Пир на закате солнца Степанова Татьяна

Глава 29

На экспертизу

По дороге домой из госпиталя Катя зашла в кафе на Фрунзенской набережной. Полосатые тенты летней террасы отлично видно с ее балкона, но прежде тут, в двух шагах от дома, она не бывала. Все некогда, все кажется где-то лучше, вечно мимо спешишь. А здесь посетителей мало, стулья плетеные, скатерти белые, ветер с реки – холодно, дует. И туча – вон она там, на горизонте, снова пучится как свинцовое тесто. Какой ненастный дождливый май выдался…

А ведь когда ехали в госпиталь, никаким дождем и не пахло…

ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ПРОИСХОДИТ, А?

Она заказала бокал вина. Вот так – Драгоценный уехал, не звонит, а ты… а я… Пить в одиночку пошло… Варварский стиль. Надо же, Командир Пятаков собрался «раздавить пузырь» с полковником Приходько, а тот взял да и…

КАК МОГЛО ПРОПАСТЬ ТЕЛО ИЗ МОРГА ВОЕННОГО ГОСПИТАЛЯ?

Катя заказала себе второй бокал вина, а потом и еще. Домой добралась на автопилоте. Пить в одиночку – пошло, а не попадать ключом в замочную скважину – еще пошлее.

Она открыла глаза, когда было уже совсем светло. – Вечер, ночь, страхи, думы окаянные – все осталось где-то там, под полосатыми тентами летней террасы.

И только головная боль… Стыдно признаться, но все признаки жестокого похмелья были налицо.

На работе она в первую очередь принялась за ежедневную «текучку». Мало ли что скучно, мало ли что мысли твои бродят неизвестно где – по коридорам госпитальным под бой старинных часов, в подвальном этаже, куда опускается скрипучий лифт и где всю ночь гуляют сквозняки. «Текучка» – все эти сводки происшествий, похожие одна на другую: «причинены тяжкие телесные повреждения на почве внезапно возникших неприязненных отношений», «нанес удар ножом», «произвел выстрел из пистолета», «мотивы преступления устанавливаются» – все эти сводки, эта уголовная дрянь…

Странно, но именно эта «дрянь», эта кромешная карусель, криминальная обыденщина успокаивают нервы. Или налицо уже все признаки самой настоящей профессиональной деформации – в совокупности с теми тремя бокалами белого за пустым столиком на вечерней набережной?

Звонок по внутренней связи.

– Екатерина? Занята? Не очень? Зайди.

Федор Матвеевич Гущин. На чем бы это записать? Лично звонит. Она и сама хотела зайти в розыск, но не сейчас, не с такой головой.

Катя спустилась в управление розыска. Гущин был в кабинете один. По обыкновению в управлении розыска утро начиналось с оперативки, но сегодня этот порядок был чем-то нарушен.

– Сядь-ка, кофейку горячего хочешь?

– Спасибо, Федор Матвеевич. Что-то опять, да?

КОТОРЫЙ РАЗ ПО СЧЕТУ ОНА ЗАДАЕТ ЭТОТ ДУРАЦКИЙ ВОПРОС?

– Две новости у нас. И знаешь, занялся бы я немедленно с ходу второй, если бы не первая. А так вот сижу, репу чешу. – Гущин промокнул белоснежным носовым платком вспотевшую лысину. – Решил вот с тобой посоветоваться.

– Со мной? – Катя была до крайности удивлена.

– Значит, вторая новость у нас такая: мои орлы повторно дом Надежды Тумайкиной осматривали, и двор, и подъезды все, дорогу. Так вот дальше по улице перекресток, на асфальте была глина, там обнаружен след протектора. Машина разворачивалась. А этого нашего красавца…

– Угарова?

– При задержании он на «БМВ» был, машину тогда осмотрели. Так вот совпали данные-то. Один в один.

– Следы колес его машины возле дома убитой?

– Что и требовалось доказать. – Гущин закурил. – А он на свободе у нас третьи сутки гуляет. В прокуратуру по вызову вчера не явился.

– Получается, он врал?

– Он там был – у ее дома.

– Ваши за ним уже поехали?

– Мои… они указаний моих ждут – вон там за стенкой в сорок шестом кабинете. И, наверное, диву даются, чего это я медлю. Думают, выдохся старый хрен, хватка не та уже, раз с адвокатом-акулой облажался – осторожничаю, думают, мол, на пенсию мне пора, с удочкой на пруду сидеть, карасей ловить.

– А та женщина, знакомая Угарова, что наняла адвоката, вы ее проверили?

