Флешка Тепляков Сергей
– Но насквозь проплаченные технологи – это не главное. Главное – на улицу вышла лучшая часть нашего общества. Она потребовала уважения к себе.
Шурков тревожно подумал, не перегнул ли он в этом месте – уж больно удивленно выпучила журналистка глаза.
– Люди говорят нам: мы здесь, почему вы все решаете за нас и без нас?! И от этого нельзя отмахиваться. Отмечу, что реакция власти – самая благожелательная, чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с Посланием Президента, где, повторю, сказано и о возвращении прямой выборности губернаторов, и о практически свободной регистрации партий. Кто-то может сказать, что мы, уступив требованиям, сманеврировали. Но на самом деле мы только сделали то, что должны. Власть – и по совести, и по Конституции – должна слушать свой народ.
«Сейчас сам заплачу…» – подумал насмешливо Шурков. Журналистка, видимо, не ожидала от него таких слов и смотрела удивленно, словно не верила или глазам, или ушам. Это встревожило Шуркова – если не верит она, так с чего поверят другие, менее опытные? Или как раз поверят, если менее опытные? Он понял, что изводило его в последние дни – он шел впотьмах, не зная ничего ни о чем. Все было обманчиво, и ничего нельзя было угадать.
– Да, можно сказать, что не так уж много народу вышло на улицу! – Шурков сделал значительное лицо. – Но ведь «большинство», «меньшинство» – понятия относительные. Тут важно не количество, а качество! На улицу, чтобы напомнить о себе, вышли лучшие люди страны! Нынешняя демократия при крайне раздробленном обществе – это вообще демократия меньшинств. И прислушиваться к ним, искать среди меньшинств новых лидеров – значит, мыслить стратегически!
Глаза у журналистки стали пустыми – она явно перестала вообще что-либо понимать, во всем положившись на диктофон: уж потом, переписывая, как-нибудь что-нибудь поймет. «Совсем запутал бедную дуру…» – весело подумал Шурков, мысленно проверяя – все ли сказал? А, нет, не все – надо бы еще и припугнуть.
– Что и говорить, – начал он. – Требования толпы зачастую неразумны, она легко идет на поводу у провокаторов. Но на этот случай есть закон. И в этом случае наш долг – охранять основы конституционного строя.
«Не чересчур ли?» – подумал Шурков, да и нехорошо на этом было заканчивать интервью.
– Но неправы те, кто говорят, что под видом защиты конституционного строя мы охраняем воровство и продажность, косный режим. Мы первыми хотим все поменять! Власть нуждается в переменах едва ли не больше, чем народ. Это доказывает и Послание Президента. Главное теперь, чтобы все получилось.
Потом он еще немного поговорил – надеялся, что набредет еще на какую-нибудь красивую фразу (такие фразы почти всегда приходили к нему во время разговора, и очень редко – во время письма, так что он нередко разговаривал сам с собой, придумывая себе на разные случаи жизни целые речи), но не набрел. Немного разочарованный тем, что не удалось красиво закончить интервью, он выпил с журналисткой чаю (она от этого знака внимания просто растаяла), потом встал, пожал ей на прощание руку и даже прошел за ней по кабинету несколько шагов, как бы провожая до двери, словно гостеприимный хозяин.
Когда дверь за ней захлопнулась, Шурков расслабился, вернулся за стол, нажал на кнопку и сказал секретарше, что его нет ни для кого на два часа. После этого он закрыл глаза и так сидел несколько минут. Он подумал, что сказал вроде бы все, и все сказала как надо. «Про «лучших людей страны» не чересчур ли? – тревожно подумал он. – Хозяин будет кричать, топать ногами, ему не объяснишь». Вспомнив о Хозяине, он поморщился, будто заболел зуб.
Шурков знал, что его считают «серым кардиналом», но себе врать не мог – знал, что и прежде не так уж велико было его влияние на Хозяина, а сейчас и вовсе оно стремительно скукоживалось, как шагреневая кожа. После того, как Ельцин из рук в руки передал Хозяину страну, Шурков набрал себе массу обязанностей, рассчитывая за это получить и немалые права. Сначала была идея прикормить все неспокойно политическое стадо, партии и газеты, престарелых лидеров и молодых волчат – и она удалась прямо-таки на заглядение, именно так, как Шурков представлял себе функции этого механизма в государственной машине: партии, и с ними газеты с телевидением работали в две стороны – для народа они лепили образ власти, а для власти – образ народа. Предполагалось, что они будут смотреться друг в друга, как в зеркало, задыхаясь от умиления. При советской власти так в общем-то и было – почему не быть теперь?
