Палач в белом Серегин Михаил

Я пошел по коридору мимо ряда запертых дверей с двузначными номерами. Что находилось за этими дверями, было известно, наверное, только заместителю по хозяйственной части. В конце концов на повороте появились стрелки с надписями «Виварий», «Техоборудование», «Архив». В направлении, указанном последней стрелкой, я и двинулся.

В подвале было сухо и достаточно светло – путь освещала цепочка электрических ламп, заключенных в стеклянные толстостенные плафоны. Мои шаги разносились под гулкими каменными сводами.

Я прошел до следующего поворота и, согласно указанию стрелки, свернул налево. Здесь уже совсем не было слышно голосов переругивающихся работников. Я шел один среди глухих стен, и впечатление было такое, что, кроме меня, в этом лабиринте нет ни одной живой души.

Когда я добрался до середины коридора, внезапно погас свет. Меня это неприятно удивило. Человек я некурящий и не имею привычки носить с собой ни спичек, ни зажигалки. В случае чего, мне пришлось бы пробираться на ощупь.

Однако свет погас не везде – впереди, где меня ждал новый поворот, лампы горели. Правда, полной уверенности, что они будут гореть и дальше, не было, и я оглянулся, словно надеялся увидеть виновника этого безобразия. Позади меня была кромешная темнота.

Все-таки был прямой резон добраться до архива – возможно, к моему возвращению свет уже включат. Я снова пошел вперед.

Но не успел пройти и двух-трех шагов, как за спиной в глубине коридора трижды раздался странный звук, будто кто-то запустил в стену маленьким резиновым мячиком – буц! буц! буц! Одновременно что-то противно взвизгнуло у меня над ухом, обдав лицо коротким горячим дыханием.

В первую секунду я ничего не понял и остановился, обернувшись на звук. Едва я это сделал, как мячик запрыгал снова, лихорадочно ударяясь о темноту. Внезапно до меня дошло, что означает этот звук, и я, не раздумывая, бросился на каменный пол. Стрелок успел сменить угол прицела, и одна пуля, врезавшись чуть ли не перед моим носом в пол, срикошетила от него с жалобным тоном и ушла куда-то вбок.

Затем наступила пауза. До меня дошло, что я не слышал до сих пор звука выброшенных гильз. Стреляли, похоже, из револьвера. Теперь обойма закончилась, и у стрелявших возникнут серьезные проблемы с перезарядкой. Сообразив это, я поспешно вскочил и бросился в темноту. Однако нападавший и не думал ничего перезаряжать. Удовлетворившись достигнутым, он попросту исчез. Сгоряча пробежав по темному коридору в надежде поймать этого мерзавца, я быстро опомнился и поспешил вернуться ко входу в подвал. В кромешном мраке у меня не было никаких шансов – гораздо больше была вероятность схлопотать пулю.

Я и так ждал ее – каждую секунду, пока пробирался вдоль холодной стены на освещенное место. Но ничего не произошло. Видимо, стрелок решил не искушать судьбу. Я вновь оказался в коридоре, где возились с трубами рабочие. От мысли, что кто-то из них только что гонялся за мной с револьвером, я был далек и лишь поинтересовался у них, не выходил ли кто сейчас из подвала.

Один из рабочих – высокий парень с жесткими татарскими скулами и неприятной ухмылкой на тонких губах – ответил врастяжку:

– Как же, проходили тут... Ельцин с Чубайсом проходили...

Видимо, он был в компании записным остряком. Сварщики сдержанно посмеялись и больше не обращали на меня внимания. Поняв, что толку от них не добьешься, я поспешил в отделение и из ординаторской позвонил в архив.

– Это Ладыгин из терапии, – представился я. – По какому делу вы просили меня зайти в архив?

На другом конце провода помолчали, а потом надменно спросили:

– Кто говорит?

– Ладыгин! – нетерпеливо повторил я. – Мне передали, что меня просили зайти в архив!

– Кто передал? – сурово осведомились архивные крысы. – Зачем зайти?

– Это я у вас хочу спросить – зачем?! – в раздражении заорал я.

– Ничего не знаю! – отрезали на другом конце провода. – Спрашивайте у того, кто вам передал!

Я бросил трубку и побежал разыскивать медсестру, которая устроила мне этот маленький сюрприз. Она готовила в процедурной систему. Когда я влетел туда, взбудораженный, в испачканном костюме, она с изумлением покосилась на меня и негромко сказала:

– Владимир Сергеевич! Без халата! Игорь Станиславович увидит – будет скандал...

– Подожди! – отмахнулся я. – Ну-ка подумай хорошенько, кто просил зайти меня в архив? Ты не узнала, чей это голос? Ты не слышала его раньше?

