Пустые времена (сборник) Па Марго

– Видишь, даже в аду люди не перестают улыбаться, – попробовал пошутить Ангел.

Но чем ближе они подъезжали к дому, тем печальнее и молчаливее она становилась.

– Ты придешь ко мне в больницу? – спросила Настя, собираясь выходить.

– Обязательно. И на море мы еще съездим, – он выскочил вслед за ней и пошел рядом по платформе.

– Врач сказал мне, что я больше не увижу моря, – она шагала, низко опустив голову.

Ангел невольно улыбнулся, вспоминая поцелуй в темноте кинозала, которым он осушил ее слезы. Она увидела море на экране и разрыдалась так громко, что впереди сидящие начали оборачиваться в их сторону. Он целовал ее слишком жестко, слишком по-мужски, но волновался при этом как мальчишка. «У юности нет возраста», – медленно проплыла в голове прочитанная когда-то фраза.

– Не нужно верить всему, что тебе говорят. Последнее слово – всегда твое, – сказал он ей на прощание.

Ночь разбудила Ангела ледяной дрожью. Он спал на полу, один в темноте огромной и такой пустой без мебели квартире.

«Зачем я ей все рассказал?» – вопрос, словно выстрел, разбудил его посреди ночи, заставляя дрожать от холода.

Настя расплакалась, увидев море, а он воспользовался ее слабостью, исступленно пробуя ее губы на вкус, и, чувствуя себя виноватым после, обнажил свои собственные раны.

Та, что разрушила его брак, была его клиенткой. Приходила почти каждый день, поговорить, всегда в новом слишком открытом и соблазнительном платье. Лето в тот год выдалось жарким. Порой ему казалось, что под платьем у нее ничего нет. И он мечтал о дожде, когда платье станет прозрачным от воды, и уже ничто не скроет ее желание. Дни и ночи напролет он мысленно раздевал ее на кушетке в своем кабинете. Однажды ночью его жена проснулась с криком, что в постели есть кто-то третий, настолько реально ощущались его желания. Сон не кончался.

Однажды она ему сказала, мол, тебе нужно заставить твою жену родить ребенка. Тогда ты перестанешь ее воспринимать как любовницу и со спокойной совестью начнешь изменять ей. Ее муж, по ее рассказам, переспал со всеми ее подругами. Но это ее ничуть не заботило, ей нужно было обустроить будущее ее Коти (так она называла тринадцатилетнего сына), образование – недешевое в столице. Да и самой ей разрешалось спать, с кем ей хочется, главное – не попасться с поличным. Обоюдная счастливая слепота. Жена, вероятно, обнаружила ее фотографии в бикини в ящике комода, когда искала какие-то счета. Но, поскольку он был трусом и просил у клиентов лишь семейные фото, то ему пришлось отрезать ее мужа на каждой. Жена же его была достаточно умна, чтобы понять, что женщина с отрезанным мужем вряд ли может угрожать ее семейному счастью, и достаточно рассудительна для того, чтобы положить фотографии на место и никогда не напомнить ему об этом. Но ум и чувства всегда идут вразрез.

Сон превратился в кошмар, когда он вернулся в один из таких же жарких июльских вечеров с работы и застал жену в петле. Что могло заставить столь красивую женщину выбрать именно этот способ? Наверно, надежность. Запах тлена пронзил все комнаты в квартире насквозь. У нее опорожнился кишечник, вывалился язык. Возможно, именно тогда он перестал чувствовать, что ест. Потерял вкус к жизни. Возможно, именно поэтому он уничтожил все, что напоминало о ней: раздарил и продал всю мебель в квартире, любовно собранную коллекцию джаза 70–х (уж, не Синатра ли играли у них на свадьбе?), сжег все свадебные фотографии. Спустя сорок дней после похорон все заговорили о раскаянии. Ее предсмертную записку читали все. «Мысли живут дольше, чем поступки, потому что вне времени, – говорилось в ней. – Наша постель не рассчитана на троих, кто-то должен ее покинуть. Будь свободен и счастлив». Даже на похоронах все они – близкие и родственники – стояли по одну сторону могилы, а он – по другую, совершенно один, словно против всех.

Он медленно поднялся с постели, прошлепал босыми ногами на кухню. Рюмка водки успокоила. Анестезия. Он пил водку, как воду, не чувствуя вкуса, с таким же успехом мог пить и валокордин или другую горькую успокоительную гадость. Но это было бы как-то не по-мужски. Его поминальная песня затянулась. Anastasia dolorosa – «скорбное бесчувствие», тяжелая форма депрессии, характеризующаяся полной потерей вкусовых ощущений.

Всю оставшуюся ночь ему снилась черно–белая осень, и они с Настей летели над мостами и парками Москвы. Ему хотелось увидеть те красивые дни, когда лето превращается в осень, но все внизу с высоты полета казалось бесцветным. И сквозь сон он думал о том, как хорошо, наверно, быть таксой, – можно уткнуться носом в ее теплый мягкий живот и не просыпаться уже никогда.

Но в шесть утра прозвенел будильник, и он снова стал Ангелом.

****

Ветер освободил солнце из плена туч, но солнечные дни сменились дождливыми, и ветер снова вступил в битву за ясное небо. День за днем Настя прятала таблетки под больничный матрас, в надежде, что когда Ангел заберет ее отсюда, можно будет выпить их все разом, чтоб уже не заснуть, не потерять ни одной драгоценной минуты их близости. Конечно, сердце может не выдержать, но кто не рискует… Раз в день, как в тюрьме, ее выпускали на прогулку в больничный двор, и она сидела на скамейке под старым, равнодушно склонившем голову ясенем, составляя палитру неба. Ясень не хотел ее слушать, слишком многие здесь пытались заговорить с ним, и дерево устало. Почти все время она смотрела в небо, мысленно ловя взгляд Ангела сквозь белые пушистые облака.

А Ангел смотрел с высоты своей башни над городом, как они засыпают и просыпаются на крышах домов, и боролся с собой день за днем. Зачеркнуть жизнь женщины, которая вступила когда-то с ним в брак и, значит, была готова следовать за ним «и в болезни, и в здравии». Да, он болел той другой, и эта болезнь убила его жену. Пустые времена стали необходимой жертвой, расплатой. Вроде бы все, достигнуто равновесие. Но зачеркнуть жизнь молодой наивной девчонки, которая верит в Ангелов, составляет палитру неба и разговаривает с деревьями, – легко, жестоко и безрассудно? Поступок, который не будет иметь названия, и за который уже не расплатишься. Что это – повторение старых ошибок или досрочное освобождение, выход из камеры? Стал ли он лучше, чем был? Может ли он хоть кого-то сделать счастливее?

Чаще всего, когда люди задают себе подобные вопросы, на которые нет ответов, в конце концов они приходят к выводу о том, что достаточно стать счастливым самому и тогда непременно сделаешь счастливым другого, ибо будешь знать как. Даже Ангелы имеют право ошибаться и право на повторную попытку. Он забрал Плюша у мамы, накупил фруктов и поехал выгуливать Настю во дворе больницы.

Плюш так обрадовался Насте, что слопал целый банан с ее руки.

– Он похудел, – протянула Настя, осматривая таксенка.

– Мама сказала, что он скучает по тебе и поэтому плохо ест. Выйдешь отсюда, и все наладится, – пояснил Ангел.

Настя замолчала, закусив губу и теребя длинные уши таксы. Плюш самоотверженно терпел, он был счастлив снова сидеть на коленях у своей маленькой хозяйки.

– Что с тобой? Что сказал врач? – спросил Ангел, наблюдая за ее нервными движениями.

– Ничего. Сначала они сказали, что выпустят меня отсюда через две недели. Прошло уже три. А они только просвечивают мне мозг рентгеном с разных сторон, поят всякой дрянью и молчат. Я как в тюрьме здесь, не могу даже за забор выйти погулять на улицу. Ненавижу эту скамейку, – голос Насти жалобно задрожал, и сидящий на коленях Плюш тут же потянулся носом к ее щеке успокоить.

– Знаешь, когда был первый приступ в семнадцать лет, я проспала выпускной бал в школе. Готовясь к экзаменам, я чувствовала такую усталость, что засыпала с книжкой в руках. С трудом все сдала. А на выпускной мама купила мне самое красивое голубое платье, легкое, как облако, из шифона. Все говорили, что я стану королевой бала. Но вместо этого я зашла в туалет и уснула прямо в кабинке. Никто меня не мог найти. Мама одиноко блуждала весь вечер среди моих одноклассников, они все держались рядом с родителями, а она – сама по себе. Она думала, что может быть, я ушла гулять со своим соседом по парте, но он вернулся, а меня все не было. Нашли меня уже под утро, когда уехал последний автобус, развозивший всех по домам. Мама жалела меня потом, плакала. Выпускной бал никогда не повторится, такие моменты незабываемы, и они должны быть у каждого! Иногда мне кажется, что все важное в жизни я уже проспала!

– Ну, хватит! У тебя вся жизнь впереди, – обнял ее за плечи Ангел.

– Жизнь? Эти жалкие промежутки ты называешь жизнью? Вот задохнусь здесь во сне, и вы все будете жалеть, что свои последние дни я провела, не восхищаясь закатами над морем, а глядя на известку больничного потолка! – в ее голосе вдруг послышались жесткие, озлобленные нотки, так не свойственные ее почти детскому и ранимому облику.

– Попроси маму, пусть заберет тебя домой, – осторожно сказал ей Ангел.

– Мама меня не понимает. Она упекла меня сюда, в эту камеру. Она верит, что мне станет лучше. Но лучше не станет. Моя болезнь не лечится! Все, что мне нужно – выйти отсюда и наслаждаться каждым днем, понимаешь? Каждым! Ты же не хотел бы провести всю жизнь в камере?

– Да, жизнь вообще напоминает камеру, кошмарный сон без пробуждения, – грустно отозвался скорее не Насте, а своим мыслям Ангел.

– Ты меня понимаешь? Помоги мне сбежать отсюда, пожалуйста! Забери меня к морю! Ты же обещал, помнишь? – и она крепко схватила его за руку, до белизны, до боли в пальцах.

Ангел почувствовал себя в ловушке. Теперь он знал, что путь к ее счастью зависит от того, решится ли он пойти еще дальше. И уж точно никто и ничто не оправдает его, случись с ней что-нибудь по дороге к морю. И пустых времен будет недостаточно. Одна жизнь способна искупить лишь одно преступление. Два уже – перебор, даже для Ангелов.

– Да, обещал, – медленно проговорил он, не пытаясь высвободить свою руку.

Порой на краю бездны человек чувствует себя гораздо счастливее, нежели отрекаясь от нее. В том, что он все-таки пришел к ней в больницу, не в силах так скоро разорвать отношения, виновен был сон о театре статуй. Он сидел в сумрачной тишине зрительного зала совершенно один. В приглушенном свете, льющемся на сцену, разыгрывали молчаливый недвижимый спектакль застывшие во времени статуи. Казалось, они простояли на сцене целую вечность. И вдруг одна из них чуть шевельнулась, и густая пыль заструилась в воздухе. Статуя сошла с постамента, медленно приближаясь к нему. Он встал со своего места и осторожно шагнул ей навстречу по проходу. Подойдя вплотную, он узнал в статуе себя. Проснувшись, он вдруг вспомнил, что умеет мечтать – ясно представить образы будущего в красках, со вкусом и запахом. Ничего не изменилось, он по-прежнему оставался пленником пустых времен, неизлечимо больным, прикованным к постели. Но вдруг в капельнице физраствор заменили красным вином, и оно сладкими волнами растекалось по венам, окутывая все вокруг розовым счастливым туманом. Все чаще он закрывал глаза, замедляя дыхание, мысленно готовясь сделать глубокий вдох. Их общий с Настей вдох, один на двоих. Ему хотелось дышать в такт назло звонкам, от которых веяло смертью. Более того, он, замирая, вслушивался в каждый нежный девичий голос в трубке, страшась и надеясь узнать ее. Но все звонившие медленно приближали смерть, как застывшие во времени статуи, а Ангел вдруг поверил в Настин учащенный пульс жизни, в то, что сможет наконец покинуть свой постамент на сцене театра одиночества. И сердце его, которое не должно биться, согласно инструкциям, вдруг поднималось к самому горлу, а потом со скоростью лыжника, летящего с горы, падало вниз и начинало бешено колотиться о ребра. Ему казалось, что в тишине молчащих сердец других Ангелов его сердце бьется особенно громко. И он боялся быть услышанным кем-то.

Настя же трепетно верила в будущее, которое собственно и было Ангелом – всегда, с детства. Ангелом, что отводит беду несуществующими крыльями, красиво и неуловимо, как лето превращается в осень. Ангелом, способным вернуть цвет в ее черно–белые сны. Чудеса случаются лишь с теми, кто умеет ждать и не перестает верить.

****

Есть люди нормальные, они следуют общественным установкам и правилам, закону, опыту истории, морали, вере, религии... Подчиняются, не задумываясь. А есть ненормальные, они следуют лишь их собственному встроенному где-то глубоко внутри барометру, и он ведет их по жизни непредсказуемыми, никому, даже им самим, не ведомыми путями. Они живут страстями. Они заблудились в своей душе и не могут найти дорогу назад в наш уравновешенный, бесстрастный и равнодушный ко всему мир.

– Анна Каренина! – непроизвольно вырвалось у напарника.

Он сразу узнал ее. Ранней весной они увозили женщину в больницу с одной подмосковной станции. Она выбрала себе мост над железнодорожным полотном в километре от вокзала и, завидев на горизонте электричку, прыгнула вниз. Поезда на этом отрезке пути не успевают сильно разогнаться, и машинист остановил поезд в десяти метрах от нее, лежащей на шпалах. Она сломала обе ноги, и железнодорожники, не зная, что с ней делать дальше, вызвали службу спасения. Это случилось ранней весной, не везде сошел снег, а сейчас уже лето, ее выписали из больницы, и….

Она стояла посреди комнаты, побелевшими пальцами сжимая нож, направив лезвие прямо в солнечное сплетение. Ангел медленно пошел к ней, и старый паркет застонал под ногами. Она пятилась от него боком к окну.

– Осторожно, не подходи к ней сзади, – тихо прошептал Ангелу напарник.

Женщина смотрела прямо на них, но не видела. Мысленно она уже всадила в себя нож. Позади них едва слышно всхлипывала соседка.

– Он ушел от нее к другой, требовал развод. Она не дала, вскрыла себе вены. Из-заее нервного срыва ребенка забрал отец. Я навещала ее в больнице и ключ себе сделала от ее дверей на случай, если она снова решится. А сегодня она позвонила мне и сказала, что деньги хранит в тумбочке, и я сразу поняла, на что она отложила… на свои похороны, – нервным шепотом рассказывала им пожилая женщина из соседней квартиры на лестничной площадке, когда они почти беззвучно крутили ключ в замочной скважине.

– Послушайте меня, внимательно. Человек, который толкает вас взять в руки нож, – не тот, кто вам нужен. Нужно отказаться от него, бросить. Ради себя, ради новой жизни. Ради любви и счастья, что случатся завтра. Того, кто вам нужен, вы пока не встретили. Он и есть ваше будущее, – тихо и вкрадчиво, но уверенно заговорил с ней напарник.

Ангел тем временем подошел к ней совсем близко и протянул искренне распахнутую ладонь.

– Отдайте мне нож! Я вам сочувствую и понимаю вас. Моя жена тоже покончила с собой. Но нельзя наказывать оставшихся в живых, это бесчестно!

Она лишь отшатнулась от него, и прижала нож к себе еще крепче.

– Что ты несешь?! – прошипел ему напарник сквозь зубы и хорошо поставленным для трагедии голосом вновь обратился к женщине:

– Не бывает одной любви на всю жизнь. Всегда придет кто-то другой.

– Мне не нужен другой, – хрипло отозвалась мнимая Анна Каренина, и острый край ножа легко прошел сквозь домашний халат и, наверняка, сильно поранил кожу: на светлой ткани выступили маленькие красные пятнышки. Глаза ее расширились, как у безумной.

– Мне никто другой не нужен! Понимаете? НИК-ТО ДРУ-ГОЙ! Без него я не буду жить! Я все равно это сделаю!

– Мир не может заключаться в одном человеке! – голос напарника звучал слишком пафосно и неуместно, как на сцене театра, а не в маленькой тесной квартирке.

– Может! И должен! – Ангел верил в то, что действует правильно. Как каждый из нас верит в правдивость своих слов и поступков, беда лишь в том, что любая правда – сиюминутна. Молниеносно он обхватил женщину руками сзади, пытаясь вырвать или развернуть в другую сторону нож. Но не успел. Она подалась вперед, спасаясь от его рук, споткнулась, и вдвоем они рухнули на пол. Нож пронзил ее тело насквозь. Ни единого движения, ни единого звука. Спустя несколько секунд забытья Ангел медленно поднялся, присел возле нее на корточки. Вдвоем с напарником они перевернули тело. По рукоятке ножа заструилась на пол темная кровь. Глаза были широко раскрыты. Крик соседки, как сирена скорой помощи, вызвал других Ангелов из коридора. Кислородная маска, носилки, полет по кольцу с мигалками…

Всю дорогу в больницу Ангел чувствовал, что это он не сможет теперь дышать, это ему не хватает кислорода.

– Ты же знаешь, нельзя подходить к ним со спины. Единственный шаг, на который способны самоубийцы, – шаг вперед. Подходя сзади, ты толкаешь их в пропасть! – горько покачал головой напарник, выходя из палаты реанимации. – Ты – профессионал, и должен нести ответственность за свой поступок. Из-за тебя она упала на нож. Мне придется писать рапорт. Были свидетели. Прости, друг. Но так надо.

И он положил жилистую руку на плечо, ссутулившемуся в кресле Ангелу.

– Будет жить? – только и спросил Ангел.

– Насквозь пробито легкое, врачи делают все, что могут. Но если не выживет – молись! Будут заводить уголовное дело. В любом случае удостоверение тебе придется сдать. Таковы правила.

«Все они живут по правилам. А что они мне дали, эти правила? Ничего, кроме пустых времен», – внезапно почти с ненавистью к нему подумал Ангел.

– Послушай, если все уладится, тебе лучше вернуться к своей прежней жизни. Ты уже не себя наказываешь, а других. Это опасно, – напарник пристально смотрел на него, словно видел насквозь, понимая и чувствуя его, как братья–близнецы чувствуют друг друга.

Все Ангелы когда-то были людьми. Всех их привело в службу спасения собственное горе, остановившее их жизни. И сердце Ангелов больше не бьется. Каждый из них когда-то ошибся и роняет вслед прошлому слезы раскаяния и, спасая чужие жизни, вымаливает, вырывает у небес капли прощения.

Все люди когда-то были Ангелами. Мы живем так близко и встречаемся так часто, что перестали верить в существование друг друга. Но, может быть, сделавшись вновь человеком, он остановит дождь?

– Дождь прекратился, – сказала себе Настя. – Мой Ангел больше не плачет.

Проглотив стразу три таблетки эфедрина из подматрасного запасника, она заняла пост ожидания у распахнутого окна, вдыхая хмельной, будоражащий запах ночи. С последнего этажа под крышей больницы огромная луна показалась ей близкой гостьей, не торопящейся уходить.

– Анна умерла, – сообщил напарник Ангелу по телефону и, помолчав, добавил. – Тяжелые тебе предстоят времена. Но, думаю, в любом случае все разрешится как профессиональная ошибка при выполнении служебных обязанностей. Только никуда не уезжай сейчас, не делай глупостей, слышишь?

– Да, – мрачно отозвался Ангел, изучая лунные кратеры ночной гостьи. Он ждал звонка, как ждут приговора (или освобождения?): приговоренному уже нечего терять, и от него уже ничего не зависит.

– Звони, если что, – попросил напарник.

– Что – если что? – нервно повторил за ним Ангел.

– Тебе помощь, вероятно, понадобится, – настаивал он.

– Не говори со мной, как с ними. Я – не они! Никогда не понимал их стремления как можно скорее прекратить пытку жизнью. Я – мазохист, наверно, но в конце концов, прыгнуть с балкона никогда не поздно. Так что я подожду, поживу немного, – Ангел раздраженно бросил трубку и, вжавшись лбом в стекло, заглянул в глаза своему отражению. Отражение было блеклым и заметно постаревшим. Возраст человека выдают глаза: тот, кто страдает, всегда выглядит старше, так что натяните на лицо безоблачную любвеобильную улыбку, сложите большой и указательный палец в форме «все – ОК!» и шагайте по жизни, не оглядываясь. Всеобщая пропаганда гуманизма успокаивает и делает людей равнодушными, продлевая тем самым их беззаботную молодость. Любить всех – значит не любить никого.

«Тяжесть легче пустоты, – думал Ангел. – К черту правила! Жить – только сердцем! Нужно найти ключи от машины, загнать ее на круглосуточную мойку на углу, там, наверно, и колеса поменяют, заправить полный бак… Еще нужны новые лезвия для бритвы, а то зарос, как йети… Термос, большой, под кофе … Деньги снять со счета – все, что осталось… Наличные в дороге удобнее, не везде карточкой расплатишься… »

На шестой по счету оглушительный звонок в дверь больничных ворот вышел заспанный, помятый охранник и молча уставился на Ангела.

– Я к дочери, восемьдесят вторая палата, – пряча глаза под солнцезащитными очками, уверенно начал Ангел.

– У нас посещения разрешены с десяти утра до восьми вечера, всем без исключения. Сейчас пять утра, – монотонно произнес охранник, приготовившись закрыть дверь у него перед носом.

– Она больше не ваша пациентка, – Ангел поставил ногу в проход. – Вчера оформили все документы на переезд в другую больницу. У вас ей не нравится. Но с оформлением дотянули до позднего вечера, поэтому ей пришлось у вас ночевать. Документы у нее уже на руках, и нам нужно успеть переехать туда до семи. Мы обо всем договорились с ее лечащим врачом. Он не предупреждал вас?

– Не–ет, – протянул, сбитый с толку охранник. – Доктора приходят к девяти утра. Сейчас нет никого, проверить.

– Тогда придется поверить, – никогда прежде он не врал так настойчиво. – Вы же не хотите неприятностей?

– Хорошо, проходите, – сдался наконец охранник. Все, о чем мечтает разбуженный в пять утра человек, – так это вернуться на свою дежурную кушетку досматривать сны.

Перепрыгивая через две ступеньки, Ангел взлетел вверх по лестнице и, на секунду замерев у дверей ее палаты, осторожно приоткрыл дверь. В проем повеяло утренней прохладой. Настя по-прежнему сидела у открытого окна, зябко кутаясь в одеяло.

– А я уже вещи собрала. Я почувствовала, что ты придешь именно сегодня. Только купальника у меня нет, – повернулась она к нему.

– Ничего, купим по дороге, – улыбнулся ей Ангел.

– Теперь ты не уйдешь? Всегда будешь рядом? – спросила Настя, когда они ступили за ворота больницы в карминовое сияние рассвета.

– Да, – решительно ответил он. – Я всегда буду рядом.

Они сели в машину. Настя с готовностью пристегнула ремень безопасности, в глазах у нее был восторг космонавта, взлетающего на Луну. Он не смог сдержать улыбки.

Странно, но ни преступником, ни ответственным за смерть Анны он себя не чувствовал. Нож в ее руках пробил тонкие фанерные стены пустоты, и сквозь щели проникло время – пульсирующее, новое, живое. Странно, что и жену его тоже когда-то звали Анной. Он никогда не действовал по инструкциям и говорил людям лишь то, во что верил сам. И если изменить ничего уже невозможно – брось, иди дальше, положись на дорогу – она приведет к источнику жизни. Ангел старался думать о том, что не сбеги они сейчас, то под подписку о невыезде его закроют в городе надолго, и Настина мечта увидеть море так и останется мечтой. Он повернул ключ зажигания, повинуясь невозвратимости своего прошлого, но уже опровергая неизбежность будущего.

– Позвони маме, когда проснется, чтобы не волновалась, – как можно серьезнее попросил он Настю. – Скажи, что на неделю уехали к морю. Надеюсь, там будет больница поблизости, если что-то случится…

– Не случится, пока я с тобой ничего не случится! – Настина уверенность в его ангельских крыльях, отводящих от нее беду, была неистребима.

«Пусть времена года сменяют друг друга, и Ангелы роняют слезы на Землю, я буду рядом с тобой. Всегда. Не нужно мешать тем, кто презирает жизнь, лучше подарить свое время тем, кто жаждет ее и знает ей цену. Потому что порой призвание человека – в том, чтобы подставить любимой плечо, помочь танцевать под дождем. Потому что кто-то там, наверху, простил мне все и дал второй шанс, – твердил себе Ангел, разгоняясь до ста двадцати по разухабистой трассе. – Полторы тысячи километров, глубокой ночью уже услышим шум моря».

И только Настина мама, повесив трубку, без сил опустилась на табурет у кухонного стола и горько уронила голову на руки. Бессмысленно звонить в милицию. Что она им скажет? Спустился Ангел с небес и похитил ее дочь? Слишком мягкий у нее характер! Нужно было сразу приучать Настю к мыслям о несвободе, запереть в четырех стенах больницы, накрепко сплести сети из пластиковых трубок и рентгеновских лучей. Но разве можно в паутине удержать ветер?

Снова заморосил дождь. Похоже, они увезли с собой солнце. Плюш тихонько прокрался на кухню, равнодушно взглянул на свою миску (к еде он не притрагивался со вчерашнего вечера) и неуклюже запрыгнул на второй табурет рядом с мамой. Грустными, почти человеческими глазами со смешными ресничками он уставился в окно на дождь, словно уже знал, что снова брошен, с той лишь разницей, что собака, в отличие от человека, никогда не перестает ждать.

«Надеюсь, ты действительно Ангел–Хранитель. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, и надвигающаяся гроза пройдет стороной», – как молитву, как заклинание повторяла про себя Настина мама. А дождь за окном лил все сильнее, наполняя сосуд ее тревоги тяжелыми каплями. Конечно, она все знала и про разницу в возрасте, и про безысходное одиночество своей дочери, и про болезнь, подстерегающую ее повсюду, куда бы она ни отправилась… но когда ты не в силах что-либо изменить, остается лишь обреченно ждать чуда.

****

Ангел гнал машину с редкими остановками перекусить весь день и всю ночь напролет. Настя стойко держалась на запасенном эфедрине, рассказывая ему смешные истории из детства, чтобы он в свою очередь не заснул за рулем. Лишь недавно ее сморило. Он остановил машину, осторожно уложил ее на заднее сидение, закутав в плед. Она спала тихо, как младенец, как спят возлюбленные, чьи сны хочется оберегать.

В открытые окна иногда залетал ветер, приносящий с собой соленый запах моря, что шумело внизу под насыпью дороги. Вдалеке виднелись огоньки маленького кафе на окраине летнего поселка. Незаметно минуло два часа, и небо стало светлеть. Ангел вышел из машины, разминая затекшие ноги. Заглянул на заднее сидение: Настя по-прежнему спала. Он осторожно поднес к ее губам солнечные очки, стекла слегка запотели. Лепестки фиалки, – вспомнилось ему снова. Он тихонько закрыл дверцу и отправился за кофе и бутербродами в кафе. Может быть, удастся разбудить там кого-нибудь.

Наполнив термос и расплатившись с хозяйкой за бутерброды, он хотел было вернуться назад в машину, но над морем занялся рассвет. Он остановился на веранде и невольно залюбовался картиной природы, как любуются полотнами искусного живописца, превращающего кармин в солнечный свет, заставляя его переливаться всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками.

«Нет времени: настоящее, прошлое, будущее. Есть только красота момента и способность ее почувствовать, пропустить через себя и сохранить в памяти», – подсказала ему природа, продолжая наносить краски на полотно рассвета.

Ангел машинально отхлебнул кофе из термоса и закашлялся: кофе был непереносимо горьким на вкус. Он сделал несколько глотков. Сахара действительно пожалели. Вкус вернулся? Неужели он снова чувствует? Или он не терял его никогда? Он откусил от бутерброда, продолжая свой эксперимент: колбаса оказалась соленой, сыр кисловато сладким, но все перебила острота аджики, вдруг навернувшейся на язык…

«Не существует пустых времен, – лихорадочно размышлял Ангел. – Ты сам их себе внушил или тебе внушили, потому что каждая секунда твоей жизни – неповторима, как цвета неба в Настиной палитре... Настя! Она же проспит рассвет!»

И он бросился назад к машине с намерением разбудить ее. Но ни в машине, ни поблизости Насти не оказалось. Взволнованный, он огляделся по сторонам. Тонкая веточка придорожного куста была сломана, – легкий Настин след. Он ринулся сквозь кусты напролом, вниз по насыпи к побережью. Настя сидела у кромки воды, завернувшись в плед, и, не отрываясь, смотрела на раскаленный до красна солнечный диск, поднимающийся из морских глубин, как затонувший много веков назад пиратский корабль, полный сокровищ. Он молча сел рядом, вложив бутерброд ей в руку. Созерцающего красоту – не отвлекают. Рядом с ней на песке он заметил брошенный веер: наверно, у него не хватило цветов, чтобы собрать палитру этого рассвета. Невозможно тягаться с природой, любая, даже самая гениальная картина на свете, навсегда останется ее жалкой копией.

– Иногда я чувствую себя смертельно больной, – откусив от бутерброда, сказала Настя. – И не потому, что могу заснуть и не проснуться, а потому что пятьдесят–шестьдесят–семьдесят лет на Земле – ничтожно мало. Мне нужна вечность, потому что жить – это очень красиво!

– Один мой друг говорит, что мы живем затем, чтобы познать время. Видишь ли, смысл жизни в том, что она конечна. Жизнь – есть поступок. Ее смысл – результат. Чтобы оценить результат поступка, он должен иметь свой конец и свое начало, и промежуток времени между ними. И самоубийство, и бессмертие делают жизнь невозможной для оценки, а значит – бессмысленной. Жизнь – есть движение от начала к концу. Вечный двигатель, как и полная остановка, – невозможен, это будет уже не жизнь, а какая-то иная форма бытия.

– Вечность? – серьезно спросила Настя.

В огненном, словно трагическом, свете утра она показалась ему много старше своих лет.

– Не знаю, не был там, – попытался свернуть Ангел со скользкого пути философских рассуждений.

– А если бы побывал, вернулся бы? – не отставала она.

– Зачем? – удивился Ангел.

– Чтобы рассказать всем на Земле, как и где живут после смерти. Я бы обязательно вернулась, чтобы они больше не боялись умирать.

– Оттуда не возвращаются.

Ангелу вдруг вспомнилась жена и сон о театре статуй.

– Бесконечность моря, как несбыточная мечта, – заворожено произнесла Настя, вглядываясь в узкую полоску горизонта. – И все же, как выглядит вечность, как ты думаешь?

– Вечность, наверно, – это то, что не имеет конца, но и не имеет начала, то, что не движется. По сути, это застывшее навсегда мгновение. Так что у тебя только один вариант Рая, что бы ты выбрала? – спросил ее Ангел, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей.

– Рембо[16]… Это он придумал определение вечности. Видишь вон ту полоску, где солнце сливается с морем? Сидела бы на берегу и смотрела туда поверх набегающих на берег волн.

– Тебе не надоест? – попробовал пошутить Ангел.

– Красота никогда не надоедает, – Настя не улыбнулась шутке, словно они были не на диком берегу моря, а в церкви во время службы.

– А что бы ты выбрал? – спросила она в свою очередь.

И Ангел задумался о дожде в летнем парке. Дыхание в такт, их общий вдох, один на двоих.

****

Они сняли маленький домик в поселке у моря. Его недостатки: отсутствие горячей воды и узкая тропинка, срывающаяся круто вниз сквозь густые и больно ранящие заросли терновника к побережью, – с лихвой окупались полным уединением и тишиной. Казалось, время свернуло со своей неумолимой прямой и пошло по замкнутому кругу: рассвет, завтрак, купание, сон, обед, прогулка вдоль моря, ужин при свете фонаря в обществе ночных бабочек и цикад. Круг времени ощущался во всем: в монотонной работе волн, сменяющих друг друга в шуме прибоя; в режиме с перерывами на дневной сон, который установил Ангел для Насти, чтобы она всегда чувствовала себя здоровой и отдохнувшей; в настенных часах, отмечающих каждый переход стрелок новой мелодией. Часы вели себя, как живые: они просыпались с рассветом, днем честно трудились над размеренным ритмом их быта и замолкали на всю ночь, реагируя на темноту.

Хозяйка принесла им домашнюю хлебопечь и мешок муки, чтобы не бегать в магазин каждый день и есть свежий хлеб на завтрак. Они внимательно прочитали инструкцию, и завтрак стал продолжением творческой ночи. Настя диктовала Ангелу в какой последовательности добавлять компоненты в печь, он отмерял мензуркой муку, сахар, дрожжи…, а потом они закрывали крышку, и маленькое липкое существо, фырча и попыхивая, начинало вертеться в окошечке печи, обещая на утро родиться французской булкой или ржаным караваем. Когда за завтраком они жадно поглощали произведение своего труда (Ангел – с сыром, Настя – с малиновым вареньем), казалось, даже волны облизываются где-то внизу за кустами терновника.

Ангел вступил в новый период своей жизни. Раньше он был вне мира, сам по себе. Он шел сквозь него, мимо него, всегда мир существовал как бы отдельно. Ангел чувствовал себя невидимым, неосязаемым и недосягаемым для него, а может, и вовсе не живым. И лишь теперь он ощутил внешний мир внутри. Он с наслаждением принимал эту новую для себя (или давно забытую?) пытку плоти кислотой местного козьего сыра на обжигающем куске только что испеченного хлеба, солью морского ветра в порезах свежевыбритых щек, приторной сладостью ее губ, перепачканных малиновым вареньем.

– Почему ты не спишь со мной? – уже на вторые сутки спросила Настя, и трепет сменился уверенностью.

«Все равно женюсь потом на ней, не спать же всю оставшуюся жизнь одному в пустой квартире», – думал Ангел.

Настина жадная до жизни натура таила в себе множество лиц: днем она была наивной девочкой, которая верит в Ангелов и плещется в воде до синевы и гусиной кожи, как плещутся все непослушные дети; ночью – взрослой женщиной, не стыдящейся ничего ради подъема на следующую ступеньку откровения. Такое поведение не свойственно двадцатилетним, молодость не умеет заряжаться наслаждением партнера, но у Насти недостаток опыта с лихвой компенсировался обостренным чувством искренности, умением интуитивно угадать, ощутить его желания, как свои собственные. И что-то в ней было еще... Третье лицо. Что-то жестокое, обиженное на весь свет, то, что было и в самом Ангеле. Но дать имя этому чувству Ангел не мог при всем своем таланте и знании человеческой психики. Он видел лишь плоскость их бесчисленных совпадений. Такое бывает с супружеской четой, прожившей вместе долгие годы и вдруг оказавшейся на необитаемом острове в океане. Второй медовый месяц, но уже без ссор и ошибок.

– Я не уверена, что я все еще девочка, – заявила ему Настя в первую ночь их близости. – Неизвестно, что со мной могли сделать… Я могу заснуть, где угодно, и так глубоко сплю, что ничего не чувствую.

Ангела бросило в жар:

– Вернемся домой, запру тебя на ключ. Будешь обед готовить и пыль вытирать, – жестко сказал он ей.

– Почему только пыль? – удивилась Настя.

– Слишком много ее накопилось в моем доме, – вздохнул Ангел.

Разглядев капли девственной крови на простыне после, он понял, что никогда еще не был так счастлив.

– Но все равно пыль тебе вытирать придется, – и он притянул ее к себе, нежно целуя.

– Я стану лучшим пылетером в мире! – скандировала Настя, накинув на плечи легкое одеяло, как рыцарский плащ. – Ты будешь мной гордиться, когда в твоем доме все засверкает.

– Да, туда снова вернется жизнь, – улыбнулся он.

Днями Настя купалась, а он любовался ею, растянувшись в тени прибрежных кустов и потягивая пиво. В отдыхе на диком пляже есть свои преимущества, можно не одеваться вовсе и впитывать ветер и морские брызги обнаженной кожей, обнаженными нервами. Иногда она падала прямо в воде (болезнь давала себя знать), и он срывался к ней, разбивая ноги о гальку и разлив пиво из банки, – спасти, вытащить из воды, чтобы она не успела захлебнуться в волнах прибоя. Он нес ее в дом на руках, осторожно отодвигая плечом острые ветки терновника, а потом укладывал на кровать, широко распахивая окна, чтобы и во сне она могла слышать шум моря. Открытые окна сработали: Настя стала видеть цветные сны. Невероятной красоты закаты и рассветы над морем, цветущие деревья, фантастически ярких бабочек и птиц.

А настенные часы шли и шли себе по кругу, встречая каждое новое деление знакомой мелодией. И Ангел с тоской думал о том дне, когда в часах сядет батарейка, и они перестанут петь. Молчащий дом покидают навсегда.

****

– Когда вы возвращаетесь уже? Сил больше нет ждать! Себя не жалеешь, меня не жалеешь, пожалей хоть собаку! Он не ест уже неделю. Отощал совсем. Сидит у окна целыми днями, тебя ждет, – плакала мама Насте в трубку.

– Следственный эксперимент по делу Анны назначен на эту среду. Пока все придерживаются версии несчастного случая, но если ты не придешь, тебя объявят в розыск, как беглого преступника, – внушал Ангелу напарник.

– Бедный Плюш, – вздыхала Настя.

– Да будут прокляты мобильные телефоны! – нервничал Ангел.

Но к вечеру они, не сговариваясь, начали собирать вещи в дорогу.

Вдох и вздох – однокоренные слова, разница лишь в одной букве, но если первое означает начало, то второе уже сожалеет о безвозвратно ушедшем, как прощение и прощание. Настенные часы онемели, и время вновь устремилось вперед по неумолимой прямой.

– Выезжаем завтра на рассвете, заодно последний раз посмотрим на твою вечность, – подытожил Ангел.

– Давай устроим прощальный костер на берегу! – предложила Настя. – Включим музыку в машине погромче, чтобы у моря было слышно, и будем танцевать, как в первый раз, помнишь?

– Только нет музыки, может, радио сгодится, ретро какое-нибудь найдем? – спросил Ангел.

На том и сошлись. Ангел отправился разводить костер на берегу, Настя задержалась в доме принарядиться. Волосы выгорели на солнце и стали жесткими от соленой воды, и Настя старательно зачесала их наверх в строгую прическу, затем подвела глаза на манер Клеопатры. Ей казалось, что она собирается на несбывшийся когда-то выпускной бал, хотя стороннему взгляду ее движения скорее напомнили бы ритуал прощания с юностью.

Ангел с нетерпением ждал Настю, но в пламени костра появилась его умершая жена. Настины волосы в свете огня отливали медью; высокая прическа сделала ее взрослее; глаза, подведенные черным карандашом, придавали всему ее облику старомодную ностальгию по черно-белым фотографиям. Мало того, Настя надела белое длинное платье, купленное недавно на местном рынке. Ангел ясно представил себе свадебную фотографию. Его жена на фото стояла именно в той же позе, ожидающе склонив голову набок. И сейчас он должен был войти в свет костра и занять свое место рядом с ней. Ангел в ужасе отшатнулся.

«Lovers at first sight In love forever», – по пути она включила радио в машине.

Да, они с женой действительно выбрали себе в качестве свадебного вальса «Незнакомцев» Синатра. Почему он вспомнил об этом только сейчас?

– Что с тобой? – удивленно спросила Настя, подойдя совсем близко.

– Как ты похожа на нее! Пожалуйста, иди умойся! – только и смог он выдавить из себя.

– Что плохого в том, что я похожа на твою первую жену? – недоумевала Настя.

– Я ненавижу ее, – процедил Ангел сквозь зубы. – Она не себя, а меня повесила! Да, я был слаб. Не мог перестать думать о другой женщине. Но человек не властен над своими чувствами. Нельзя разлюбить по заказу. И, в конце концов, можно же было просто уйти…

– Я бы тоже не смогла ПРОСТО уйти, – жестко возразила Настя.

– И что? Хочешь сказать, последовала бы ее примеру? В петлю? – взорвался Ангел.

В воздухе запахло ссорой.

– Нет, я бы повесила ту сучку, – медленно проговорила Настя и, загадочно улыбнувшись, добавила. – А ты носил бы мне передачи в тюрьму. Ты знаешь уже, что варенье я люблю малиновое.

В жизни все меняется и все проходит. Но ничто не исчезает бесследно. Забытое и прощенное возвращается чистым и просветленным. Вдохни как можно глубже и продолжай идти.

– Ты никогда не будешь звать меня по имени, как звала она, – сказал ей Ангел. – Но мой безымянный палец обретет твое.

И Настя ответила:

– Да.

****

Ангел обещал ей уладить дела и забрать к себе вместе с Плюшем. Но не вернулся. И Настя снова увидела его в тоннеле света. Свет становился все ярче и ярче, жгло глаза, жгло губы и легкие. Но она продолжала бежать ему навстречу, пока хватало дыхания. Вдох–выдох–вдох… один на двоих.

«Давай полетаем», – сказал Ангел. И они полетели над мостами и парками Москвы. Где-то далеко внизу лето превращалось в осень, и на город лился золотой свет, оставляя блики на листьях деревьев – желтые, красные, оранжевые… Невероятно яркие и красочные! Теперь Настя могла видеть цветные сны…

– Она в коме, врачи пока не дают точных прогнозов. Нервный срыв… Перестала дышать во сне. Ей нельзя было волноваться! – тщательно скрывая тяжелую скорбь в голосе, сообщила мама Ангелу на пороге. – Можете съездить к ней в больницу, но вряд ли это что-то исправит.

Ангел продолжал стоять в дверях, не двигаясь. Тогда она молча взяла у него из рук огромный букет цветов. Она знала, что никто не вправе выносить приговор.

– Никто не вправе выносить приговор за несчастный случай, – напарник Ангела почти кричал, в сотый раз повторяя следователю обстоятельства дела Анны.

Ангела продержали в КПЗ целую неделю, опрашивая свидетелей, мужа и друзей Анны. Все происходило слишком медленно, усугубляясь тем, что у Ангела не было веских причин для побега из города. Все складывалось не в его пользу. Дни тянулись, он не мог вырваться, не мог позвонить. Неделя для Насти – слишком долго, как десятилетия ожидания. Больным нарколепсией сильные переживания противопоказаны… Думая о ней, он не мог сосредоточиться на следственном эксперименте, не мог вспомнить, как споткнулся, как Анна упала на нож, что говорил при этом. Его спасла соседка, стоящая тогда в дверях, которая вспомнила все: и бесчисленные попытки самоубийства Анны, и стул, оказавшийся не в нужном месте, а также напарник, принявший его сторону, словно брат или друг детства. Когда друзья совершают неблаговидные поступки, ты, конечно, винишь их во всех смертных грехах, но как только над их головами сгущаются тучи, ты встаешь на их защиту и яростно борешься, разводя эти тучи руками.

– Помнишь ту девочку в инвалидном кресле? – спросил он Ангела, когда все закончилось и его отпустили. – Она послушала тебя, начала рисовать. Ее мама звонила недавно, благодарила. Она наняла ей учителя живописи. Говорит, у девочки – талант художника.

Все закончилось, и Ангел снова открыл дверь в пустую квартиру. Тишина и пыль, струящаяся в воздухе. Дверь в пустые времена. И только Настин голос одиноким эхом отзывался в комнатах, и только на деревьях за окнами появились первые желтые листья – предвестники осени. Настя пролилась мимолетным летним дождем в сердце Ангела, слишком коротким, чтобы высушенная ветрами и морозами почва залечила свои раны, и на ней выросли бы цветы.

«Ты же обещала позвонить, когда сны прекратятся, и я должен буду удержать тебя на краю вечности! И не позвонила! Мне нужен осенний дождь, сильный и нескончаемый», – молился Ангел. Но до настоящей осени было слишком далеко. А часы снова пошли по кругу, с каждым оборотом стрелок все туже затягивая петлю на его шее.

За пять лет работы в службе спасения самоубийц, он не сошел с ума лишь потому, что не понимал их. Многим он помог, многих вытащил с того света, но никто не вошел в его сердце и не остался в памяти. И только теперь он почувствовал их боль. Все они, стоящие на краю пропасти, были правы. Когда любимые люди уходят, они уносят с собой весь мир, который когда-то вы делили на двоих: книги, над которыми плакали вместе, фильмы, над которым смеялись, песни, которым подпевали, сны, что отводили рукой, мечты о будущем, парк, где прогуливались каждый вечер, любимые блюда, цветы… – все. Долгие годы Ангел стоял один на вершине холма, а в лицо ему хлестал ледяной ветер, и вокруг была пустота. Если незачем – жить надоедает. Когда любимые люди покидают тебя навсегда, то ходить по Земле после них и жить дальше – уже эгоизм.

«Если они отключат систему жизнеобеспечения, и ты навеки заснешь, я пойду за тобой, – думал Ангел. – И мы полетим над мостами и парками Москвы вместе. Два крыла на двоих Ангелов».

Не существует единственно верных правил бытия, их нет ни в одном своде законов, ни в одной священной книге, ибо в мире есть только два регулятора человеческих поступков – боль и любовь. Испытав когда-либо сильную боль, ты никогда не причинишь ее другому, потому что познал ее вкус и цвет. А любовь… Любовь – это кровь и вино твоей души, единственный путь искупления, и все прощается человеку, но лишь за любовь.

****

Плюш подошел к миске на кухне и несколько раз звонко тявкнул.

– Будешь есть? – удивилась Настина мама и открыла припасенную для него в холодильнике банку тушенки.

Долгий телефонный звонок вывел Ангела из тяжелого забытья.

– Очнулась наша спящая красавица, приезжайте скорее, – услышал он в трубке голос Настиной мамы.

«Значит, у нас будет осень», – и он, не закрыв дверь, выскочил на лестницу.

Мимоходом Ангел заметил, что на деревьях во дворе у подъезда листья совсем пожелтели. А у кого-то из соседей наверху хрипло запел Синатра.

Чудеса случаются лишь с теми, кто умеет ждать и не перестает верить. Чудеса приходят даже к Ангелам, потому что порой лишь чудо может заставить биться их сердца и сделать вновь людьми.

[1] Эдвард Мунк – известный норвежский художник экспрессионист. Годы жизни 1863–1944

[2] «Песнь Сольвейг» – лирическая тема вечного ожидания возвращения возлюбленного в опере Эварда Грига «Пер Гюнт», читателям известен также поэтический сборник Генри Ибсена под одноименным названием.

[3] Слово пришло из индуисткой религии, дословно – «перерождение, смена тела, перемещение духа».

Пользователи сети Интернет придумали размещать аватары (кинозвезд, животных и т.д.) вместо своих настоящих фотографий

[4] Олдос Хаксли. «Контрапункт»

[5] «Бесприданница». А.Н. Островский

[6] А.П. Чехов

[7] Одноименный фильм А.Сокурова по мотивам пьесы Б.Шоу «Дом, где разбиваются сердца»

[8] Чезаре Павезе. «Пока не пропоет петух»

[9] Название яда и состава вещества, его содержащего, изменено

[10] Эрих Мария Ремарк. «Черный обелиск»

[11] Популярная песня современного поэта и композитора Олега Митяева.

[12] Фрида Кало – известная мексиканская художница, в 18 лет пережила страшную троллейбусную аварию и год была прикована к постели, проблемы со здоровьем – последствия аварии, преследовали ее всю оставшуюся жизнь. Именно в период восстановления после аварии она попросила отца принести ей кисти и краски в больницу. В 1939 году одна из ее картин была приобретена Парижским Лувром, а автопортрет Фриды «Корни» («Raices») был оценён экспертами Sotheby’s в 2006 году уже в 7 миллионов долларов.

[13] CMYK

[14] Имеется в виду «Небо над Берлином» Вима Вендерса или его голливудский аналог «Город Ангелов»

[15] Московская Психиатрическая больница № 1 им. Алексеева, воспетая в анекдотах и песнях, как Кащенко

[16] Артюр Рембо. «Что обрели? Вечность! Слились в ней море и солнце!»