Флешка Тепляков Сергей

– Так то мать. А то враг. Я не выстрелю – так он в меня выстрелит… – В том-то и суть: зло найдет слабину… – кивнул Плотников. – Но разве Господь в этом виноват?

– Он, он виноват. Пусть возьмет нас за руку и отведет. В светлое завтра… – засмеялся Алферов.

– Э, нет… – сказал Плотников. – Сам, все сам. Для того и даны человеку по максимуму разум, любовь, совесть.

– Взрослый человек, а в совесть веришь? – насмешливо проговорил Матвей Алферов.

– Верю… – сказал Плотников. – И ты веришь.

Тут он перевел взгляд на Якова Алферова и сказал:

– И мать твоя верила, ведь так?

Яков, который до сих пор весь этот разговор слушал вполуха, поперхнулся и удивленно уставился на Плотникова. Матвей тоже глянул на брата, а потом – на Плотникова. Тут же начался какой-то общий галдеж – на Плотникова разом накинулись Фомин и Семен Каменев, и никто за всем этим не заметил, как братья Алферовы ушли в себя, каждый по своему.

Матвей подумал о матери. Она умерла три года назад, и с тех пор его томили разные мысли, и прежде всего вопрос смерти. «И что же – вот так все и кончится?» – думал он, глядя, как могильщики засыпают землей могилу. Они с братом отгрохали матери большой памятник из черного камня – стоит она и смотрит вдаль грустными глазами, была у них такая фотка. Ничего сравнимого не было на кладбище, да и в городе ни один памятник, даже погибшим в Великой Отечественной, в подметки не годился тому, который они поставили своей матери. От этого Матвей чувствовал некоторое удовлетворение. Но на вопрос, который он задал себе у могилы, этот памятник не отвечал. Даже более того – от памятника становилось страшнее.

Жизнь как-то так складывалась, что Матвей не мог понять, будут ли у него дети, а если и будут, то захотят ли они поставить ему пусть не такой, но хоть какой-то памятник. «Закопают в траншее в необшитом гробу…» – травил он себе душу. Траншея для бедняцких могил была на окраине кладбища, он как-то раз пошел туда посмотреть. На могилах стояли деревянные – из двух дощечек – кресты с надписями карандашом. Матвею стало жутко, хоть он и сказал себе тут же, что ему в могиле на самом деле будет уже во всех смыслах глубоко плевать.

Ему одинаково трудно было поверить и в то, что все кончится именно так, и в то, что душа бессмертна. Про душу говорила ему мать – она верила в Бога, особенно в конце, велела после смерти пригласить батюшку. Но Матвей понимал, что если душа и впрямь бессмертна, то уж очень многое ему в жизни надо менять – а не хотелось. Он теперь на многое смотрел иначе, но как его переделаешь, прошлое-то?

Яков же думал о другом. Весь этот разговор разбередил его, он даже стал думать – неужто и у него есть душа? А если все же нет, то что же такое болит у него все сильнее внутри уже несколько месяцев подряд?

Яков совершенно не знал, что такое любовь. То ли не постигло его это чувство, а то ли приходило, да он его не узнал. Только в институте была одна девушка, скромного вида и строгого нрава, про которую он думал, что вот ее, видно, все-таки любил. Приглашал в кино, дарил цветы, гуляли вместе по городу. Но, замечал он, она терпела его чисто по-дружески. Когда он попробовал ее обнять, сказала, мягко глядя в глаза: «Яша, давай останемся друзьями»… Он помнил эту девушку всю жизнь. Но не чувство безответной любви грело его, а тихо тлевшая злоба. Обидела она его этим, ох, обидела… Ни в чем по жизни не знал он отказу, все получалось, а тут – «останемся друзьями»… Якову казалось, что это нельзя так оставить. Уже много позже, получив свою нынешнюю службу, купаясь в деньгах, он позвонил ей и предложил поехать за город отметить день рождения. Она – почему нет? – согласилась, тем более, преподносилось это как ностальгическая встреча выпускников. За городом он напоил ее так, что она уже и сопротивляться не могла, когда он затащил ее в спальню, раздел и сделал то, что рисовалось ему в воспаленном мозгу с тех самых пор, как она предложила ему остаться друзьями. «Что ты делаешь, что ты делаешь…» – пьяно и бессильно пробормотала она ему в ухо. «Ну мы же друзья!» – ответил он и захохотал. Когда он ушел от нее, она лежала на постели. В кампании были и еще мужики – уже сам не понимая, зачем, он, одного за другим, отослал их к ней в спальню.