Медсестра посмотрела на меня с еще большим удивлением и пожала плечами.

– Понятия не имею, кто это был, – ответила она виновато. – Какой-то мужчина... А что случилось, Владимир Сергеевич?

В ответ я только поморщился и выскочил в коридор, где почти сразу столкнулся с Макаровым, который в компании молодого ординатора куда-то решительно шагал, сунув руки в карманы белоснежного халата и сурово сдвинув брови. Ординатор что-то доказывал ему на ходу, просительно заглядывая Макарову в глаза. Я надеялся, что на меня не обратят внимания, и собирался уже прошмыгнуть мимо, но Макаров резко остановился и придержал меня за плечо.

– Ты чего мечешься? – участливо спросил он. – Почему до сих пор не ушел? Что-то забыл?

– Д-да... Проездной на метро... – соврал я, чтобы побыстрее отделаться.

– Ты его в процедурной забыл? – поднял брови Макаров.

– Нет, просто я напомнил Тане, чтобы она ввела больному Гаврилову двойную дозу никотинки... – продолжал фантазировать я.

Макаров покачал головой и, кажется, мне не поверил. Тем не менее он оставил меня в покое и вновь сосредоточился на признаниях молодого ординатора. Мне же совершенно не хотелось посвящать кого бы то ни было в подробности моих неприятностей, а Макарова после случая в «Камелии» – особенно.

Кое-как почистив в ординаторской костюм и вымыв руки, я отправился по своим делам. Когда я шагал по дорожке к пропускному пункту, в голову мне пришла мысль, что довериться я не могу ни одному человеку в клинике. Вся система больничных отношений была построена на страхе потерять место, на соображениях карьерного роста, на правиле не выносить сор из избы. В принципе это не мешало основному делу и в условиях обыденной трудовой жизни ничем не проявлялось. Но в экстремальных обстоятельствах разобщенность между сотрудниками становилась очевидной.

На проходной я задал единственный вопрос – не появлялся ли сегодня в больнице врач Четыкин. Старший охранник долго глядел на меня, морща загорелый лоб, а потом сдался и сказал:

– Ну-ка, напомни, кто такой... Чего-то фамилия вроде незнакомая...

Я обрисовал портрет Четыкина, и мужественное лицо охранника просияло.

– Вот! Теперь вспомнил! Такой точно был!

– А обратно он еще не выходил?

– Еще не выходил! – подтвердил охранник. – Если только с машиной какой уехал? Мы отъезжающие машины не проверяем, если только это не частники... Но у нас известно, какие частники! Не больно-то их проверишь, правильно? Вот если только он с кем-нибудь уехал, а так нет – не выходил.

Все сходилось – у Четыкина не было сегодня дежурства, и ему незачем было появляться в клинике. Но он появился, чтобы застрелить меня. Задумано было интересно, но, видимо, Роман Ильич мало тренировался и у него дрожали руки. Револьвер с полным барабаном и глушителем оказался слишком тяжел.

Я не стал дожидаться Четыкина на проходной. Во-первых, вероятность того, что он появится с оружием, была крайне мала, во-вторых, неизвестно, когда он появится, а самое главное, мне не было никакого смысла с ним сейчас встречаться – отношения между нами были окончательно определены, и мне оставалось теперь только придумать, как поймать Романа Ильича с поличным. А ему – как поскорее отправить меня на тот свет.

Не думаю, что в подвале за мной охотился посторонний человек. По моему глубокому убеждению, Четыкин не мог решиться доложить о провале своим хозяевам – у него попросту не хватило бы для этого смелости. Он будет изо всех сил пытаться уничтожить меня своими силами, а если в ближайшие два-три дня у него это не получится – не выдержит и сбежит из Москвы. Так подсказывала мне интуиция, но я допускал некоторую возможность, что события развиваются совсем по иному, неизвестному мне сценарию. На это указывало, в частности, наличие тяжелого револьвера с глушителем. Конечно, в наше время при желании можно купить даже танк, но все-таки трудно представить себе Четыкина, выискивающего на черном рынке набор киллера.

Итак, предоставив пока Четыкина его судьбе, я поехал к Марине, надеясь ее уговорить взять на экспертизу загадочную ампулу. Марина была в отпуске, но никуда не поехала и коротала дни в Москве.

– Глупо куда-то ехать одной, – сказала она по этому поводу. – Женщине нужен спутник. Вот дождусь, когда моему спутнику начнут давать летом отпуска, и буду выезжать. Боюсь, что к тому времени вопрос отпусков отпадет сам собой, потому что это уже будет пенсионный возраст...