Однако выяснилось, что дважды зайти в одну и ту же реку и впрямь нельзя: при СССР народу свою жизнь было не с чем сравнивать, нынче же тишь и гладь получились такие, что это выглядело даже неприлично, и над тем, какой изображали жизнь в России политики и официальная пресса, смеялись и свои, и чужие. Тогда Шурков для поправки дела и оживления политики придумал создавать молодежные движения, националистов, ультраправых (по мере использования их разгоняли, а лидеров утилизировали на разные нехлопотные места). Какое-то время имитация жизни почти не отличалась от жизни (так восковая кукла даже вблизи поразительна похожа на человека – однако же не человек). Но это время неожиданно быстро прошло. Осложняло ситуацию то, что при демократии политический мир оборачивается вокруг своей оси за четыре года. Когда все идет естественным путем, то эта скорость даже хороша – выдерживается темп обновления. Но для имитации политической жизни это чересчур – где же те парники, чтобы каждые четыре года обновлять политический ландшафт хотя бы на треть? А не обновлять – имитация становится очевидна.
Имитировать реку политической жизни оказалось невозможно: или получалось неглубоко, или – нешироко. Да ладно бы – при Брежневе обходились пересохшим ручейком – но тогда граждане думали то, что им говорили газеты и телевизор. Теперь же был проклятый интернет. Мало, но был, и его становилось все больше. Как-то раз Шурков услышал, что что для Брежнева в последние его годы печатали в единственном экземпляре газету, в которой было написано, что в СССР все хорошо и он впереди планеты всей, и задумался: может, забивать Хозяину компьютер только позитивом, чтобы куда он не кликнул – мол, любит вас народ, Валентин Валентиныч, молится с утра до вечера, и в стране все хорошо, сплошные успехи. Скорее всего, это удалось бы, но именно в то время Хозяин стал к Шуркову охладевать, попрекать его тем, что не срабатывают его хитрые штуки (хотя штуки были не хуже прежних). Это был как раз тот нервный момент, когда Хозяин, отсидев в кресле президента два срока, никак не мог решить, остаться ли ему, наплевав на все, при власти, или все же можно отойти от нее на шаг? Хозяин явно опасался, что даже на шаг – это далеко: бросятся и оттеснят, свешают всех собак – сам бы так и сделал. Идеи пробовали разные – предлагали, например, ввести пост «национального лидера», чуть ли не отца нации. Но это уж было как-то слишком по-корейски, народ при всем терпении вертел пальцем у виска.
Тогда Шурков предложил сымитировать и президента. В успех идеи никто не верил (какой же нормальный человек, став главнокомандующим де юре, не попробует стать им и де факто?), однако же вот, на диво всему миру – получилось! Дали человеку высшую власть в стране как машинку поиграться, он, как хороший мальчик, поигрался и готов вернуть. А за то, что ничего не сломал и не открутил, будет ему конфетка – обещали сделать премьер-министром.
Шурков поначалу думал, что за Президентом нужен будет глаз да глаз, но потом с удивлением увидел, что тот и не рвется за флажки: живет наслаждением от роли, от образа. «Странный человек… – думал иногда Шурков. – Посадили бы меня на это место, через пять минут все уже знали бы, кто в стране хозяин». Но, понимал, поэтому и не посадят…
Он долго думал над этим феноменом, но однажды понял – да ведь просто все! В классе у него, как, наверное, много где, висели написанные тушью условия построения в СССР коммунизма. Одним из них было создание человека нового типа. «Коммунизм не построили, а человека нового типа создали… – думал Шурков. – Много не требует на все согласен, доволен минимумом, ни за что не хочет отвечать, куда надо – поморщится, а лизнет». Вот и этот, которого еще три с небольшим месяца надо было именовать Президентом – он не то что побоялся, ему даже в голову не пришло, что он что-то может, на что-то имеет право. (Так долго голодавший человек мечтает хоть о крошечном кусочке хлеба, хотя никто вроде бы не запрещал ему мечтать о булке или целом хлебном грузовике). Он сделал все, что от него требовалось – сроки полномочий Хозяину продлил, кресло погрел, – и в ожидании августейшего пинка уже держался на полусогнутых.
Однако именно в тот момент, когда казалось, что на новой государственной машине надо только навести последний лоск бархатной тряпочкой, она и начала ломаться! Вдруг оказалось, что упустили, недоглядели, и в стране наросло поколение других, тех самых, которые 10 декабря вышли на площадь и грозились выйти еще и 24-го. «Откуда они взялись?» – с тоской подумал Шурков. Этот вопрос задавал ему и Хозяин, причем, задавал так, что понятно было, чья вина в появлении этих людей – его, Шуркова. Он брался заполировать в стране политический пейзаж, а не заполировал, ему и отвечать. Отвечать же не хотелось.
Он откровенно не понимал, откуда и правда взялись эти молодые и гордые? Вроде ведь все было предусмотрено: часть граждан разными методами загнали в государственные стойла (в школы, больницы, соцзащиту, милицию, судебные приставы – организаций, кормившихя от бюджета, становилось все больше и штаты в них пухли) – приучали к государственной кормушке. Ибо кто кормит, тот, как известно, заказывает и музыку, и все остальное. Тем же, кто упорствовал и в стойло не хотел, осложнили жизнь по максимуму, так, чтобы не успевал поднять головы: налоги, проверки, поборы, лицензирование, регистрация, штрафы и взыскания. Народ бежал из городов, как при советской власти бежал из деревень в города, бежал со всей России – в Москву! в Москву! – а уже из Москвы разбегался по всему остальному миру.