Утром он отвез ее домой. Она молчала и не смотрела на него. У него мелькнуло в голове, что, может, она думает, будто все это сон? Это его расстроило. У самого ее дома он посмотрел на нее и спросил: «Ну, как? Тебе понравилось?» Он смотрел ей прямо в глаза и понял, что она все отлично поняла. Это его порадовало. Она потом написала ему письмо, смысла которого он не понял. «Что это было?» – спрашивала она его. Он и сам не мог бы ей ответить. Что это было? Месть? А за что, собственно, мстить – краем сознания думал он, и даже если мстить-то разве так? Это была не месть. Это была власть – власть над ситуацией, над людьми. Ведь и из приятелей его развлечения не всем были по душе, а ведь пошли к ней, и трахали, хоть и понимали, что участвуют в чем-то явно нехорошем. Ну, и плюсик себе он поставил – теперь не было в его жизни тех событий, где ему что-то не удалось.

Он думал, что это круто, но потом, а особенно после смерти матери, стало казаться ему, что это совсем не так. Слово «подло» не приходило ему в голову, но в последнее время ему становилось все тяжелее вспоминать о той ночи. Теперь же вот Плотников со своим разговором… «Если Бог есть, то вот эту же однокурсницу – как отмолить?!» – сумрачно думал Яков. Он подумал, что Плотников откуда-то знает эту историю – иначе чего бы спрашивал? «Да откуда ему знать?…»

– лихорадочно подумал Яков. Он хотел было спросить Плотникова об этом, но разговор, когда Яков очнулся, ушел уже далеко. Яков все же не утерпел, выбрался со своей стороны стола, подсел к Плотникову, и тихо, чтобы не привлекать к разговору остальных, спросил:

– А ты к чему мать мою вспомнил?

– Э, Яков, разговор был не о том… – улыбнулся Плотников. – Я не мать вспомнил, а совесть.

– Совесть отменили! – сказал Яков, вроде уверенно, но внутри него опять что-то заболело.

– Ой ли? – весело спросил Плотников.

– А чего ж тебе так неспокойно?

– А ты маг и волшебник, читаешь мысли? – начал злиться Яков.

– Зачем быть магом, чтобы читать то, что у тебя на лице? – пожал плечами Плотников.

– И что же у меня на лице? – спросил Яков и тут же спохватился – зачем спросил, ну как и вывалит сейчас Плотников всем эту историю с однокурсницей. «Да нет, не может он ее знать»… – успокаивал себя Яков.

– Ты сделал зло, и это гнетет тебя… – просто сказал Плотников. – И ты еще говоришь, что совесть отменили. А это она же и не дает тебе покоя!

– Ну, так я и борюсь с ней! Выдавливаю из себя по капле! – зло сказал Яков.

– И как? – спросил его Плотников. – Выдавливается?

Он внимательно посмотрел на Якова. Тот не знал, что сказать. Спас его Семен Каменев, которому уже давно надоели умные разговоры.

– Предлагаю налить! – закричал Семен. – Налить, и по койкам! А то завтра, говорит нам руководство, рано вставать!

Жанна закивала – и правда, рано.

Плотников усмехнулся и сказал:

– Что ж, давайте и правда нальем… А то совсем я вас заговорил.

Они налили и выпили. У Плотникова вино прилилось, словно кровь.

– Солью надо посыпать! – захлопотала Марьяна. – Или холодной водой промыть сейчас же.

– Не надо, не надо… – ответил ей Плотников. – Это не имеет значения.

– Ну как же, такой свитер… – проговорила Марьяна.

Свитер и правда был знатный – белый, крупной вязки, с рисунком в виде каких-то цветов.

– Скажете тоже – свитер… – улыбнулся ей Плотников. – Невелика ценность…

– Иван! Иван Громов! – закричал вдруг Матвей Алферов, радуясь, что разговор о Боге окончен и пытаясь уйти от встревоживших его воспоминаний. – Ты хоть расскажи, какое там нас ждет зверье.

– Где? – опешив, спросил Иван, который давно ушел в себя.

– Ну, вот, там, куда едем… – отвечал Матвей.

– Зверушки там разные… – сказал Громов. – Ты будешь доволен. А чего это ты спросил?