Марина встретила меня, облаченная в белый купальный халат. Мокрые волосы были закручены полотенцем. Свежее розовое лицо без следов косметики и ясные глаза свидетельствовали о том, что она только что приняла душ и собирается провести день без забот и угрызений совести.

Однако, как только я появился на пороге ее квартиры, лицо Марины заметно помрачнело.

– Та-а-ак! – произнесла она задумчиво. – У тебя что-то стряслось!

– Ну уж, стряслось! – бодро ответил я. – Просто хочу попросить тебя об одолжении.

И я прямо с порога выложил ей свежие новости о гражданине Четыкине, умолчав лишь о бесшумной стрельбе в подвале. Настроение Марины падало на глазах.

– О господи! – с отчаянием сказала она. – У меня такое ощущение, будто все это происходит во сне... На улице лето, птицы поют, люди едут за город жарить шашлыки... И тут врываешься ты и начинаешь бормотать о каких-то зловещих убийцах, о тайных организациях... Ты похож на шамана... И о каком же одолжении ты собираешься меня попросить?

Я сделал загадочное лицо и вытащил из кармана алюминиевый футляр.

– В этой штуке лежит ампула, с которой Четыкин заявился к моей соседке. У меня серьезные подозрения, что ампула содержит какой-то яд. Я хотел попросить тебя провести экспертизу.

Марина бросила на меня уничтожающий взгляд и, не говоря ни слова, ушла в комнату. Последовав за ней, я застал ее сидящей на диване с сигаретой в зубах. Курила Марина только в минуты крайнего раздражения.

– Тебя смущает моя просьба? – сказал я.

– И даже очень! – отрезала Марина, стряхивая пепел на пол. – Мне нужно куда-то бежать, беспокоить людей, заставлять их возиться с отравой, а ради чего? Ты можешь доказать, что ампула принадлежала Четыкину? Что он собирался с ее помощью отправить на тот свет твою соседку? Что он работает на эту самую фирму, наконец? Да ты не сумеешь даже доказать, что он был у Ксении Георгиевны в квартире!

– Сумею! – упрямо заявил я. – Но сначала я должен быть уверен, что в ампуле находится яд, а не вода.

Марина поискала глазами, куда бы выбросить сигарету – пепельниц в ее доме не водилось, – и отправила ее наконец в вазу для цветов.

– Вот что я тебе скажу! – решительно заговорила она. – Сначала сумей доказать, а потом уж, так и быть, я займусь твоей ампулой! В конце концов, у меня отпуск и я хочу забыть обо всем на свете! Меня тошнит от криминалистики и от разговоров о преступном мире!

Марина говорила совершенно серьезно, и я не решился настаивать, тем более что в ее словах был определенный резон. Я аккуратно положил футляр с ампулой на стол и предупредил:

– И все-таки пусть она полежит у тебя. Если появится желание, ты всегда сможешь ею заняться. А я сейчас убегаю – у меня масса дел. И, кстати, в ближайшие дни мы не будем встречаться из-за соображений безопасности. Я не хочу, чтобы к тебе опять вломились посторонние люди с пистолетами под мышкой...

– Ты это серьезно? – подозрительно спросила Марина.

– К сожалению, да, – покаянно сказал я. – Не хотел тебе говорить, но в меня сегодня уже стреляли. Поэтому нам надо держаться подальше друг от друга.

Марина проворно спрыгнула с дивана и вцепилась в мой пиджак.

– Ты... Ты – сумасшедший! – задыхаясь, проговорила она. – Если с тобой что-то случится...

Я взял в ладони ее лицо и осторожно поцеловал в горячие, слегка пахнущие горьким табачным дымом губы. Тревога, мелькнувшая в ее глазах, наполнила мою душу эгоистическим удовлетворением.

– Прости, что напугал тебя, – пробормотал я. – Но все будет хорошо, вот увидишь. Они почти у меня в руках. И, как видишь, они совсем не умеют стрелять.

Марина в сердцах толкнула меня в грудь и сказала:

– В общем, отпуск мой окончательно испорчен! Ладно уж, герой-одиночка! Ступай! Глаза бы мои на тебя не глядели!

Я виновато пожал плечами и пошел к выходу. Марина догнала меня уже в дверях и спросила:

– Как мне хотя бы узнать, что ты еще жив? Можно звонить тебе на работу?

– Ты знаешь, – ответил я, подумав, – лучше не стоит. Я сам тебе позвоню.

И я поскорее ушел, несмотря на то что мне очень хотелось остаться. Но меня ждала насмерть перепуганная старуха и ее неотложные дела.

Следующим человеком, которому я нанес неожиданный визит, был Юрий Николаевич Чехов. Памятуя о его склонности к домоседству, я рассчитывал застать его на месте.