– Анна Гаррис, москвичка, проживает на улице Академика Виноградова, разведена, кстати, занимает весьма солидную должность в крупной фирме, офис у них в Новинском пассаже. – Гущин рассказывал все это складно и размеренно, как сказку. – Уж не знаю, кто при ней этот Угаров – любовник или просто альфонс, но, видно, дорог этой мадам наш красавец, раз она за него той ночью с нами, как львица, сражалась.

– Если он лжет, то… Она тоже в опасности?

– Следы протекторов на месте убийства от его «БМВ». И я бы немедленно всем этим сейчас занялся, весь отдел бы наш этим занялся, если бы не новость, которую я узнал на четверть часа раньше.

– Федор Матвеевич, вы…

– Слушай, Екатерина, ты генерала Москалева Виктора Петровича хорошо знаешь? – Гущин прищурился.

– Встретила его однажды в госпитале случайно. – Катя коротко рассказала ту самую первую эпопею. – А второй раз, когда он при вас приехал по убийству Тумайкиной Надежды, домработницы.

– И ты участвовала в поисках его сына?

– Пресс-служба подключилась, как и все другие отделы. Но, кроме этого, мне жена Москалева звонила – Регина.

– Значит, у тебя с их семьей все же приятельские отношения?

– Ну не знаю, можно ли это приятельством назвать. Регина у меня совета просила, я была даже у них дома. Но ее муж отсутствовал в тот день, был только сын… школьник… А почему вы спрашиваете о них? А, ну, конечно, Тумайкина у них ведь работала, по сути, они тоже свидетели по делу, но…

– А в госпитале, значит, у генерала боевой товарищ лежит, так?

– Он… полковник Приходько, покончил с собой. Я вчера об этом узнала. Федор Матвеевич, там какая-то темная история, совершенно ничего не понятно.

– Вот и я тоже ни хрена не понимаю. Зачем такому человеку, как Москалев… Такая фигура в министерстве, с такими связями, с таким списком послужным, боевым… Назначение вот-вот состоится, ему, по слухам, такую должность прочат, а он… Слушай, Екатерина, ты все же знакома с ним, с его женой, видела их семью, в доме, говоришь, была… Если какая-то информация у тебя есть, не скрывай ее от меня, прошу тебя как коллегу, по-дружески прошу.

– Федор Матвеевич, я не скрываю, я просто разобраться, оценить все логически не могу… Но что все-таки стряслось с генералом Москалевым?

– Сегодня утром он приехал в Центр иммунологических исследований. У нас туда образцы по убийству Надежды Тумайкиной отправлены на анализ ДНК. Исходный материал, законсервированный, так как для сравнения мы пока что ничего туда не представили. С Угарова-то не успели образцы получить. Москалев имел беседу с заведующим лабораторией. И тот потом сразу же позвонил мне, хотя разговор у них был приватный, не для посторонних ушей. Но завлаб мне позвонил – это не донос, учитывая обстоятельства нашего убийства, учитывая эти чертовы раны на останках, эти укусы… Одним словом, ни о какой приватности, секретности, даже при его генеральских погонах, тут и речи быть не может. Не того сорта это дело. Москалев привез две пробирки: кровь и мазок слюны в качестве образцов для исследования и сравнения, пробирки опечатаны, все честь по чести, как и полагается, с соблюдением процессуальных формальностей, штамп стоит нашей ведомственной поликлиники, значит, забор на анализ делали там, дата стоит, время – сегодня 7.30 утра. Завлаб и туда позвонил в лабораторию, справки навести.

– И что?

– Это его кровь. Они подтвердили. Это его кровь, он сам привез ее. Зачем? Что из этого следует?

– А когда будут готовы результаты экспертизы?

Но на этот вопрос Гущин не успел ответить. Телефон зазвонил тревожно и резко. Связь «Коралл» – дежурная часть.

Глава 30

У театра Гонзаго

«Эта ночь для меня вне закона!» – голос Высоцкого из магнитолы ворвался в кабину «Газели» и заполнил собой пространство. И сразу стало тесно, и крылья вдруг выросли, распахнулись, расправились – эх, ночь, дальняя дорога, и к черту, к черту все: усталость, ломоту в спине, ливень, хлещущий в лобовое стекло.

Шофер «Газели» Иван Голован «под Высоцкого» лихо крутанул руль, прибавил газа. Ночь вне закона – ах, как сказал он, этот хриплый с гитарой, и где только слова такие нашел? «Почему мне в кредит по талону отпускают любимых людей?» И нам, нам тоже родных по талону отпускали, точнее, по пропуску, ксиве, по предписанию начальства – там, в колонии, на «зоне». Люська Рыжик всего два раза и побывала на свиданке, хоть и числилась в то время законной женой. Поженились перед самым судом, все говорили – даже следователь: тебе, Голован, много не дадут, потому что дубина ты, номер твой в том ограблении – номер первый от конца. Водила – водила и есть, на стреме ждать за баранкой, потом увозить подельников от злой погони.

Много – не много, а дали на том суде пять с полтиной, этапировали на «пересыл», потом в Читу и ту-ту-у-у! – загудел паровоз, застучали колеса. Люська, жена, приехала вскоре, а второй раз – через полгода весной. Потом крутанула хвостом. Ведь для нее ж, для нее старался – шофер Голован скрипнул зубами: даже через столько лет обида жгла и мучила его сердце. Этот, который Высоцкий – как там у него поется: дом хрустальный… та-ра-ра… для нее, сам как пес… Красивая была, потому и хотел деньгами, куском солидным порадовать ее, сразить наповал: вот, гляди, какой мужик у тебя добычливый, все может. Банк, офис ему грабануть – плевое дело. Грабанули офис и сели в дерьмо, как цуцики. Кто-то настучал, кто-то из своих, теперь пойди разберись. И вот сейчас, после зоны, на воле – ни кола, ни двора, ни жены. «Газель» – развалюха, дальний рейс, груз сантехники: итальянские унитазы для столичных жоп.

Ночь…

Чертов ливень…

Дворники по лобовому стеклу: бжик – бжик…

Ни зги – в темноте.

Фонарь, фары навстречу, слепят глаза, суки, Люська, Рыжик, где ж ты теперь?

Указатель «Усадьба «Архангельское» – 500 метров». Ездил он этой дорогой в Москву. Много чего тут кругом понастроено – дома-дворцы, коттеджи. Значит, есть, есть бабло у людей, а все ноют, прибедняются – кризис, мать его… А здесь вон усадьбы… Правда, это еще барское добро, что-то вроде парка теперь. По ящику вон бубнили, что и в парке, мол, умные люди хотели особняков себе нафигачить, да не дали им. Значит, кишка была тонка, не с того конца за это дело взялись. Эх, если б то ограбление шесть лет назад удалось, был бы и он, Голован, сейчас с капиталом, глядишь, и сам где-то тут, на столичной земле, хатку бы себе организовал этажа этак в три под медной крышей, с сауной, подземным гаражом и винным погребом. То-то бы Люська рада была, жила бы с ним, хахалей других себе не искала.

Огни впереди – фура пилит. Обогнать? Вроде можно, только дождь, скользко, видимость швах. Еще указатель: «Театр Гонзаго». Это что же, тут в парке и театры открыли? Стена, стена, огородили все, простому человеку и плюнуть некуда…

Дождь сек наотмашь лобовое стекло, дворники не справлялись. И Высоцкий вдруг как-то стих, поперхнулся, оборвал гитарный аккорд в магнитоле. И только ночная дорога, освещаемая фонарями, заливаемая водой, стелилась под колеса. Темные деревья, фура впереди – куда он так гонит, при такой видимости?

Взметнув фонтан грязи, фура впереди неожиданно резко взяла влево, на встречную, завизжали тормоза, тяжелый прицеп перегородил шоссе. Голован нажал на педаль, рванул ручной тормоз, но было уже поздно – «Газель» буквально зарылась передними фарами в огромную лужу, шириной с целое озеро.

В лобовое стекло плеснуло красным. Скрежет металла, оранжевый свет, грохот опрокидывающейся на бок груженой махины.

Дворники размазывали по стеклу пятно с темными сгустками – оно все ширилось, ширилось, ширилось…

«Сбили кого-то. Я сбил, – шофер Голован видел пятно на стекле. – Теперь снова сяду!..» И потерял сознание.

Участок шоссе был оцеплен патрулями ДПС, весь автотранспорт направляли в объезд, что спровоцировало гигантскую пробку у МКАД. Оперативная машина едва пробилась сквозь нее к месту происшествия. То, что это не просто дорожная авария, Гущину доложили сразу.

– Труп был на шоссе в ста метрах от театра Гонзаго. В результате – крупное ДТП: перевернулась грузовая фура, в прицеп которой врезалась идущая следом «Газель». Оба водителя пострадали, оба в тяжелом состоянии, водитель «Газели», как в себя маленько пришел, все кричал, что он не виноват, что сидеть за это не будет, что видимость из-за дождя была плохая, он не успел никого заметить на дороге, а потом ему в стекло словно кровью плеснуло. – Инспектор ДПС от волнения слегка заикался. – Очень похоже на тот наш случай возле карьера. Мы с напарником осмотрели тело… точнее, то, что от него осталось – признаков, что она, потерпевшая, была сбита фурой, нет, а вот то, что тело на дороге уже лежало и его проутюжили…

Катя раскрыла зонт: морось с неба, как из сита. Все вокруг сырое, набухшее влагой. Темные потеки на стене парка, корявое гнилое дерево, перекинувшее свои ветки через стену на крышу театра Гонзаго. Впереди только машины ГИБДД и отдела милиции, эксперты в пластиковых плащах, похожие на марсиан, копошатся посреди огромной лужи, вода в которой странного цвета – ржавая, как мясные помои. На обочине опрокинувшаяся фура, кругом разбитые ящики – и целое море рассыпавшихся по асфальту, по траве, по глине помидоров. Может, это помидорный сок придал воде такой цвет?

Катя обошла «Газель» – передние фары вдребезги, лобовое стекло треснуло наискось, тоже испачкано бурым, загажено…

В самый центр лужи подкатили носилки, черный пластиковый мешок. Катя старалась не смотреть, ЧТО они там собирают в воде и укладывают, пакуют.

А за стеной зеленый парк, ухоженные аллеи, стриженые газоны. Если ПОСЛЕ тело выбросили на дорогу, то где ВСЕ ЭТО случилось? В парке Архангельское? На этот раз уже в парке?

Гущин, подвернув брюки, направился к экспертам, носилкам. Прошло очень много времени – наверное, целая вечность. Катя успела продрогнуть под своим зонтом. Ей тоже следовало подойти, но она не могла, боялась, что ее стошнит.

– Кто-то концы в воду прячет. – Промокший гаишник предложил ей сигарету, она отказалась. – Не желает в натуре труп жертвы демонстрировать, мол, на дороге расплющат в лепешку колеса, и никто ничего не узнает. Видели, какая она там?

– Нет. – Кате было стыдно за свой страх, за свою слабость, но поделать с собой она ничего не могла. – Во сколько произошла авария?

– Примерно в три ночи, самый глухой час. Движение на этом участке в это время небольшое, в основном грузовой транспорт в Москву. Когда мы сюда прибыли с напарником, я одну деталь заметил. Вон та липа у стены накренилась. Я фонарем посветил – там потеки крови были на коре. Но такой дождь, разве сохранишь? Все смыло.

Возле дерева работали эксперты. Внезапно Катя увидела на стене со стороны парка двоих оперативников – видимо, они прошли через главные ворота и осматривали участок, прилегавший к ограде. Через несколько минут туда подогнали пожарную машину с выдвижной лестницей.

Гущин, окончательно промокнув, вернулся к своей машине, сел сзади, разулся, чертыхаясь. Катя не стала пока его, босого, спрашивать ни о чем, он заговорил сам:

– Молодая женщина где-то до тридцати, смерть наступила более восьми часов назад. Для опознания труп практически непригоден, да и патологоанатому придется повозиться, чтобы причину смерти установить. Сейчас налицо множественные повреждения тканей и костей в результате ДТП, но это все посмертное. А вот как она умерла…

– Федор Матвеевич, посмотрите сюда, тут из отдела одну пленку нам срочно перегнали, запись допроса свидетельницы… Ну помните, когда пацан пропал в коттеджном поселке «Старица»? – К Гущину с ноутбуком под мышкой по лужам торопился один из оперативников. – Тогда школьницу одну допрашивали, его одноклассницу, ее в отдел привела сестра.

– Ну и что? – Гущин покосился на монитор, который буквально подсовывали ему под нос.

– Вот тут видеозапись наша, смотрите на сестру свидетельницы, как она одета – платье ее. А там сейчас фрагменты одежды эксперты собирают. Практически идентичная ткань по цвету, по фактуре. Фамилия школьницы – Кускова Валерия, имя ее сестры можно легко установить.

Катя заглянула в компьютер: девочка в кенгурушке, ну да, та самая – она видела ее тогда в кабинете УВД, одноклассница Данилы Москалева. Кажется, и правда она была не одна, с кем-то из взрослых, сейчас не вспомнить. А тут на пленке хорошо видно: рядом с ней сидит девушка – стройная, яркой внешности, длинные ноги в балетках, светлый тренч и под ним платье цвета граната.

По пожарной лестнице на стену карабкались эксперты.

– Тут наверху следы крови, и на дереве что-то тоже подозрительное, необходимо взять образцы коры на исследование.

Гущин скатал мокрые носки и швырнул их на пол машины, потом надел ботинки на босу ногу.

– Что нос повесила, Екатерина Сергеевна?

И ОН ЕЩЕ СПРАШИВАЕТ!

– Здесь они все куски без нас соберут. А мы пока в парк прогуляемся. Сдается мне, самое главное на этот раз – в парке… У тебя зонт больно хороший. А я свой, как на грех, дома забыл.

Они в сопровождении оперативников двинулись к главным воротам парка Архангельское. Катя оглянулась – дорога, фура, «Газель», черный мешок, носилки посреди лужи, алая россыпь спелых помидоров. Старое дерево с шишковатыми наростами на стволе, протянувшее свои ветки, как мост, – туда, за ограду.

Глава 31

Без мотива

Охранников у главного входа в парк Архангельское допрашивали оперативники. Среди всей этой сырости, что пропитала парк насквозь, как зеленую губку, «сухие» официальные допросы на «протокол» смотрелись как-то слишком уж по-киношному нелепо.

– С электричеством у нас были проблемы ночью, – донеслось до Кати, – техника по всему периметру ограды сбой дала, пока ливень кончился, пока разобрались, только утром ремонтную бригаду вызвали.

Большой дворец, отмытый дождем до блеска каскад террас, спускавшихся полукругом, все осталось в стороне. Гущин с оперативниками свернули на аллею, ведущую к гроту. Катя старалась не отставать. Здесь уже тоже выставили оцепление, хотя гуляющих в это пасмурное утро в парке было кот наплакал.

Где-то впереди хрипло лаяли собаки, просто заходились, захлебывались, потом начали отчаянно скулить, выть.

– Точно по покойнику, чтоб их! Эй, что там у вас за концерт? – поморщился Гущин.

– У кинологов проблемы, – ответил один из оперативников – из тех, что только что закончили осмотр территории возле стены у театра Гонзаго. – Собаки отказываются работать, как и в прошлый раз на карьере.

Мраморная статуя проплыла мимо – у Кати было такое ощущение, словно они все, вся опергруппа стоит на месте неподвижно, а деревья, кусты, этот вот мраморный болван… античный божок… флорентийская игрушка… все это плывет, колышется, клубится во влажном тумане.

К мраморным губам прилипли нити разорванной паутины…

А там, за стеной, на дороге – разбитые ящики, россыпь помидоров…

В ПОМИДОРНОМ ЦАРСТВЕ КАК-ТО НЕ ДУМАЕТСЯ О СМЕРТИ. И О ТОМ, ЧТО ЕЩЕ СТРАШНЕЕ…

Катя оглянулась: кто шепнул ЭТО ей на ухо?

Галерея с белыми колоннами, скамья – вон там, напротив… Она видела все это на пленке. Аллея ведет к цветникам, там и парковые шпалеры. Все это осматривали еще в прошлый раз, а теперь Гущин ведет их куда-то… Старые липы как шатер, даже в солнечный день здесь всегда густая тень, сумрак и прохлада.

– Товарищ полковник, в гроте на грунте – следы крови, на стенах множественные потеки.

Это скороговоркой донеслось из рации.

В ГРОТЕ НА ГРУНТЕ…

До грота оставалось каких-то сто метров. Гущин с опергруппой направился туда, внутрь. Катя в грот заходить не стала, да ее никто бы туда и не пустил, там тоже работали эксперты, брали пробы, образцы.

Среди зелени был виден этот аккуратный стилизованный под «древние руины» грот – нагромождение живописных камней, низкий сводчатый вход.

Дальше по дорожке стояли патрульные, сквозь пышную зелень была видна ограда, чуть поодаль высился недавно отреставрированный театр Гонзаго. Складывалось такое ощущение, что эта часть парка сильнее всего пострадала от ливня и бури – кругом были и поваленные деревья, и поломанные кусты, ветки, сорванные листья и глубокие лужи.

Со стороны главного входа к гроту спешил оперативник:

– Федор Матвеевич! Где Гущин?

– Он в гроте, туда нельзя, осторожнее.

– Пленку изъяли с поста охраны. Запись с камер, пока свет не вырубился из-за обрыва проводки. Там на пленке – та же машина, как и в прошлый раз. «БМВ» – госномер… владелец – Андрей Угаров.

Катя смотрела себе под ноги – лужа, все отражалось в ней: и эти липы, и крыша театра, и небо.

С Гущиным ей удалось поговорить лишь в машине на пути в УВД.

– Потерпевшую убили в гроте, потом перетащили тело через ограду, положили на шоссе под колеса. В гроте только кровь, других следов нет. Логовом каким-то там отдает. – Гущин поморщился. – Воняет чем-то… уж не знаю чем, но ощущение такое, что… это не разовый заход был туда, как будто там и до этого частенько бывали, хотя следов, повторяю, никаких. Словно нарочно кто-то все за собой подчистил. А у ворот ЕГО «бээмвуха» заснята…

– Федор Матвеевич, Угаров, он же…

– За ним уже поехали. – Гущин был мрачен. – И на хате у него, и у квартиры Анны Гаррис засады будут круглосуточные. Ориентировка уже пошла, если понадобится, объявим в розыск федеральный. Когда возьмут его, больше ни одного адвоката к нему на пушечный выстрел. Мы вот, Екатерина, отпустили его тогда, пошли на поводу…

– Но вы же по закону действовали – Катя пыталась его успокоить.

– По закону? Да, конечно, ты только это родственникам потерпевшей теперь попробуй объясни, они спросят: он же у вас в руках был, в изоляторе сидел, так чего же вы спали-то?

– Вы не спали, вы работали. Федор Матвеевич, я лишь одного не понимаю: зачем ему убивать? Надежда Тумайкина, домработница… он ведь и не встречался с ней никогда раньше, там, в парке, судя по всему, увидел впервые. И… что же это такое? Пошел следом, потом на машине вел до самого дома, затем напал во дворе. С телом что-то совершенно невообразимое вытворял в течение нескольких дней. Я же видела его, он производит впечатление вполне нормального парня. Такой – современный, с юмором, симпатичный, вон любовница у него обеспеченная дама… И вдруг так себя вести, как зверь, как вурдалак… Это же совершенно безмотивное убийство. Без всякой причины. И сейчас тоже с этой девушкой…

– Безмотивные убийства, м-да… Ты ж, Екатерина, в органах ведь не первый год.

– Да, но я никогда прежде не сталкивалась с…

– Безмотивные убийства – да разве же это редкость? Взял пистолет и ни с того ни с сего – бах, бах, семь трупов в супермаркете, потом выясняется: ни с кем из жертв никогда раньше, просто случайные прохожие, мишени для пальбы.

– Но если убийца – Угаров, то он действует как настоящий «серийник», а эта категория преступников безмотивно не…

– Имя второй жертвы надо сначала установить, а потом домысливать, – жестко оборвал ее Гущин. – И ты мне голову не дури. Я понимаю, тебе для статейки нужно такое-всякое – подробности, психология. А я тебе вот что скажу: я в розыске тридцать лет. НЕТ ПОРОЙ МОТИВА – ищем, устанавливаем, экспертизы проводим, бюрократию всю эту процессуальную, а его просто нет. Подозреваемый и сам объяснить не может: убил – и все, а почему, отчего… Какой дьявол его на это убийство толкнул, он и сам не знает. А если и знает, то нам не говорит. Потому что… «в молчанке» ему, душе его поганой, спокойнее, безопаснее.

– Я не понимаю вас, Федор Матвеевич.

– Поработаешь с мое, насмотришься с мое – поймешь.

В дежурной части УВД Гущина уже ждали коллеги, приехал и местный прокурор.

– Проверили видеозапись допроса несовершеннолетней свидетельницы Валерии Кусковой, ездили к ним на квартиру – там никого, соседи сказали, что мать девочки у родственников гостит, а сама Валерия – Лера у старшей сестры Полины в поселке Воронки, она там квартиру отдельно снимает. Фрагменты ткани одежды им предъявили на опознание, говорят – вроде похоже, было у Полины такое платье, но точно не убеждены. В Воронках участковый адрес съемной квартиры установил – там тоже никого, но квартира в подозрительном состоянии: окно разбито, у них первый этаж, воды полно – на подоконнике, на полу. Полину Кускову и ее сестру соседи днем не видели, но вечером слышали шум у них, голоса. Опознали «БМВ» – был, мол, такой, парковался. Старуха из квартиры выше этажом опознала по фото Угарова – говорит, встречала его, приезжал, мол, к старшей из сестер – к Полине, ночевал, что-то вроде приходящего ухажера.

– Вот тебе и безмотивное убийство, – хмыкнул Гущин, обращаясь к притихшей Кате. – Все сходится на НЕМ. Если там, на шоссе, тело Полины Кусковой, то… где же ее малолетняя сестра? Что он сделал с ребенком, подонок?

Глава 32

Свет вечерний

Санитарка Верочка Дягилева торопливо шла по стеклянному переходу госпиталя. На ногах – тапки, волосы тщательно убраны под медицинскую шапочку. И все равно придется переодеваться: если ее оставят дежурить в реанимации сегодня ночью, там строгие порядки, а теперь в связи с последними событиями в госпитале стали еще жестче.

А вот и «дыра» в стеклянной стене. Отверстие, наскоро затянутое несколькими слоями полиэтилена, все в госпитале называли дырой и терпеть не могли вопросов удивленных посетителей или вновь поступивших больных – как, мол, эта дыра там, наверху, в стеклянном переходе, образовалась. Уж скорее бы приехали ремонтники, но, наверно, все никак «секцию» не подберут, не сделают, чтобы вставить. Через пластик ничего не видно. Верочка Дягилева невольно замедлила шаг, остановилась. Здесь все и произошло. И теперь там, внизу, в старом корпусе, ТО отделение закрыто, а палата номер 36 вообще опечатана.

Сквозь противоположную дыре прозрачную стену льется вечерний свет. Какой яркий закат сегодня, оранжевый, даже глазам больно. Наверное, все из-за туч, что никак не уходят прочь. Краски словно на картине, очень красиво и вместе с тем как-то мрачно, зловеще смотрится. Оранжевое пятно на больничном пластике…

Отсюда и котлован виден, куда упало тело. А вон там валялась разбитая каталка. Ужасный случай… Теперь, вероятно, и начальство пострадает, снимут кого-нибудь, за такие вещи всегда снимают с должности… Хотя в чем, например, виноват главврач, если больной вдруг решил покончить с… Нет, снимут – это точно, недаром говорят, что какая-то комиссия приезжала или даже не комиссия, а спецгруппа какая-то сверхсекретная и они сразу же забрали тело из морга. Вообще опять какие-то странные слухи бродят по госпиталю. И ей, Верочке Дягилевой, это не нравится. Надо линять, искать другое место работы, пусть даже и в обычной городской больнице. Хватит с нее того, прошлого случая и…

Мобильный.

– Алло?

– Вер, ты где застряла? Спустись в приемный покой, тут на «Скорой» пострадавшего в ДТП доставили, забери документы для отделения нейрохирургии.

Верочка Дягилева заспешила к лифту, по пути еще раз оглянулась: дыра, ощущение такое, что этот свет оранжевый, свет вечерний не через прозрачные стены перехода проникает, а сочится сквозь мутный полиэтилен, заполняя собой пространство.

Через пять минут она уже возносилась на лифте из приемного покоя на одиннадцатый этаж, в отделение нейрохирургии. Больной по фамилии Голован, какая смешная фамилия, звать Иваном, привезли его на «Скорой» из красногорской больницы. Сопровождали машину два сотрудника уголовного розыска: якобы потерпевший в ДТП водитель – какой-то важный свидетель, в больнице его первично обследовали – нужна срочная сложная операция, закрытая черепно-мозговая травма, звонили в Склифосовского, там все дежурные бригады заняты, оперируют, привезли сюда, в госпиталь. Надо же – ночная операция как раз на ее дежурство, вот вам и практика наглядная…

Отдав документы, Верочка задержалась в отделении нейрохирургии, как и положено было по должностной инструкции. Сейчас у всей дежурной бригады будет много работы, куда-нибудь точно отправят и ее.

Солнце село – из окна одиннадцатого этажа краски майского вечера совсем-совсем другие. Сумерки, скоро стемнеет. Этот водитель бедный, наверное, сильно ударился головой. Голован – головой… Они сейчас все ездят на бешеной скорости, без всяких правил. А вообще это редкий случай, когда гражданского привозят в ведомственный военный госпиталь. Но Склиф загружен в этот вечер под завязку, а в обычной больнице с такой операцией не справятся, квалификация не та.

– Вторая операционная готова… оперировать будет Одиноков, сам… Так, где санитарка?

– Я тут, – откликнулась Верочка Дягилева.

– Вы в лабораторию, вот код – отроете сейф-холодильник с запасами плазмы, тут написано – заберете все по списку и привезете.

Зажав бумажку с кодом, Верочка пулей полетела назад. Кровь нужна, обычное дело, сейчас она привезет несколько упаковок. По дороге захватила столик на колесах – удобнее будет везти. Лифт что-то никак не вызывается. Как вечер, так всегда что-нибудь не так. Электричество они, что ли, экономят таким образом?

В пустом гулком холле свет не горел. Лаборатория в старом корпусе, идти надо как раз мимо того, закрытого отделения.

Выложенный мраморными плитами пол, широкая лестница с гранитными ступенями. Дверь отделения… Верочка оглянулась через плечо. Это что еще за новости? Дрожь в коленках? ТАМ все закрыто и опечатано. И вообще там скоро начнется ремонт, и даже если там и БЫЛО ЧТО-ТО ТАКОЕ, то скоро все… Там ничего не было, подумаешь, одной нервной бабе – старшей медсестре что-то привиделось или приснилось в палате, и она заорала, как ненормальная, будто ее убивали, вырывали сердце…

Стоп, стоп, стоп… Только ВОТ ТАК возле этих чертовых дверей не надо. Сердце вырывали… Ничего не было, может, она, эта старшая медсестра Багрова, просто тогда напилась. А что? Недаром ведь ее уволили. Сначала на больничный хотели отправить, а она упиралась, все на работу таскалась, иногда, говорят, даже ночевала тут, но… Все, уволили. А отделение закрыли, поставили на плановый ремонт. Скоро все вообще переведут в новый пристроенный флигель, отделение неврологии, кажется, уже на днях туда переезжает. И лаборатория тоже…

Верочка свернула по коридору к дверям лаборатории. И тут света мало, чертовы фотоэлементы! Скрип… Она оглянулась: дверь ТОГО отделения… ей это мерещится? Такое ощущение, что она приоткрыта…

Нет, не может такого быть. Ну конечно, все это чушь, дверь закрыта и опечатана. А того, кто там был, кто лежал в тридцать шестой, уже нет на свете. И тело его увезли из морга. За ним приехала какая-то секретная спецгруппа и забрала – так говорят, так объясняют официально.

И она, Верочка Дягилева, должна в это верить.

НАДО ОТСЮДА ЛИНЯТЬ…

УХОДИТЬ КАК МОЖНО СКОРЕЙ…

Но ее же послали за кровью в хранилище, больному предстоит сложная операция, и ее не начнут, пока она не привезет упаковки с донорской кровью. Это ее работа, ее обязанность, а эти трусливые совершенно безумные мысли…

Она открыла двери лаборатории, после шести вечера здесь все затихало – кабинеты закрыты, сотрудников нет. Хранилище в конце коридора, там кодовый замок, код стоит и на холодильнике, где хранится кровь. Иногда код меняют – это все в инструкциях прописано. Она набрала код, протянула руку к выключателю. Хранилище совсем небольшое – стеллажи, несколько холодильников, окно, закрытое жалюзи. За окном – темнота.

Верочка набрала код и на замке холодильника, открыла и, сверяясь со списком, начала внимательно искать нужные упаковки. Только не дай бог что-то перепутать, надо все тщательно проверить.

Она копалась в холодильнике, целиком поглощенная сверкой данных, как вдруг…

Этот звук…

Верочка оглянулась. За ее спиной стояла старшая медсестра Наталья Багрова.

– Вы?! Как вы тут… Господи, я вас сразу не узнала…

Старшую медсестру И ПРАВДА БЫЛО ТРУДНО УЗНАТЬ.

– Как вы тут очутились? В такое время? Вас же… вы же больше здесь не работаете… Что… что вы делаете… так нельзя…

Верочка не успела договорить, не успела даже закричать: сильный удар в грудь отбросил ее к окну. Багрова опрокинула столик на колесах, устремляясь к содержимому холодильника. Схватила несколько контейнеров с плазмой. Пальцами, ногтями начала терзать прочный пластик, потом вцепилась в край упаковки зубами.

Фонтан крови ударил в потолок, окропил скорчившуюся в углу санитарку Дягилеву. Она поползла к двери, но новый удар – ногой в живот опрокинул ее на пол.

Медсестра Багрова… Впрочем, от старшей медсестры Натальи Багровой в этом создании уже мало что осталось – рваная госпитальная роба, заляпанная грязью, испещренная какими-то бурыми пятнами… Хрипя, она, как гиена, рванула пластиковую упаковку зубами.

– Помогите! Она здесь, она сумасшедшая!! – собрав остаток сил, Верочка Дягилева вскочила на ноги.

Рванула тяжелую железную дверь на себя. Хриплое дыхание сзади… Еще минута, и эта сумасшедшая тварь схватит ее за волосы, затащит обратно, а потом… потом все, конец…

– Помогите! Спасите!!! – Дягилева закричала так, что ее услышал весь госпиталь.

Свет вечерний…

Тьма ночная…

Кафель…

Красное на белом…

Гнилой смрад, бьющий в нос…

Смерть…

Шаги по коридору, бегут… бегут сюда… люди…

В лабораторию ворвались медбратья, врачи, солдаты охраны – все, кто услышал – на этажах, в лифте, на КПП.

Среди своих спасителей Верочка Дягилева увидела и заведующего ТЕМ САМЫМ ОТДЕЛЕНИЕМ, теперь уже закрытым, наверное, навсегда. Он застыл в дверях лаборатории, как громом пораженный.

Никогда, никому не рассказывал потом завотделением, ЧТО ОТКРЫЛОСЬ ЕГО ВЗОРУ.

Разбросанные упаковки плазмы, лужа крови на полу, а в ней извивающаяся, раздувшаяся, как гора, пиявка – красная, алчно сосущая, ненасытная.

Кругом кричали: она совсем спятила! Как она проникла сюда? Кто ее пропустил на территорию госпиталя? У нее припадок, это истерия!

Медбратья бросились на старшую медсестру Багрову, заломили ей руки за спину, прижали к полу.

А ОН, завотделением, ничего этого не видел – только кровавые брызги, только извивающуюся багровую тварь…

Пиявка, кровосос, UPIR…

УПЫРЬ…

ЭТО ЖЕ КАМЕННЫЙ ВЕК, СРЕДНЕВЕКОВЬЕ…

А ТЫ… ВЕРИШЬ В РАЙ НЕБЕСНЫЙ?

А ТЫ ВЕРИШЬ…

– Вызывайте бригаду из Ганнушкина! Сделайте же ей укол скорей! Черт, она меня ногтями!