– Да я видел, как ты в машину ящик загрузил… – ответил, потягиваясь, Алферов. – Такой, будто там пушка. Вот думаю – неужели едем мамонтов стрелять?

Он захохотал, за ним захохотал и Иван Громов. Филиппу из его угла видно было, что Иван переглянулся с Громовым-старшим. Филипп глянул на Жанну, подсел к ней и тихо проговорил:

– Скажи людям, скажи сейчас. Нельзя же вот так…

Жанна мотнула головой.

– Завтра с утра скажу… – тихо проговорила она. – Пусть спокойно поспят. А то скажу сейчас, половина не уснет.

Резон в ее словах был. Филипп пожал плечами и пересел к себе.

– А сегодня, кстати, католическое Рождество! – напомнил Плотников.

– Есть повод! Есть повод! – радостно заговорил Семен Каменев. – Наливай!

– Ишь, какой ты, Семен: есть повод – есть Бог, а нет повода – нет Бога! – подначил его Яков Громов.

Все засмеялись и выпили.

– И последний вопрос нашей дискуссии на божественные темы! – провозгласил Семен. – Вот скажи, Назар, чего же Бог так в людях не разбирался – набрал себе в апостолы тех, кто не смог его отстоять…

– Всякое бывает… – пожал плечами Плотников. – Разве знает себя человек? Думает про себя, что все сдюжит, а как доходит до дела – ан нет, не все…

– А, то есть слабаки были его апостолы! – обрадованно сказал Семен. – Еще бы – тогда ведь еще не было морской пехоты. Взял бы нас – хрен бы мы его кому отдали!

Семен засмеялся, но так вышло, что засмеялся он один. Громовы странно смотрели на него.

– Смотри, Семен, как бы не пришлось отрекаться от своих слов… – сказал Плотников. Тут он глянул на Осинцева. Тот сидел как на иголках. Плотников вздохнул и брезгливо сказал в никуда:

– Что задумал, делай скорее…

У Осинцева затряслись руки. Он поспешно спрятал их под стол и посмотрел на Плотникова. Но тот отвернулся. Осинцев оглянулся, и понял, что либо никто не слышал слов Плотникова, либо никто не понял. Рот Осинцева наполнился горячей слюной, голова загорелась. «Как страшно…» – подумал он. Надо было известить Шрама, где они находятся, а минуты, чтобы остаться наедине, не было. Осинцев надеялся, что сработает маячок.

– Пойду я… – сказал он. – Ваше дело молодое – пей, гуляй. А наше дело стариковское – в теплую койку и спать.

Он выбрался из-за стола и ушел.

Плотников, выждав немного, высунулся в коридор, убедился, что Осинцев ушел, потом, пройдя на цыпочках по комнате, включил телевизор – шел какой-то безумный концерт. Все умолкли и смотрели на это озадаченно. Плотников поднес палец к губам, потом достал из кармана блокнот и стал писать в нем большими буквами.

«Дед нас всех сдал» – было написано на первом листке. «Надо уходить» – на втором. «Я останусь и протяну время» – на третьем. Жанна дернулась что-то сказать, но Плотников поднес палец к губам и она промолчала. Громовы хмуро смотрели на Плотникова.

– Это что за пантомима? – начал Матвей Алферов.

– Я тебе говорил – надо было все сказать! – зло прошептал Филипп Жанне. Она в ответ только дернулась, лихорадочно сображая, как же теперь быть.

– Слушайте все сюда! – жестко сказала она. – Мы едем не на охоту. У нас важное правительственное задание.

– У вас – да, – сказал Яков Алферов.

– А у нас – нет.

Жанна вытащила из-за спину пистолет и через стол прицелилась ему прямо в лоб. Алферов дернулся, но Громовы, тоже с пистолетами, уже стояли по разные стороны комнаты и водили стволами туда-сюда, следя, не шелохнется ли кто.

– В общем, так… – сказала Жанна. – Мы все в одной лодке. Матвей, ты хотел сафари – будет тебе сафари. Или ты думал, «Хаммер» – это мне твои глаза понравились?

Матвей Алферов проглотил ком в горле.

– Ну и сука… Ну и сука… – проговорил он. – Во что ты нас втравила, сука?

– В историю, которая может кончиться для тебя большими деньгами и большими звездами на погонах! – сказала Жанна.

– А может, звездой на памятнике? – сказал Матвей.

– Ругаться некогда… – проговорил Канунников – он, поразился Филипп, будто и не был удивлен. – Сгребаемся и уходим!