Чехов жил на пересечении улиц Гончарова и Добролюбова. Конечно, было бы эффектнее, если бы он жил на улице Чехова, но, кажется, в Москве, к сожалению, такой улицы уже нет.

Высоко карабкаться не пришлось – квартира располагалась на втором этаже. Массивная стальная дверь фабричной выделки произвела на меня большое впечатление. Если бы я был квартирным вором, я заинтересовался бы этой дверью в первую очередь – она сама стоила бешеных денег.

Когда я позвонил – за дверью лязгнуло железо и загремели цепи. Нажатием на кнопку я словно привел в действие какой-то мощный механизм. Впрочем, далее ничего особенного не произошло – просто дверь немного приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянуло немного помятое мясистое лицо полковника в отставке. Припухшие мрачные глазки его не обещали звонившему ничего доброго, потому что, похоже, звонок прервал дневной сон Юрия Николаевича. Я уже приготовился к разносу, но тут лицо Чехова волшебным образом просияло и украсилось радостной ухмылкой.

– Ба! Кого я вижу! – завопил он и распахнул дверь настежь. – Милости просим! А я думал, что теперь до следующей госпитализации не увидимся... – Похлопывая меня по плечу, Юрий Николаевич втащил меня в прихожую и сказал таинственным голосом: – Я ведь, не поверите, строго следую вашим указаниям. Честное слово! С тех пор как выписался – ни грамма! И знаете, к сожалению, замечаю, что пока ваша теория оправдывается. Но сейчас-то – за встречу, а? Непременно, да?

– Юрий Николаевич, – сказал я серьезно, – сейчас ничего не получится.

Чехов посмотрел на меня пристальным и проницательным взглядом, подтянул домашние шаровары и совсем другим тоном поинтересовался:

– Нарыли чего-нибудь, Владимир Сергеевич? Угадал?

Я молча кивнул. Чехов жестом пригласил меня в комнату. Я пошел за ним, с любопытством оглядываясь по сторонам. Обстановка в квартире была довольно экстравагантной, но, по-моему, нисколько не соответствующей характеру хозяина. В прихожей меня поразил светильник из асимметричных металлических трубок, свесившийся с потолка на стальной штанге, и зеркало, занимавшее все пространство стены.

Комната, в которую мы прошли, представляла собой и вовсе удивительное зрелище – она была вся залита белым пластиком – от пола до потолка. В этом режущем глаз пространстве как бы плавали несколько черных кожаных кресел на изящных металлических станинах. Такой контраст впечатлял, но от понятий домашнего уюта это было, пожалуй, далековато.

Чехов, кажется, ощущал то же самое, потому что он тут же, словно извиняясь, сказал со вздохом:

– Это все жена... Вот эта операционная является, по ее замыслу, гостиной. Есть еще кабинет, в котором она занимается клиентурой – но это святое. Ну, разумеется, спальня... Так что предлагаю перейти на кухню. По русскому обычаю. Там как-то уютнее.

Действительно, там было достаточно уютно, но кухонный гарнитур был из настоящего дерева и стоил бешеных денег. Я на такой кухне чувствовал себя как в музее – здесь хотелось вести себя сдержанно и чинно пить чай из прозрачного фарфора.

Я осторожно присел на стул и, положив перед собой папку с заявлением, принялся докладывать Чехову обо всем, что случилось со мной и Четыкиным за то время, что Юрий Николаевич сидел на диете.

Чехов выслушал мою повесть невозмутимо, а потом осуждающе заметил:

– Вы сделали большую глупость, что не пришли ко мне в тот же вечер. А они сделали большую глупость, что в вас стреляли. Если бы вас убили, я рано или поздно об этом бы узнал и вашему Четыкину не поздоровилось бы – я здорово умею выбивать показания. Но, конечно, им не было известно, что я кое о чем осведомлен. Это их извиняет. И что вы собираетесь теперь делать?

– Прежде всего изъять у фирмы дарственную Ксении Георгиевны. Пока бумага у них, старушке угрожает опасность.

Юрий Николаевич покачал головой:

– Ну что ж, может быть, вы и правы. Пожалуй, я поеду с вами. Любопытно взглянуть на это осиное гнездо. Кстати, знаете, что я думаю? Дарственную они вам отдадут. Но следом постараются вас поскорее убрать... А потом уберут и вашу соседку. Вы оба проникли в механизм и мешаете его работе. Так что тянуть с вами не будут...

Я с тревогой посмотрел на него.

– Вы, может быть, хотите прижать Четыкина?

– Четыкина? – задумчиво проговорил Чехов. – Любопытная мысль. Жалко только, что мы не сумеем добыть санкцию прокурора... А где, кстати, живет этот Четыкин?

Этот вопрос меня ошеломил – я хлопнул себя по лбу.

– А ведь верно! Я же не знаю его адреса!

– И я не знаю, – рассудительно заметил Чехов. – Пока мы его выясним, может пройти много времени. Потом, еще не факт, что этот тип связан с «Воздаянием» напрямую. Скорее всего он получает указания через связного... В общем, здесь много всяких нестыковок. Я предполагаю действовать несколько иначе. Попробую связаться с ребятами из РУОПа – может быть, получится устроить засаду на квартире вашей соседки... Если убийцу возьмут с поличным – это уже будет что-то!

Я почесал в затылке – выстраиваемая схема показалась мне слишком громоздкой и сложной.

– А может быть, все-таки прижать Четыкина? – робко спросил я. – Вы же сказали, что умеете выбивать показания.

Юрий Николаевич скептически улыбнулся.

– Уметь-то умею, – хмыкнул он. – Да ведь такие показания не имеют никакой юридической силы! Конечно, если бы они вас прикончили, я вытряс бы из них не только признание, но и душу! Но все это было бы моим частным делом, не более...

– Спасибо на добром слове! – откликнулся я. – Редко встречаешь таких признательных пациентов. В таком случае поехали в «Воздаяние»? Я выяснил – их офис находится сейчас на Кутузовском проспекте.

– Мне надо переодеться, – сказал Чехов. – Я мигом.

На Кутузовский проспект мы отправились в «Москвиче» Юрия Николаевича. «Москвич» был старый, с продавленными креслами и дребезжащими «дворниками». Несколько смущаясь своего повидавшего виды средства передвижения, Чехов сказал:

– У жены вообще-то «Вольво». Но она у нас человек светский, ей необходимо быть на высоте. А я, знаете ли, привык к этой колымаге. Хотя, конечно, дрянь страшная! И фильтр давно надо сменить, но лень одолела.

Несмотря на забившийся фильтр, мы благополучно доехали до Кутузовского проспекта. Юрий Николаевич, однако, не стал останавливаться возле нужного дома, а проехал чуть дальше и свернул в первый попавшийся двор.

– Я буду стоять здесь, – заявил он. – Не стоит мне показываться им на глаза. Если нас угробят обоих, дело застопорится надолго.

На мой взгляд, это было сказано чересчур цинично, но верно. Я уже собирался выйти из машины, как вдруг Чехов полез в карман и вытащил оттуда весьма компактную коробочку из пластмассы.

– Это портативная рация, – строго сказал он. – Когда покинете здание, сообщите мне. Потом не спеша пойдете в сторону метро. А я прослежу, не приставят ли они к вам «хвост»...

Я спрятал рацию в карман и вылез из «Москвича». Юрий Николаевич опустил боковое стекло и задымил папиросой. Я, не оглядываясь, вышел из двора.

Офис «Воздаяние» находился на третьем этаже большого здания из стекла и бетона. Я вошел в первый попавшийся кабинет и бесцеремонно спросил, где могу увидеть начальника. Девушка, сидевшая за компьютером, вежливо поинтересовалась, какого начальника я имею в виду.

– А у вас их много? – нахально спросил я. – Мне нужен самый главный.

Мой тон подействовал. Девушка смешалась и робко сказала:

– Вам нужна Ирина Владимировна? Но она сейчас очень занята и никого не принимает. Может быть, вы поговорите с Терновских?

– А кто это – Терновских? – надменно поинтересовался я.

– Это ее заместитель, – любезно пояснила девушка. – Константин Дмитрич. Будете говорить? Его кабинет напротив. А, кстати, вот и он сам...

Она испуганно посмотрела куда-то мне за спину.

Я обернулся. В дверях стоял мужчина в коричневом костюме в «елочку» – длинный и худой, как фитиль. Он вопросительно посматривал то на меня, то на секретаршу, почесывая длинный острый нос.

– В чем дело? – осведомился он небрежно. – Я кому-то нужен?

– Вот... – неуверенно проговорила девушка, кивая в мою сторону. – Мужчина вас спрашивает... Вообще-то ему Ирина Владимировна нужна...

Терновских сунул руки в карманы брюк и посмотрел на меня снисходительно.

– Зачем вам Ирина Владимировна? – лениво поинтересовался он.

– Я хочу забрать у нее дарственную на квартиру, – сказал я, сверля его взглядом.

Великолепного Константина Дмитрича как будто стукнуло током. Он выхватил руки из карманов и даже будто сделался ниже ростом. Взгляд его стал настороженным и злым.

– Простите, – с ледяной вежливостью спросил он. – Я не понял – дарственную? Какую такую дарственную?

– Вы и правда здесь заместитель? – ехидно поинтересовался я. – По-моему, я выразился достаточно ясно. Мне нужна дарственная на квартиру, которую вы выудили у моей соседки...

– Не понимаю вашего тона! – хорохорясь, заявил Терновских. – Что значит – выудили? Выбирайте выражения! И вообще, кто вы такой?

– Моя фамилия Ладыгин, – насмешливо объявил я. – Она ничего вам не говорит?

– Абсолютно! – заявил Терновских, но я видел, с каким трудом далось ему это заявление.

– Но вы же не будете отрицать, что ваша фирма занималась гражданкой Старосельской со Смоленской улицы?

– Н-надо посмотреть в архиве, – неуверенно пробормотал Терновских. Он терял апломб на глазах.

– Вот как! – удивился я. – Вы уже сдали старушку в архив?

– Нет, но... – Константин Дмитрич сделал протестующий жест рукой. – Подождите минуточку, ладно?

После этих слов он с неожиданной для его роста прытью скрылся в соседнем кабинете.

– Там кабинет Ирины Владимировны? – уточнил я у сбитой с толку девушки и без спросу толкнул дверь, в которую вошел заместитель.

В просторной комнате за широким письменным столом сидела женщина. Терновских, сломавшись во всех сочленениях, что-то озабоченно докладывал, склонившись к ее уху. Лишь только я вошел, они замолчали и во все глаза уставились на меня.

– Простите, – добродушно улыбаясь, сказал я, подходя ближе. – Но мне показалось, что я смогу яснее изложить проблему... Разрешите присесть?

– Да-да, конечно, присаживайтесь! – запоздало улыбаясь, сказала женщина.

Она была очень красива, но, по правде сказать, впечатление производила довольно неприятное. Эту красоту можно было сравнить с красотой оружия, обладающего совершенством форм, но предназначенного, чтобы нести смерть. Скажите, как можно увлечься женщиной, похожей на подводную лодку?

– Я вас слушаю, – произнесла она, кокетливо поправляя прическу.

Волосы у нее были редкого пепельного цвета, но был ли это естественный цвет или просто результат парикмахерского искусства, сказать трудно. В тон волосам и деловой костюм женщины – серебристо-серого цвета. Из-под распахнутого жакета выглядывала кипенно-белая блузка, украшенная рюшами.

– Вот здесь заявление гражданки Старосельской! – объявил я, раскрывая папку и выкладывая бумагу на стол. – Она передала вам права на свою квартиру, но теперь передумала и хочет получить дарственную обратно. Прошу отнестись к просьбе старой женщины со вниманием...

Женщина быстро пробежала глазами заявление и согласно кивнула.

– Разумеется, мы рассмотрим просьбу гражданки Старосельской! – быстро и четко сказала она. – И, если она не передумает, безусловно, удовлетворим. Мы не навязываем нашим клиентам своей воли. Все решается при обоюдном согласии. Это наши принципы.

Она уверенно и даже вызывающе посмотрела мне прямо в глаза. У меня на секунду возникло впечатление, что Четыкин ничего своим хозяевам не рассказал – настолько хладнокровно держалась эта стерва. Но я вовремя вспомнил, как растерялся, услышав мою фамилию, ее заместитель, и с упрямой улыбкой сказал:

– Ирина Владимировна! Вы меня не поняли. Я пришел не затем, чтобы выслушать ваши принципы. Мне нужна дарственная, и без нее я не уйду. Хоть вы изо всех сил изображаете неосведомленность – мой характер вам немного известен. Если я не получу того, что мне нужно, вы получите кучу неприятностей!

Она выслушала меня, не моргнув глазом. Только голос у нее сделался жестяным, и в глазах вспыхнула злобная искра.

– Не понимаю, на что вы намекаете, – сказала она со вздохом. – Хотя в одном вы правы. Я вижу вас в первый раз, но представление о вашем характере кое-какое уже получила. Надо сказать, что характер у вас скверный. Однако хочу предупредить, что если вы будете продолжать в том же духе, то быстро окажетесь в милиции. Мы здесь не любим скандалов, а в милиции у нас есть очень хорошие друзья. Надеюсь, я вас убедила?

На протяжении всей отповеди голос ее звучал издевательски ровно и веско.

– Нисколько вы меня не убедили! – возразил я нахально. – У меня тоже есть друзья в милиции. Поэтому я не боюсь там оказаться. А вот понравится ли вам, когда я изложу в милиции то, что о вас знаю, это еще вопрос!

Ирина Владимировна молча и оценивающе разглядывала меня. Фитиль – так я сразу же окрестил заместителя – за ее спиной переминался с ноги на ногу и выглядел очень несчастным. Я наслаждался минутой моего, как мне казалось, триумфа и снисходительно улыбался.

– И что же такое вы о нас знаете? – насмешливо поинтересовалась наконец Ирина Владимировна.

– Ну, например, что вам оказывает довольно необычные услуги некто Четыкин, – ответил я.

Ирина Владимировна наморщила лобик и обернулась к своему заместителю.

– Константин Дмитрич, кто такой Четыкин? И что за услуги он нам оказывает?

Терновских развел длиннющими руками, словно показывая, какую рыбину он выловил в мутной воде. Однако ни слова при этом не сказал – видимо, голос ему не очень повиновался.

Ирина Владимировна одарила меня холоднющей улыбкой.

– Я так и думала, – сказала она с облегчением. – Ни о каком Четыкине, молодой человек, нам не известно. Вы, наверное, что-то перепутали?

– Ну что ж! Вам виднее! – легко согласился я. – Однако, может быть, вернемся к вопросу о дарственной?

Ирина Владимировна взяла со стола серебряный карандашик и задумчиво повертела его в пальцах. Пальцы у нее были тонкие, ухоженные, в изобилии унизанные золотыми перстенечками.

– Ну посудите сами, – сказала она. – Вы предлагаете нам совершенно невозможные вещи! Вы приходите с улицы и хотите забрать очень важный документ, не имеющий к вам никакого отношения. Но так же не делается! И потом, возникает неизбежный финансовый вопрос. Нами потрачены средства. На уход за гражданкой, на оформление документов. Если мы будем так легко швыряться деньгами, то скоро пойдем по миру!

– Мне кажется, что ваше упрямство обойдется вам гораздо дороже, – заявил я. – Знаете небось, как в Индии ловят обезьян? На тыкву! В пустую тыкву кладут орехи, обезьяна засовывает лапу, хватает орехи, а вытащить лапу уже не может, потому что орехов жалко... Тут ее и берут, с поличным...

Неприветливое лицо Ирины Владимировны сделалось совсем мрачным.

– Спасибо за интересный рассказ, – раздраженно сказала она. – Только к нам он не имеет никакого отношения. Вы пытаетесь нас шантажировать, но я не вижу никаких оснований для шантажа. Мое окончательное решение: дарственную мы, несомненно, возвратим, но только после того, как тщательно изучим все обстоятельства. Я не знаю, может быть, вы оказывали на свою соседку давление... Вам все ясно? В таком случае всего хорошего!

Взгляд ее был полон торжества и превосходства.

Итак взять на испуг эту компанию мне не удалось. Нервы у них оказались крепче, чем я ожидал. Возможно, и связи в милиции у них действительно имелись. Я был не слишком разочарован. Просто придется действовать тоньше.

Сделав непроницаемое лицо, я поднялся с кресла. И в этот момент долговязый заместитель, давно порывавшийся что-то сказать, жестом остановил меня и подобострастно обратился к своей начальнице:

– Я вот что подумал, Ирина Владимировна! А может быть, сделаем проще? Зачем заставлять товарища нервничать? – Он деревянно улыбнулся в мою сторону. – Решим все к обоюдному согласию! Я сейчас беру дарственную и еду вместе с... господином Ладыгиным по адресу. Если хозяйка заявления подтверждает свое намерение, я возвращаю ей документ и решаю вопрос о компенсации затраченных нами средств... Если же выяснится, что Старосельская написала свое последнее заявление под давлением, то тогда... – Он с сожалением посмотрел на меня. – Тогда не обессудьте!

Ирина Владимировна закусила сердито губку и задумалась. Потом мотнула головой и с недовольством сказала:

– Вы полагаете, Константин Дмитрич, что это разумно?

– Это самое разумное, что можно сейчас предпринять, Ирина Владимировна! – с жаром сказал человек-фитиль.

Она пристально посмотрела на меня и отчеканила:

– Вы согласны на вариант, который предлагает Константин Дмитрич?

Я кивнул.

– Тогда подождите в приемной! – строго сказала Ирина Владимировна. – Мы подготовим документацию.

Они оба, застыв как истуканы, смотрели мне вслед, дожидаясь, пока за мной закроется дверь. Я дорого бы дал, чтобы послушать, о чем они будут совещаться в мое отсутствие. Но мне оставалось только теряться в догадках, какой сюрприз ждет меня на этот раз, и терзаться сомнениями.

Впрочем, я не стал терять время даром и, воспользовавшись паузой, связался по рации с Чеховым. Вкратце обрисовав ситуацию, я предложил ему отправляться домой.

– Не стоит, чтобы нас засекли обоих, – сказал я. – Вечерком я вам позвоню.