Шурков надеялся, что, расшаркавшись перед этими людьми в своем сегодняшнем интервью, он выиграет для себя и для Хозяина немного времени. Беспокоило лишь одно – одобрит ли это Хозяин? Того в последнее время стало заносить. Он был как человек, который долго смотрит на гитариста и решает в конце концов, что ничего особо сложного в этом деле – бренчать на гитаре – нет. К тому же, имелось слишком много тех, кто любое бренчание Хозяина назвал бы великой музыкой.
Шурков вдруг подумал, что как-то глупо все вышло. Пока были возможности, он ими не пользовался, а теперь и рад бы – а возможностей нет. Странным образом надежда на странный артефакт, найденный Жанной, оказывалась его последней ставкой.
«И я ведь даже не знаю, что это за фигня… – удивляясь самому себе, подумал Шурков. – Что она дает? Переносит в параллельный мир? Или перемещает во времени? А то, может, переносит на другую планету? Думаю об этой хреновине, как сумасшедший игрок о последней фишке»…
Жанна еще два дня назад отрапортовала о том, что они нашли таинственный артефакт и о том, что, по всему выходит, за этим артефактом охотится кто-то еще. (Не то чтобы она поверила в то, что напали деревенские – просто чем опаснее выглядела ее миссия, тем больше она надеялась за нее получить). С тех пор Шурков где-то внутри себя слышал тонкий звоночек. Нападение на Жанну могло означать только одно – о ее миссии известно и ее «пасут». Отдать же такую команду не мог никто, кроме Хозяина. От этой мысли Шурков как похолодел два дня назад, так еще не пришел в себя. «Впрочем, – уговаривал он себя, – если бы это и правда было с ведома Хозяина, то уж двое Громовых никого бы не спасли. Заутюжили бы этот мотель, и мне голову Жанны принесли бы с извещением об отставке в зубах»…
Только этим соображением он и жил последние дни. «А ведь, может, правда последние…» – вдруг подумал он – в ближайшие дни все должно было решиться. Жанне были отправлены деньги на Араим, вот только другими ресурсами – бойцами и оружием – Шурков не мог ей помочь, привлек бы внимание. Велел выкручиваться самой. «У нее большие планы на Кремль, вот пускай выпрыгивает из штанов…» – усмехнулся он, глядя в окно.
Тут у него в кармане зазвонил телефон. Шурков беспокойно вытащил его.
– Да… – сказал он.
– Поздравляю, у тебя новый начальник… – сказал ему голос в трубке. – Хозяин назначил Петрова. Опубликуют через час.
– Спасибо, что известил… – через силу проговорил Шурков и отключился. В окне, на фоне серого зимнего неба, виднелись золотые купола кремлевских храмов. Шурков вдруг стиснул зубы от острой тоски. «Как я устал… – подумал он. – Как я устал»…
2
Примерно в это же время, когда Шурков смотрел в окно на кремлевские храмы, Оскар Осинцев проснулся в своей квартире. Оторвав голову от подушки, он глянул в окно и по начинавшему мрачнеть небу понял, что полдень давно миновал. «Часа три? – подумал он. – Или четыре?».
Он вернулся домой под утро совершенно разбитым. С ужасом думал, что не уснет, но вспомнил, что в доме есть снотворное, выпил и все же уснул.
Нынешней ночью состоялся картежный чемпионат. Осинцева принимали там с почтением. Он рассчитывал немного, по-стариковски, поиграть, но, видать, понимал он теперь, у кого-то были на него планы. Не то, чтобы ему не давали уйти, – затянула сама игра. «Это и плохо – характер ослабел… – подумал Осинцев. – Раньше я мог уйти в любой момент и никому в голову не пришло бы становиться у меня на пути». Ночь была такая, какие показывают в кино: начала он много выиграл, потом проиграл, потом вроде бы отыгрался, а в конце спустил все – до машины, квартиры, да еще в запале, рассчитывая отыграться, залез в долги. Квартиру тут же очень любезно переписали на другого – для этого на таких турнирах сидел и нотариус. Долг же предстояло отдать. Хозяин долга, старый бандит по кличке Шрам, велел не делать глупостей.
– Ты, Оскар Иванович, для меня теперь золотой человек… – ласково сказал Шрам Осинцеву под утро, когда тот проиграл последнее из одолженного у Шрама. – Ты не беспокойся, долг или отдашь, или отработаешь – я тебе такую возможность дам.
Какие возможности может дать Шрам, это Оскар знал хорошо, от этого волосы становились у него на голове дыбом, а печальные глаза делались совсем тоскливыми. «Да разве я гожусь для таких дел? – думал все же Осинцев. – Но тогда что?»..
Он подумал, не уснуть ли ему уж теперь до следующего утра, но прислушался к себе и понял, что не выйдет. Тогда он встал с постели и побрел в ванную.
Разные виды смерти представлялись ему – то он висел в петле на березе, а то на осине. Подумал мельком, не вскрыть ли вены (точно так, как подумал, не включить ли телевизор), но станки в квартире были только модные, с несколькими лезвиями, а резать себя ножом – Осинцев такого представить не мог. «Не дошел еще до ручки… – усмехнулся он. – Не дошел». Этаж был высокий, можно было и прыгнуть. Это утешило его. Он побрился и натер щеки дорогой туалетной водой. «Говорят, будто те, кто бросаются с высоты вниз, умирают в полете, от разрыва сердца… – подумал вдруг он. – Ну, хоть не башкой об асфальт». Он все-таки чувствовал, что не хватит ему на все это духу – отпереть балконную дверь, выйти, залезть на перила, и…
«Напиться что ли? – подумал он. – Тогда осмелею». Напиться стоило не только для этого, а еще хотя бы для того, чтобы время пошло быстрее.
Он вернулся в комнаты, открыл бар и уставился на бутылки. Выбрал, что покрепче и смешал коктейль, который, клялся придумавший его бармен, неминуемо сваливал с ног любого. Коктейль назывался «Ветеран» и делался просто: пол стакана водки на полстакана джина. Осинцев выпил. Адская смесь потекла по жилам и почти мгновенно ударила в голову. Осинцев смешал себе еще и снова выпил залпом. В голове помутнело. «Хорошо…» – неожиданно для себя подумал Осинцев.
Он давно жил, и знал, что иногда в самых тяжелых ситуациях – болезни, крайней усталости, тяжкого горя – вдруг приходит откуда-то ощущение, будто это все хорошо. Он называл это «гармония мира». Пытался объяснить – что же в этом хорошего – и не мог. Говорить об этом было неудобно – толком не объяснишь, не поймут.
Сейчас он тоже вдруг подумал – хорошо, все это хорошо. И то, что проиграл – хорошо, и то, что жизнь повисла на волоске – хорошо, и то, что он сам может перерезать этот волосок – просто замечательно.
– Что-то мою пулю долго отливают… – запел он негромко. – Что-то мою волюшку прячут, укрывают… Догони меня, догони меня… Камнем в сон-траву урони меня… Урони печаль, приложи печать… Пуля горяча, пуля горяча…
Он замолчал и посмотрел на свое отражение в стеклянной дверце бара.
– Ну что, старый картежник, допрыгался? – проговорил он и подняв стакан, поприветствовал свое отражение. – Говорил я тебе, не ходи на эту игру. Руки не те, голова не та. Ребята-то молодые, опасные, а из тебя уже песок сыпется… Ну что – по последней?
Он медленно, растягивая остававшиеся ему минуты, налил в стакан сначала из одной бутылки, потом из другой. Вышло до краев. Перемешал – опять же медленно, и чтобы не пролилось, и чтобы не торопиться. И медленно выпил, зная, что каждый глоток – это последний миг его жизни.
Потом он поставил стакан в бар и медленно, пошатываясь, пошел по квартире к балкону. «Записку написать? – подумалось ему. – И что я напишу? Плевать»..
Он уже почти дошел, когда позади зазвонил телефон. Можно было не обращать на него внимания, но Осинцев как-то даже обрадовался законной возможности пожить еще минутку или две. «Если Бог привел позвонить именно сейчас, значит, что-то он этим хотел сказать?» – подумал он.
Осинцев добрался до телефона и взял трубку.
– Добрый день, Оскар Иванович… – сказал ему голос. – Это Шрам.
– Какой же он добрый? – ответил Осинцев. – Смеетесь?
– Да бросьте… – сказал Шрам беззаботно. – Не в деньгах счастье. Сегодня проиграли, а завтра выиграли.
– Какое уж тут завтра… – проговорил тоскливо Осинцев.
– А вы что же там, Оскар Иванович, вешаетесь? – с участливым любопытством спросил Шрам.
– Ага… – усмехнулся Осинцев. – Только веревка рвется.
– Старинная примета – если веревка порвалась, то милуют… – сказал Шрам.
– Я вас милую.
Осинцев задохнулся и не нашел, что сказать.
– Только сделаете одно дело, и – свободны… – сказал Шрам.
– Что за дело? – спросил Осинцев.
– Приезжайте ко мне – я все объясню… – сказал Шрам, называл адрес и положил трубку.
Осинцев изможденно прислонился к стене, на глазах делаясь дряхлым усталым старичком…
3
– Ты попроще-то ничего купить не мог?
– спросил Матвея Алферова Андрей Каменев, обходя огромный белый «Хаммер».
– Ездить так ездить! – довольно сказал Алферов. Вчера Жанна велела ему быстро купить большие, прочные машины с высокой проходимостью, дала банковскую карту и сказала, что цена значения не имеет. Ну вот он и купил…
– А что? Мне нравится! – сказала Жанна, тоже стоявшая здесь.
– А то, что «Хаммеров» два, тебе тоже нравится? – спросил Каменев.
– Андрей, деньги не мои, казенные, так что какая разница? К тому же, если хочешь, после поездки какой-нибудь из этих «Хаммеров» останется тебе… – сказала Жанна.
Каменев поперхнулся.
– Теперь они нравятся тебе больше? – не скрывая ехидства, спросила Жанна.
– Жанна Вадимовна… – осторожно заговорил Алферов. – Раз уж вы такими подарками бросаетесь, так, может, белый «Хаммер» вы оставите за мной?
– Ого! – сказала Жанна, скользнув взглядом по круглому алферовскому лицу. – Не теряешься. А, ну ты же налоговик, хватательный рефлекс на высоте. Ну, пусть будет так…
Алферов ухмыльнулся. «Твою мать! – подумал он. – Во дуркует баба!». Его обычная жадность боролась сейчас с его гордостью, которая у него все же имелась. Однако гордость была у Алферова малотренированным чувством и скоро оказалась на лопатках.
«Хаммеры» он купил из своей привычки покупать все самое дорогое. Выражения лиц продавцов в салоне грели его душу (он догадывался, что они будут греть его теперь всю жизнь – вряд ли, признавался себе Алферов, будет что-то еще круче покупки двух «Хаммеров» разом). Одна из сотрудниц салона тут же готова была с ним уехать. Он этого не пропустил – договорился заехать за ней вечерком.
Жанне и правда было все равно. Деньги не имели значения – потому что, похоже, теперь уже все не имело значения. Когда она после поездки в Кулешовку позвонила Шуркову, то сразу поняла – что-то не так. Операция вышла на финишную прямую, и прежде, еще два-три дня назад, Шурков, чтобы решить все быстро, прислал бы за ней боевые вертолеты. Тут он начал расспрашивать ее о том, что за люди были нападавшие, как выглядели, что говорили, чего хотели. Жанна ответила, что так и не поняла. У налетчиков, кроме обреза, были при себе еще только ножи. Больше Громовы ничего при них не нашли, ни денег, ни документов. Жанну это насторожило – вряд ли деревенские налетчики будут перед разборкой чистить карманы. Об этом Жанна тоже сказала. После этого в трубке повисло неприятно удивившее ее тягостное молчание.
– Жанна Вадимовна… – наконец, неторопливо сказал Шурков, и она поняла, что он еще сам не знает, что же ей сказать. – Ситуация такова, что наша операция не должна привлекать лишнего внимания. Но я прошу довести дело до конца. Я понимаю, чего вы от меня ждете – людей и денег. С деньгами вопрос решаемый – вам на карточку сбросят некоторую сумму. А вот с людьми напряженка. Выкрутитесь?
«Вот ни хрена себе!» – подумала Жанна. Когда она получала в Москве задание от Шуркова, подразумевалось, что об этом известно на самом верху, оттуда исходит и поручение. Теперь Жанна не знала, что думать, на кого она работает, кто работает против нее? Шурков просит ее, – не значит ли это, что только на него она и работает? Этот поворот мыслей, еще смутных, был таким тревожащим, что она решила подумать о нем после.
– Выкручусь! – бодро сказала она. – Наберу здесь орлов – пробьемся.
– Вот и хорошо… – успокоенно сказал Шурков. Они распрощались. Отключив телефон, Жанна, холодея, додумала появившуюся мысль: если у Шуркова неприятности, не значит ли это, что «заказчика» операции теперь нет и она может работать на себя?
«Но если так, тогда что же? – подумала она. – Продать этот куб кому-нибудь и дело с концом? Но кто же и что мне за него даст, если я толком не знаю, как он работает? Нет, придется ехать»…
После этого разговора она вызвала к себе Громовых. Цели и задачи она разъяснила им в общих чертах: надо добраться до объекта, который от них на расстоянии двух с лишним тысяч километров.
– Поезда туда не ходят, самолеты не летают, едем на машинах… – сказала Жанна. – Исходя из происшествия в мотеле, можно предположить, что за нами уже есть пригляд. Едем вчетвером или есть предложения?
Лица у Громовых были удивленные – они тоже явно рассчитывали на вертолеты. Однако приучены были приказы старших не обсуждать, а старшим была Жанна.
– А четвертый кто? – спросил Андрей Громов.
– Третьяков… – сказала Жанна. – Без него никак. Он такой же важный человек, как я.
– Ого! – сказал Яков Громов и глаза его заискрились.
– Без «ого»… – строго сказала Жанна.
– Вы бы, Жанна Вадимовна, хоть примерно пояснили нам значимость дела… – начал осторожно Иван Громов. – Мы бы тогда понимали меру риска и, соответственно, потребность в живой силе. Если нас, к примеру, будут ждать засады через каждый десять кэмэ, так это одно. А если через каждые двадцать или тридцать – так это совсем другое.
Жанна подумала.
– Через каждые десять… – мрачно сказала она. Громовы переглянулись.
– А подмогу из нашего отряда запросить? – проговорил Иван. – Или никак?
Жанна опустила глаза в стол и помотала головой.
– Вот блин, как всегда… – хохотнул Яков. – Имеющимися ресурсами в рекордные сроки…
Громовы сказали Жанне, что без Каменевых не обойтись, но и этого будет маловато – всего-то на два штыка больше. Жанна велела поговорить с Каменевыми. У тех скандал с избитым старичком достиг своего апогея и перед самой денежной предновогодней неделей санэпидемстанция закрыла каменевский магазин! Каменевы пребывали в самом поганом из всех возможных настроений и предложение проехаться за две с половиной тысячи километров, посмотреть на древние развалины и пострелять степную живность (Жанна велела Громовым говорить о поездке именно это) им понравилось сразу. Тем более, что управиться предполагалось максимум за два-три дня.
Однако сафари оказалась легендой с изъяном – именно на нее клюнули Алферовы, как-то прослышавшие и про каменевские неприятности, и про то, как неординарно они решили с ними бороться. За ними потянулся Фадеев, а за Каменевыми Фомин, да еще как-то вечером пришел вдруг к Каменевым, где была штаб-квартира экспедиции, Осинцев, предложил отметить какую-то свою дату. Что была за дата, никто не понял, но утром оказалось, что и Осинцева в поездку кто-то позвал.
Из всей компании, шумевшей у Каменевых, в общем, только Жанна и Громовы представляли всю меру опасности предстоящего дела (да и то – всю ли?). Для остальных это было веселое приключение, так к нему и относились. Сами себя все скоро начали именовать «отряд», в котором Матвей Алферов, прикипевший к «Хаммерам» душой, был «назначен» помпотехом, а Осинцев, за которым закрепили продовольственную часть, помпотыла. Командиром считался Яков Громов, хотя все понимали, что приказы здесь отдает Жанна (она знала, что все это знают, и ей это льстило).
К вечеру 21 декабря почти все было готово: машины куплены, продукты и выпивка запасены. Громовы от каких-то своих адресатов получили таинственный груз, о котором знали только они, Жанна и Каменевы. Оставалась одна загвоздка – Филипп не брал трубку. Жанна понимала, что ехать без него не имеет смысла. Она, впрочем, уже придумала, как решить этот вопрос.
4
У Филиппа зазвонил телефон. Он посмотрел на дисплей – номер был незнакомый. «Жанна…» – подумал Филипп, но трубку все же взял.
– Да… – сказал он.
– Филипп, добрый день. Это Назар Плотников… – заговорил в трубке мужской голос. Филипп едва вспомнил его – встреча с Назаром была будто в какой-то другой жизни, много-много лет назад.
– О, Назар, рад вас слышать… – проговорил он.
Костя Варфоломеев со своей стороны стола удивленно на него глянул – Филипп уже пару дней, со времени приезда из Кулешовки, ничему не был рад.
Удивился и Филипп – он уже вспомнил, что расстались они с Плотниковым так, что вроде бы ему было не резон радоваться его звонку. Однако Плотников будто и не удивился.
– И я рад вас слышать… – сказал он.
– Не прочь будете сегодня вечером встретиться? У меня к вам есть разговор…
«О чем это?» – подумал Филипп, но домой его не тянуло, и он согласился.
Распрощавшись в Плотниковым, Филипп уставился в компьютер. Тут зазвонил рабочий телефон. Он машинально протянул трубку, и, уже взявшись за нее и поднося к уху, пожалел об этом – наверняка ведь Жанна. Так и оказалось.
– Привет… – сказала она ему.
– Привет, Жанна Вадимовна… – ответил он недовольно.
– Ого… – со смешком сказала она. – Встретимся? Надо поговорить…
– А тут, Жанна Вадимовна, очередь!
– насмешливо проговорил он. – Люди записываются, чтобы со мной поговорить. Вот журналисты под дверью стоят. НТВ, Рен-ТВ… Отбиваюсь целыми днями…
– Шутишь? – встревоженно спросила Жанна.
– Отчего же? – деланно удивился он.
– Вот, корреспонденты НТВ.
Он изменил голос и закричал, отставив трубку в сторону:
– Господин Третьяков, мы вас умоляем об интервью, об эксклюзиве для нашей компании!
Он снова поднес трубку к уху.
– Слышала? – спросил он.
– Шутишь… – успокоенно сказала Жанна.
– А ты как думала… – угрюмо проговорил Филипп. – Что-то я не знаю за собой событий, которыми мог бы гордиться…
– А вот об этом я и хотела поговорить…
– уцепилась Жанна за эту фразу.
– Знаю я, о чем ты хотела поговорить!
– отмахнулся Филипп. – Нет.
– Давай все же встретимся… – проговорила Жанна.
– Нет! – еще раз сказал Филипп и грохнул трубкой о телефонный аппарат.
Варфоломеев удивленно на него смотрел.
– Все нормально, Костя… – пробормотал Филипп, пытаясь придти в себя. Тот эпизод в мотеле все не давал ему покоя. Шипящий звук выстрела через глушитель чудился ему в самых разных других звуках и он уже два дня ходил сжавшись и готовый в любой момент упасть на землю. От этого всего он изнемог. По ночам не спал, днями тупо пялился в компьютер. При проверке товара на складе Михалыч смотрел на него с недоумением – Филипп понял, что не нашел даже того, что Михалыч по обычаю предназначил в жертву, но проверять снова было выше его сил.
– Ты чего такой? – осторожно спросил Костя.
– Да так… – нехотя ответил Филипп.
– Запутался…
Костя смотрел на него, гадая, время ли сейчас поговорить с Филиппом о его сестре, Марьяне. Как раз когда Филипп уезжал в Кулешовку, Костя с Марьяной остались у него на ночь. Не то чтобы это был их первый секс, просто впервые она осталась у него до утра. Косте было жаль Марьяну. Из всех выражений к ней больше всего подходило непутевая: бросила школу, бросила парикмахерскую, думала, что вся жизнь будет праздник, ан нет – оказалось, женские праздники короче мужских. При всем том, видел Костя, Марьяна человек хороший – не злой, отзывчивый на добро и стосковавшийся по теплу.
– Филипп, слышал, у тебя очередь… – осторожно начал Костя.
– Записаться хочешь? – тяжело посмотрел на него Филипп. – Тебе можно без очереди. Что?
Костя уже пожалел, что решился. Однако тут же подумал, что сестре Филиппа в конце концов не пятнадцать лет.
– В общем, так, Филипп… – решительно проговорил он. – У нас с Марьяной…Мы с Марьяной…
Он запутался и стушевался.
Филипп измученно смотрел на него. «Только этого мне не хватало… – подумал он. – С другой стороны – что же в этом плохого? Ну, нашла себе Марьяна парня, и ладно. Получше тех, что у нее были».
– Благословить? – мрачно спросил он. – Ну, так благословляю. Обидишь сестру, я тебя замурую у нас на складе. А так – совет да любовь…
Костя покраснел. «И все? – подумал он. – Все вот так просто?».
– Вы жениться собираетесь? – спросил Филипп, искоса, иначе, чем обычно – все же теперь почти родственник! – на него взглядывая. – Или это вопрос преждевременный?
– Ну… Не знаю пока… – проговорил Костя. Женитьба в его планы не входила.
– Ладно, не тушуйся. Я так просто спросил… – улыбнулся Филипп и почти сразу ушел в свои мысли. Звонки Жанны не давали ему покоя. Филипп понимал, что ей без него никак, а эпизод с Любой говорил, что Жанна не остановится ни перед чем.
«Так что ли согласиться? – подумал Филипп. – А то до заложников дойдет, с нее станется»…
Мысли эти отравили Филиппу весь оставшийся день. Вечером в телефоне пикнула напоминал ка – «Плотников». Филиппу уже и не хотелось, но обещал, деваться некуда.
Он немного опоздал – Плотников уже сидел за столиком в кафе, в котором по причине четверга народу было немного. Они поздоровались, Филипп сел.
– Ну что, сначала поедим, или как в прошлый раз – сначала поругаемся? – спросил он, усмехаясь. Плотников засмеялся.
– Давайте поедим… – сказал он.
Они заказали, выпили, поели, поговорили о зиме. Потом настала тишина. Филипп ждал, что Плотников сам заведет разговор, ради которого пригласил его сюда, но Плотников молчал, глядя в окно, и играя все той же зажигалкой – с самолетом и какой-то надписью.
– Ну, так что… – не выдержал Филипп. – О чем сегодня будет наш разговор – о знаках, дорогах или про бессмертную душу?
Плотников отвел глаза от окна, внимательно посмотрел на Филиппа и усмехнулся. Филипп от этой усмешки похолодел.
– Я знаю, что вы на днях ездили в какую-то деревню за какой-то вещью… – негромко, наклонившись вперед, проговорил Плотников.
– За салом к тетке… – попытался отшутиться Филипп, хотя во рту у него пересохло.
– Черная штуковина инженера-гидролога из древнего города Аркаим…
– снова усмехнулся Плотников, все так же внимательно глядя на Филиппа.
– Это ваши люди приходили за ней? – зло спросил Филипп. – Зачем она вам?!
– Мне она ни за чем, и никакие мои люди за ней не приходили… – пожал плечами Плотников.