– Он дело говорит – на все эти ваши танцы времени нет! – сказал Плотников. – Боюсь, у нас сейчас будет много гостей.

– И почему это меня не удивляет?! – весело проговорил Фомин.

Все бросились лихорадочно одеваться. Но было уже поздно – внизу послышались машины, топот множества ног, а потом закричала дежурная. В этот момент Плотников быстро подошел к Филиппу и тихо, одними губами, сказал:

– Оставь мне свою куртку. Они будут искать тебя.

Филипп похолодел.

– Ничего… – прошептал Плотников.

– Это старый трюк – комедия с переодеваниями. Бывает очень смешно. Правда, уже наступил понедельник – а понедельник не мой день.

Громов, видевший это, достал из-за спины пистолет и протянул его Плотникову.

– Я же спасатель, как мне людей убивать? – усмехнулся Плотников и отвел от себя пистолет. Набрасывая куртку, он быстро вышел из номера, слышно было, как стучат по лестнице его сапоги. Потом грохнула дверь.

– Вон он! Вон он! – раздался крик.

– Стой! Стой! – закричал кто-то.

После этого Жанна, Филипп, и Громовы выскочили в коридор. Там уже были и остальные. Филипп пытался рассмотреть, здесь ли Марьяна с Костей, но никак не мог этого понять. Яков Громов тихо и быстро проговорил:

– По лестнице ломиться смысла нет. Мы с Ванькой подождем их здесь, а вы давайте через окна. Семен, Андрей, у вас есть что-нибудь при себе?

Андрей показал помповое ружье. Семен только руками развел. Фомин тоже оказался с ружьем. Алферовы стояли мрачные – оружия при них не было.

– Хорошо… – сказал Громов. – Андрей, отвечаешь за Филиппа головой, он из нас всех самый важный человек. Остальные в рассыпуху, каждый сам за себя, но по мере возможности стремимся на стоянку! Все, пошли, пошли!!

9

Марьяна с Костей выскочили из номера и побежали влево по коридору, в общем-то наугад.

– Давай спрячемся, спрячемся! – бормотала в панике Марьяна.

– Найдут! Найдут! – быстро проговорил Костя. Он тащил ее за руку, но она упиралась, буквально встала ногами, собирая в складки покрывавшую пол толстую ковровую дорожку.

– Спрячемся! – снова пробормотала она.

Костя зло глянул на нее, но тут же ему стало стыдно за эту злость. «Знал, кого любил…» – быстро подумал он. Он и правда знал, в кого влюблялся и удивлялся про себя, как его угораздило влюбиться именно в нее. Он давно понял, что Марьяна боится жизни, что главное ее стремление – как-то обустроить свою норку и отсидеться в ней в надежде на то, что когда-нибудь наступят счастливые времена. (Так – словно раковины в пересыхающей реке, смыкая створки, чтобы сохранить внутри остатки влаги в ожидании дождей – уже много лет жили миллионы людей). Представление о счастливых временах она имела крайне неопределенное – главное, думал Костя, в счастливых временах снова должна быть жива марьянина мать. За ней Марьяна была как за каменной стеной, и только недавно поняла это. Костя замечал, приходя к Марьяне, что у нее на тумбочке лежат письма матери к отцу – Марьяна перечитывала их. Зачем, Костя не спрашивал, понимал и так: жила в этих письмах любовь и сила, которыми Марьяна пыталась подпитаться. По этим письмам Костя понял однажды, что творится у Марьяны в душе, понял, что вот появись мать сейчас, в ногах бы валялась у нее Марьяна, прося прощения за все те слезы, что пролила мать из-за нее.

Костя не знал, любит ли он Марьяну, но чувствовал, что ему без нее будет хуже, чем с ней, а уж она без него точно пропадет. Любовь это или жалость, или все вместе, он не знал и не раздумывал над этим – слишком живое это было чувство, чтобы им занимался патологоанатом. Когда к нему в квартиру ворвались бугаи с пистолетами, Костя понял в общем-то, что он не интересует их – только Марьяна. Но все же попытался защитить ее, а потом не отпустил ее одну. Костя считал, что так правильно, хотя, может, и неразумно.

Сейчас тоже надо было решить, что разумно, а что правильно. Костя понимал, что отсидеться в каком-то уголке, может, и разумно, но правильнее – вырваться из здания любыми путями. Вот только как объяснить это Марьяне? