиятельной политической партии, как же стокилограммовая рестораторша Дарья из Ростова, Соня Файзенберг – вдова банкира, как же тогда трудоголик и умница в дымчатых очках Земфира Рушановна из правового управления при администрации президента?

Черт, они все любили его! И все давали ему в долг «перекрутиться с кредитом». Они все звонили, слали эсэмэски типа «навечно твоя», «хочу, умираю», «ты мне изменяешь, признайся?», «ты мой и только мой».

Он был как челнок, как связующее звено между ними и этой жизнью – тяжелой, в общем-то, жизнью, безрадостной, полной разочарований и одиночества.

А кроме того, были на свете еще и другие женщины, за которых можно было и заплатить самому. Этих было меньше, но они сильнее волновали сердце. Как малышка Полина, например, с ее круглой попкой и атласной кожей. С ней он вел себя не как альфонс, а как… ну да, как она и хотела – как заморский принц, точнее, как очень дорогой подарок. Хочу – дарю, хочу – погожу. Звоню не часто, навещаю редко. Зато когда приезжаю на ночь в ее тесную съемную квартирку на первом этаже в подмосковных Воронках, то шампанское льется рекой и начинается такая любовь, такая любовь…

Эти – второй категории бабы, эти маленькие очаровательные сучки, они были намного опаснее тех, первых. Они могли взять верх и даже подчинить, даже ранить. Хищные пиявки… они были пиявками в гораздо большей степени, потому что были молоды и ненасытны в своих желаниях.

Порой Андрей Угаров ненавидел и тех и других. Ненавидел до дрожи, до отвращения. Так хотелось отомстить – любой из них, всем одновременно, какой-нибудь сразу и за всех, за все. За себя. За свою нескладную, погубленную жизнь.

Ах, если бы во всем этом было чуть больше человеческого… Чуть больше правды, как, например, в этих холодных мраморных статуях, мимо которых он шел по дорожке Архангельского парка. Чуть больше естества… Тогда, может быть, и он смог бы что-то в себе изменить? Или он уже не был способен на это?

Привлекательная внешность, высокий рост, сильное тренированное тело – таким он видел себя в зеркале сам, таким его видели окружающие. Красивый малый – как, например, вот этот мраморный грек Аполлон. Поэтому бабы и вешались ему на шею. И никто, никто не видел его другим – может быть, только парк, эти липы сотни лет тому назад.

Родители идут по аллее – мать, отец и он между ними. Никак не поймет – чего это они, почему у них такой вид? Вот они останавливаются, мать что-то говорит, у нее виноватое лицо – виноватое и какое-то чужое, лживое. Она что-то объясняет, отец слушает, бледнеет, а потом вдруг наотмашь бьет ее по щеке. Мать убегает по аллее, спотыкаясь, не оборачиваясь. Отец садится на корточки перед ним, пятилетним Андрюшей Угаровым, что-то бормочет, задыхается, руки его трясутся.

Тогда в парке мать навсегда ушла из его жизни. Бросила отца, сойдясь с другим человеком. Через несколько месяцев она родила второго ребенка – девочку, о своей беременности и о разрыве она сказала отцу в этом парке под этими липами во время воскресной семейной прогулки.

Будь она проклята… Единственная из НИХ, которую он действительно любил всегда. Просто за то, что она жила, существовала, ходила по улицам.

Мать… Ты и есть главная хищница, пиявка… Ни капли любви не осталось, все забрала ты себе – еще тогда. Одна пустота в душе и желание за все посчитаться. Отомстить хоть как-то. Одной из них…

… – Утром ранехонько отец его привез. И сразу врача на дом вызвали детского, потому что у него то ли жар был, то ли обморок – чудное какое-то состояние. Накололи его лекарствами и прописали пока что постельный режим. А потом, может, и в больницу – анализы там и все такое…

– Надь, а где он шастал-то двое суток, так и не сказал вам?

Возле Старой колоннады, мимо которой лежал путь Андрея Угарова, разговаривали две женщины. Одна в форме работника музея-усадьбы, вторая – полная, с крашеными светлыми волосами, в спортивном костюме салатового цвета, туго обтягивающем ее увесистые телеса.

– Нет, Зой. – Блондинка (это была Надежда Макаровна – домработница Москалевых) покачала головой. – Вроде не помнит ничего. Может, и не помнит, а может, и того… пацан хитрый, себе на уме. Мать-то, Регина, за эти дни с лица почернела вся. Думали-то бог знает что уже, милицию всю отец на ноги поднял. А его куда-то носило, видите ли… где-то путешествовал… Мать с отцом спрашивают: где ты был? Молчит. «Не помню, не знаю». Разве это разговор? И какая муха его укусила? Чего ему дома недоставало, ведь все для него, все, что только захочет.

– А может, у него и правда эта, как ее… амнезия, потеря памяти? – с любопытством спросила подруга Надежды Макаровны.

– Ой, Зой, кто его знает… Врачи, может, поймут, хотя врачам-то тоже доверять сейчас… Какой-то чудной стал, я тогда еще заметила, как вернулись они в субботу. Пришел ко мне вечером на кухню. И раньше заходил, что-нибудь вкусное из холодильника возьмет или у меня пирожка попросит, карамельку цап из вазы. И сразу к себе наверх в комнату в компьютер свой играть. А тут пришел, и ничего. Стоит молча… Я обернулась, гладила я, ну и неприятно, когда кто-то за спиной у тебя торчит, пялится. «Чего тебе, спрашиваю?» Он только плечами пожал. А глаза круглые, как у кошки, смотрит так… Дети-то и понятия о таких взглядах иметь не должны, не всякий мужик умеет взглядом этак тебя всю… Веришь, смутилась я, в жар меня бросило. И сказать не знаю что. Вроде ведь и не было ничего такого. Он повернулся и вон из кухни. А на следующий день из дома сбежал. Где-то таскался, потом вернулся и, представляешь себе, не домой, не к родителям пришел, а к Кусковым ночью – их младшенькая вроде как подружка его школьная. Они и позвонили.

– Возраст, может? Растут они сейчас быстро, акселерация, потом видят всякое разное, все замечают, ну и отражается… мальчишки ж. Такой поток информации сейчас, тут и у взрослого мозги задымятся. Разве мы с тобой, Надь, когда в школе учились, имели столько информации? Нет, а на них все это рекой льется.

– Уж и не знаю, как оно теперь будет в семье-то у генерала моего. – Надежда Макаровна вздохнула. – Вроде привыкла я уже к ним, люди неплохие, хозяйка эта Регина – ничего баба, простая, не склочная, не капризная. Но если тронулся у них сынок, если сдвиг у него по фазе, то мне уж как-то и неохота там находиться. Еще случится что, не дай бог, в их отсутствие, а я потом отвечай. И так вон в милицию тягали – что да как, сто вопросов, сто ответов. Я, знаешь, этого не люблю, мне работа нужна спокойная, без суеты. А с сумасшедшим-то хлопот не оберешься. Может, это у него какая-нибудь шизофрения? Я читала, что такие болезни душевные, они как раз в переходный возраст дают о себе знать. Работу по дому я себе всегда найду, не здесь, в Архангельском, так на Рублевке, так что… Не знаю, погляжу несколько деньков и, если что, уйду.

– Ну и правильно, такие, как ты, умелые, старательные, на дороге не валяются, тут вон сколько коттеджей понастроили – всегда устроишься, еще и платить больше будут.

– Ну ладно, подружка, поболтали, пора мне домой. – Надежда Макаровна подняла стоявшую у ее ног хозяйственную сумку.

Андрей Угаров видел, как женщины расстались, и нескладная толстуха в салатовом костюме двинулась вдоль колоннады. О чем они говорили, эти бабы? Он слышал, но не понял ни слова из их болтовни. Да это и не важно… Самое интересное было в том, что он НЕ УШЕЛ. Брел мимо и отчего-то задержался – чуть поодаль от колоннады даже сел на скамейку. Женские голоса… Они сливались.

Вечерело, в парке было сыро, и кажется, снова пойдет дождь, успевший уже так надоесть за эти дни. В разрыве облаков на горизонте на короткое мгновение показалось солнце – круглое, как апельсин. Парк залило волной оранжевого света, слишком резкого для глаз. Все линии, все очертания расплылись, предметы потеряли форму, английский газон, покрытый свежей майской травой, как будто выгорел, выцвел. Стена деревьев, белые пятна статуй. Но тут свет заката померк, и все стало прежним.

Подруга Зоя смотрела, как Надежда Макаровна неспешно, вразвалочку ковыляет по аллее. Вот она свернула направо, скрывшись за шпалерами паркового розария. Следом за ней туда свернул высокий незнакомец. Подруга Зоя хорошо его запомнила. Молодой, статный, но на тех, кто бегает тут в парке по вечерам трусцой, не похож. Птица другого полета.

Глава 16

Страх

Хотелось верить, что ВСЕ ПОЗАДИ. Регина Москалева готова была верить во что угодно, лишь бы только в их семье все стало как прежде. Ее сын был снова с ней, и это главное, а все остальное можно перетерпеть.

Как они с мужем вынесли все это – поиски, отчаяние, неизвестность? О том, что Данила нашелся, им сообщили ночью. И ночь эта стала самой счастливой, почти святой.

А все остальное… Конечно, с этим еще предстояло разбираться. Состояние ребенка, его физическое и душевное здоровье – Регина была готова на любые жертвы ради этого.

Муж был настроен более категорично. Регина помнила ту сцену в гостиной – Москалев сел на диван, поставил Данилу перед собой. «Где ты был? – спросил он. – Мы с мамой чуть рассудка не лишились, ты понимаешь это, сын, мы чуть не умерли? Где ты был, что произошло?» Данила молчал. «Не желаешь отвечать?» – повысил голос Москалев. «Я не помню, я ничего не помню».

Голос у Данилы был жалобный, плаксивый, и от этого детского голоска сердце Регины сжалось. Да что же это такое, зачем он мучает его, отчего так строг с ним? Может, это был эмоционально-психологический срыв, какое-то помрачение, и ребенок действительно был не в себе? Сначала надо показать Данилу врачу, а потом уж воспитывать.

Врач, вызванный на дом, осмотрев мальчика, успокоил Регину – ничего страшного, патологического, уколы витаминов не помешают, усиленное питание, пару деньков постельного режима. «Дети по разным причинам бегут из дома, – сказал он. – Порой боятся наказания за плохие отметки, иногда страсть к приключениям их одолевает. Не вы первые, не вы последние, это случается сплошь и рядом. Важно сейчас создать дома такую обстановку, чтобы ребенок не нервничал».

После ухода врача Регина поставила мужу жесткое условие: никаких воспитательных бесед, никаких скандалов и выволочек, сейчас не до выяснений. И Виктор Петрович Москалев скрепя сердце подчинился жене.

Правда, выяснить кое-что хотелось и Регине. Например, отчего так странно вела себя Полина Кускова – старшая из сестер там, в Воронках, куда Москалев примчался на машине по ее же заполошному ночному звонку. О том, что Данила дружит с ее младшей сестрой, Регина узнала еще раньше от преподавателей школы-гимназии: сам он и словом дома не обмолвился о своей школьной приятельнице. Москалев, доставивший Данилу домой, сказал жене: девчонки эти были чем-то напуганы и вели себя странно. Особенно старшая. «Я войти не успел в квартиру к ним, а она мне: забирайте, забирайте его скорее отсюда – это про Данилку-то нашего. Что там у них вышло и почему он туда к ним пошел, а не домой?»

Было и еще кое-что необычное. Тошнотворный запах, исходивший от вещей Данилы, которые отдала Полина Кускова. Джинсы и футболка были мокрые и грязные и смердели так, что брезгливую Регину едва не стошнило. Она пересилила себя и, перед тем как выкинуть, тщательно осмотрела вещи – на футболке пестрели какие-то пятна.

Перед тем как уложить Данилу в постель, Регина заставила его сесть в горячую ванну. Он находился там долго, очень долго. Он был уже взрослый и давным-давно все делал сам. Но в тот раз Регина была настороже, запретив ему запираться. Не выдержав ожидания, она тайком заглянула в ванную – Данила сидел в воде в клубах горячего пара, неподвижный, заторможенный. Из крана тонкой струйкой текла вода, он не отрывал от нее глаз. Регина успела вовремя: еще бы чуть-чуть, и вода хлынула через край ванны на пол.

– Льется же, ты что, не видишь? – Регина завернула кран, стараясь говорить как можно мягче.

– Вижу. – Данила повернулся на бок, вытягиваясь в ванне в полный рост.

Он проспал до трех часов дня. А в четыре снова приехали врачи – два светила детской педиатрии, которых Виктор Москалев разыскал по знакомству.

Результатом этого осмотра были новые уколы витаминов и выписанные направления на анализы – «на всякий случай сделаем мальчику полную диспансеризацию».

Прошло два дня, а вопрос, ГДЕ БЫЛ ЕЕ СЫН, так и оставался загадкой для Регины. А потом случилось сразу много событий – Виктор Москалев должен был лететь с группой сотрудников на совещание министров внутренних дел стран СНГ в Казахстан. Командировка всего на полтора суток, раньше это было обычным делом в их семье, но сейчас отчего-то Регине хотелось, чтобы муж не отлучался из дома. Некие коллизии произошли и в отношениях с милейшей Надеждой Макаровной, после возвращения Данилы у нее был какой-то настороженный вид.

Она даже намекнула, что, мол, наверное, попросит расчет – мол, что-то со здоровьем неважно, и все такое… К ее увольнению Регина уж совсем была не готова. Вроде бы потом этот вопрос заглох – Надежда Макаровна в шесть вечера собралась к себе домой, обещав завтра прийти к девяти.

Регина осталась дома с сыном. Он был у себя, полулежал в пижаме на кровати. И телевизор у него был включен – громкий такой звук, какой-то сериал со стрельбой. Регина несколько раз заходила к нему, спрашивала, не надо ли чего, принесла ему кефир, вафли, которые он всегда очень любил. Телевизор работал, но Регине казалось, что сын ее смотрит куда-то… мимо… На открытое окно, на вечернее солнце, показавшееся на миг из-за туч.

Чтобы чем-то занять себя, отвлечься, Регина достала ноутбук. В Интернете, может, повезет – есть ведь, наверное, какие-то родительские форумы, где обсуждаются проблемы воспитания подростков, установления психологического контакта с подрастающими детьми. Да, да, вечная проблема – отцы и дети, а в их семье все это усугубилось длительной разлукой. Может, и правда Данила хотел вернуться в Питер к бабушке, только теперь не признается в этом?

В блужданиях по Интернету время летит незаметно, кроме родительских форумов, Регина нашла для себя и еще много чего интересного. Легла около полуночи, предварительно поднявшись к сыну. В комнате его было темно, телевизор выключен, Данила спал. Регина притворила окно, но совсем закрывать его не стала – май ведь, а ребенку нужен свежий воздух.

Это был обычный вечер, обычная ночь. Все плохое было уже позади, с этими мыслями она и уснула.

Тьма и на фоне ее багровая нить… Тянется, тянется, как живая, пульсирует… И внезапно рвется, рассеивая багровые брызги, пачкая ваше лицо… Сон?

Регина проснулась с бешено бьющимся сердцем. Провела ладонью по лбу. Нет ничего, это только испарина… Ей показалось… что ее разбудило? Ей почудилось, что в ее комнате, рядом с кроватью, кто-то есть.

Никого. Это ветер шумит за окном. Дождь… Какой сон странный, и разве такое можно назвать сном…

Она встала, не включая свет. Сколько сейчас может быть времени – три, половина четвертого? В горле сухо, а лоб влажный. Надо выпить воды, и, может, стоит принять валокордин? Чего она так испугалась во сне?

Она прошла через темный холл, невольно чутко прислушиваясь ко всем звукам в доме. Их не было – звуков. Ее окружала абсолютная тишина. Мерещится всякая мерзость… Вот что значит торчать часами в Интернете – голова как чугун.

Валокордин хранился на верхней полке дверцы холодильника, туда его ставила Надежда Макаровна. Можно было и тут, на кухне, не зажигать свет, просто открыть холодильник – там и так все найдешь.

Но вдруг Регина обо что-то споткнулась. Она нашарила выключатель – щелк! Свет – мертвенный электрический. На полу кухни что-то белеет. Она нагнулась. Это был пластиковый лоток, в них обычно в супермаркетах упаковывают мясные продукты. Клочки целлофановой обертки рядом, дно лотка было измазано сукровицей.

Регина подняла лоток. Это из-под охлажденных отбивных, она сама их покупала, их очень любил муж. Надежда Макаровна собиралась их замариновать с луком. Но как обертка оказалась ночью здесь, а не в мусорном ведре? Домработница никогда прежде не позволяла себе такой неаккуратности. И потом… она, Регина, ведь сама вечером сновала по кухне – наливала Даниле кефир, потом ставила чайник. Тут все было убрано.

Сукровица испачкала пальцы Регины. Забыв про валокордин, она повернулась к мойке, чтобы вымыть руку. И тут в кухне погас свет.

В темноте не было слышно ни звука. Потом легкое дуновение… Едва ощутимое колебание воздуха. Регина влипла спиной в мойку. «Кто здесь?!» – она не смогла этого крикнуть, горло перехватило. Едва слышный шорох… Что-то осторожно коснулось ее испачканных пальцев, что-то влажное, липкое… как будто языком провели по коже, слизывая, присасываясь пиявкой…

Не помня себя от ужаса, Регина взмахнула рукой, отбрасывая от себя ЭТО… Грохот – на пол полетел термос, стоявший на мойке, она задела его. И этот живой звук словно придал ей сил. Она бросилась к выключателю и…

Свет зажегся, и она увидела Данилу.

Прошло, наверное, несколько минут.

– Ты почему не спишь, сынок? – Она наконец справилась с собой, спросила его, сумела произнести эти несколько слов.

– Ты меня разбудила, мама.

У него был сонный вид, глаза полузакрыты, он был похож на лунатика в этот момент. «Что ты кричишь? Что с тобой?» – он не задал ей этих вопросов.

В холле при включенном свете (горели все лампы – люстра, бра) Регина смотрела, как он поднимается к себе в комнату по лестнице.

Оставив в холле и на кухне свет, она вернулась в спальню. Зажгла ночник. Попыталась взять себя в руки. Попыталась понять, разложить по полкам все. ВСЕ. Но нечего было раскладывать. Да, она смертельно испугалась. У нее просто не в порядке нервы – в этом все дело. Последние дни, дни страха и поисков, не прошли бесследно. В этом разгадка.

Она лежала в постели, смотря на дверь, слушая ночь. Потом веки ее отяжелели – что-то словно убаюкивало, навевая дремоту: усталость, нервы, а может быть, что-то еще – заунывное и протяжное, похожее на песню, где не разобрать чужих слов, где только голоса – сливаются, расходятся, вторят мелодии – флейта, волынка и барабан, глухо отбивающий ритм. Багровая нить на фоне тьмы снова возникла и тут же растаяла. Никаких тошнотворных брызг, никакой сукровицы…

Кто-то явился из темноты следом за флейтой – сильные руки, жаркие губы. Невозможно было не поддаться соблазну во сне, она не понимала – то ли ее любили, то ли насиловали жадно и нежно, обжигая поцелуями, распаляя, доводя до неистовства. Заставляя забыть обо всем – даже о том, что это всего лишь эротический сон, обманка.

Звук в темноте… словно клацнула входная дверь. Наверное, и это тоже приснилось.

Глава 17

Карамель

Как будто кто-то зовет… Тихий, хлюпающий звук…

Лера Кускова повернулась на бок, засунув сжатые в кулаки руки между колен. Этот звук… словно едят, глотают большими кусками, сосут что-то аппетитное, сладкое…

КАРАМЕЛЬ… Нет, это слово звучит по-другому, на чужом языке. Карамель – это всего лишь перевод. И это не только конфета – ТАМ, откуда доносится зов.

Маленькая ранка на губе все еще саднит, столько времени прошло, а она никак не заживает. Он укусил ее… Ранка как язва, как напоминание, чтобы она не забывала о нем.

А в школе они… Они вроде как с ним дружили. Но теперь школы не будет, ничего этого больше не будет. Будет что-то другое.

МНЕ СТРАШНО…

Пыль, пыль, пыль, белая пыль на дороге. Она везде – в горле, в носу, в волосах. ГДЕ Я? Что это за пыль такая, что это за дорога? Ничего не видно в пыльной мгле, не разобрать.

Натужно ревет мотор, старое железо дребезжит – по дороге катит грузовик. Такие только в кино, в старых фильмах… В кузове полно людей – загорелые, бородатые, странно одетые – тоже как в кино. У многих из них ружья, у других что-то вроде самодельных факелов. Осталось только поднести спичку.

Из кабины высовывается человек в военной гимнастерке, у него в руке пистолет. Он что-то кричит, машет рукой и стреляет. Те, кто в кузове, тоже начинают беспорядочно палить – куда, в кого? Пыль, пыль, пыль – ничего не разобрать.

Это было давно, много лет назад. Но отчего я так ясно вижу все это?

Лера Кускова сжалась в комок под одеялом. Приступ кашля… Это пыль всему виной, она уже в легких. Нечем дышать на этой дороге. Но это же просто сон… Это как фильм… Правда, ты не в зале сидишь перед экраном, а внутри. Помнится, когда она была маленькой, ей так хотелось сниматься в кино – ну хоть в «Ералаше». И вот она как будто внутри, там, за экраном. Это кино про нее и еще про кого-то, только…

ОНА СЕЙЧАС ЗАДОХНЕТСЯ!

Выстрелы… Что это, охота? Вестерн? Или это про войну? Нет, война там была позже. Это случилось еще до войны. Почему ей это известно? Да так, это же кино теперь про нее. И еще про кого-то. Про НИХ ВСЕХ.

Старенький дребезжащий грузовик на полной скорости съезжает в кювет и заваливается на бок. Колесо крутится, крутится… Где-то с кем-то это уже было – повторный кадр.

Те, кто был в кузове, со стонами выбираются наружу. Кто-то успевает, кто-то нет. Хлопок – и взрывается бензин. Столб огня, крики, проклятья.

Грузовик догорает в кювете, пыль постепенно оседает, открывая пейзаж.

Дорога, уводящая в лес, горы на горизонте. Что-то темное движется – там, вдалеке, какое-то пятно. Человек в гимнастерке с усилием поднимается на ноги, он хромает, но погони не прекращает, бежит из последних сил. Лицо, закопченное от дыма, нашивки на гимнастерке – это полицейский, местный, из соседней горной деревни. Как она называется?

Облупленные дома под черепичными крышами – уступами по горе вверх среди зелени и серых камней. Разбитая, мощенная булыжником улица, рыночная площадь – она пуста. Гнездо аиста на высоком дереве, минарет мечети. Двери ее открыты, внутри много стариков и детей.

Дом – белая мазанка с разбитыми окнами на самом верху горы, кривая улица перед ним запружена людьми. И тут тоже факелы, они горят. Кто-то уже на пороге собирается швырнуть факел внутрь дома, остальные готовы выплеснуть ведра мазута на крышу. Но если загорится, пламя неминуемо пойдет вниз, а воды близко в деревне нет, все сгорит. Толпа ревет. Это только на поверхности, это только огонь, эмоции. А внутри под всем этим – страх, серый пепел.