– Вы уверены, что там будет телефон? – мрачно осведомился Чехов.

У меня по спине пробежали мурашки, но я беззаботно ответил:

– Не думаю, что они решатся на что-то серьезное при свете дня. Скорее всего они опять будут тянуть резину. И попытаются выяснить, не следит ли за ними кто-нибудь еще. Так что лучше всего вам сейчас спрятаться.

– Ну-ну, – пробурчал Чехов. – Вашими бы устами... Ладно, сделаем, как вы считаете нужным. До вечера!

Разговор велся на улице, и я еще успел вернуться до того, как руководство «Воздаяния» закончило совещаться. Но вскоре в приемной появился Терновских – деловитый, строгий, с надменно поджатыми губами. В руках он держал кожаный бювар. Словно не замечая меня, он наклонился к секретарше и бархатным голосом сказал:

– Людочка, если меня будут спрашивать – я уехал по делу, вернусь примерно через час...

– Хорошо, Константин Дмитрич, – ответила девушка. – А Ирина Владимировна будет здесь?

– Да, Ирина Владимировна на месте, – рассеянно сказал Терновских и кивнул мне: – Пойдемте, Ладыгин! Внизу нас ждет машина.

* * *

– Как вы умудрились расстрелять всю обойму в узком коридоре и ни разу не попасть? – негромко спросил Артур, с любопытством глядя на осунувшееся бледное лицо Четыкина. – Согласен, убийство в больнице – не лучший вариант. Не я его придумал, но теперь вышло – хуже не придумаешь.

– Я вас сразу предупреждал. – В голосе Романа Ильича слышались слезы. – Я никогда не держал в руках пистолета! Хорошо еще, что вы подсказали мне про запасной выход! Если бы Ладыгин меня поймал...

– М-да... – прищурясь, сказал Артур. – Решение было глупым! Но, повторяю, не я его принимал. Наши боссы имеют такую надежную «крышу», что, видимо, могут себе позволить не церемониться в выборе средств... Я бы, конечно, поступил тоньше. Но у меня, увы, несколько иная роль в организации. Кстати, вы не присматривались к своим коллегам? Кого из них вы могли бы порекомендовать себе на смену?

Четыкин посмотрел на него с испугом.

– М-м... Честно говоря, – пробормотал он, отводя глаза. – Мне показалось, что среди работников «Скорой» нет достойных кандидатур.

Поймав насмешливый взгляд собеседника, он умолк и ушел в себя. Артур слегка пригубил пиво из стоявшего перед ним высокого стакана и задумчиво стал разглядывать прохожих.

Они с Четыкиным уже около получаса сидели в одном из уличных кафе на Новом Арбате в тени разноцветного тента и вели неторопливую беседу. Со стороны могло показаться, что два старинных приятеля собрались, чтобы вдали от жен насладиться одной-двумя бутылочками пива. Но если бы посторонний услышал их беседу, у него, наверное, волосы встали бы дыбом.

– В ваших словах мне слышится сомнение, – заявил вдруг Артур, оборачиваясь к Четыкину. – «Я догадываюсь, что меня собираются убрать со сцены». Или «Гонорар, который я получаю сейчас один, придется делить с напарником»? Вот что вы сейчас думаете. Я угадал?

Четыкин сумрачно посмотрел на него.

– Нет, ну, почему же... – пробормотал он. – Просто я не знаю, кто мог бы...

– Да любой! – со смешком сказал Артур. – Любой бы смог! Выдающиеся способности здесь не требуются. Взять хотя бы вас... Что, вы какая-то необыкновенная личность? Нет, конечно. Просто в определенный момент вы не смогли устоять перед искушением... А теперь, даже если бы вы очень захотели порвать с нами, ничего не выйдет. Просто нужно определенное стечение обстоятельств – затруднительное материальное положение, неприятности, несложившаяся личная жизнь... Поэтому я и просил вас присмотреться к коллегам. Я не в силах один охватить целый коллектив. И потом, вам не нужно никого вербовать. Этим займусь я. Вы просто должны указать на подходящего человека.

Четыкин с тоской посмотрел на бокал, стоявший перед ним. Пена на янтарном напитке уже осела, и он выглядел не слишком аппетитно, да и Роман Ильич не любил пиво.

– Но я на самом деле затрудняюсь, – глухо сказал он. – Я не слишком близок с коллегами.

– Это очень плохо! – убежденно заявил Артур. – Кстати, вам было бы неплохо поменять свой характер. Это не так уж невозможно, между прочим. А то ваш нелюдимый, угрюмый облик настораживает людей, а это вредит делу.

– Да вроде пока не вредил! – с вызовом заметил Четыкин.