– Но тогда откуда вы знаете об этом?
– Зачем вы задаете этот вопрос? – удивился Плотников. – Вы же понимаете, что я могу вам столько всего наплести… Ну, скажу, что получил картинку со спутника. Вам полегчает?
– То есть, это были не ваши люди? – все-таки уточнил Филипп.
– Не знаю, о ком вы… – развел руками Плотников. – Но поясню: я к вам никого не подсылал. Если мне что-то надо, я выясняю это сам.
Филипп откинулся в кресле.
– И что же вам надо? – просил он.
– Вы нашли редкостную вещь, которая может изменить мир… – просто сказал Плотников. – И вы должны пойти до конца.
– Никому я ничего не должен… – тихо, но зло, сказал Филипп. – Это вас Жанна подговорила?
– Какая Жанна? – Плотников чуть поднял левую бровь. – Эта та женщина, что имеет на вас виды?
– Я себя уже неделю чувствую как в шоу «Дом-2»: все про меня все знают… – мрачно сказал Филипп. – Нашу беседу тоже записывают?
– Вот еще… – отмахнулся Плотников.
– Что такого в нашей беседе?
– Но ведь что-то вам от меня нужно…
– проговорил Филипп.
Плотников помедлил и кивнул.
– Мне нужно, чтобы вы поехали в Аркаим. Но не только. Мне нужно, чтобы вы взяли с собой меня и моего товарища.
– А у вас там какие дела?
– Там и будет ясно.
– И все же – что мы нашли? – спросил Филипп. – С вашей осведомленностью не удивлюсь, что вы знаете суть этой штуковины.
– Так и вы знаете… – усмехнулся Плотников. – Это накопитель знаний, тот самый, существование которого вы предсказали в своей книжке.
– Вот как… – Филипп ошарашенно уставился на Плотникова. – Откуда вы знаете?
– Ну… Так… Я слегка осведомлен о таких вещах… – уклончиво ответил Плотников.
– То есть, этот куб на земле не один?
– Вполне вероятно… – кивнул головой Плотников. – А может и один. Все же пролежать почти миллион лет…
– То есть, вам и возраст известен? – побледнел Филипп. – Кто вы?
– Да бросьте, – поморщился Плотников. – Я никто. В смысле – человек. Примерно как вы или вон как та официантка. Я просто размышляю логически. Если в одной стране додумались до флешки, то и в другой стране до нее могли додуматься. Вот как Маркони и Попов изобрели радио в одно время, но в разных местах.
– Но для чего эти флешки? Для чего? – жадно спросил Филипп.
– Ну кто знает? – развел руками Плотников. – Может, они добавят нам ума?
– То есть, это послания инопланетян? – быстро спросил Филипп.
– Ну, вот от вас-то я такой глупости не ожидал! – покачал головой Плотников. – Уж вы-то, я думал, верите в то, что земляне не дураки. Это вообще очень странная манера – объяснять все, что не вписывается в привычную картину прошлого, делами инопланетян. Это как если бы Шлиманн нашел в Трое нынешний автомобиль – он бы, наверное, тоже решил, что это инопланетяне оставили. Но мы-то знаем, что это сделал человек, только немного не совпавший со Шлиманном по времени. Не все, что мы находим, является приветом из прошлого – кое-что является приветом из будущего. Прошлое – это будущее, и будущее – это прошлое. Но это не моя мысль, а ваша…
– Ну да… Ну да… – проговорил Филипп. – Но если этот куб оружие?
– Все оружие… – пожал плечами Плотников. – Вот эта вилка оружие. Все зависит от того, для чего вы взяли ее в руку. Точно так же и с кубом – все будет зависеть от вас. И если с этим кубом в Аркаим Жанна поедет без вас, то шансов, что из него выйдет оружие, будет гораздо больше…
При последних словах глаза его сверкнули. Филипп и Плотников замолчали.
– То есть, вы предлагаете мне им позвонить? – спросил, наконец, Филипп.
– Или подождать, пока они сами вам позвонят… – сказал Плотников.
Тут в кармане куртки Филиппа зазвонил телефон. Филипп ошалело уставился на Плотникова.
– Берите трубку… – мягко сказал Плотников. – Помните, я говорил про дороги. Тогда их было две. А теперь она одна. И надо по ней идти…
5
Филипп посмотрел на дисплей. «Сестра» было написано там. Хоть эти звонки всегда были ему неприятны, но тут он был почти рад – не Жанна. Он поднес телефон к уху.
– Филипп, тут с тобой хотят поговорить… – странным сдавленным голосом сказала Марьяна. И за те секунды, пока в трубке была тишина, Филипп все понял. Странным образом ему стало не страшно, а смешно.
– Привет, Филипп… – сказала Жанна.
– Привет, Жанна Вадимовна… – сказал Филипп. – Дай угадаю: ты приставила пистолет к голове моей сестре, чтобы я поехал с вами?
Читать бесплатно другие книги:
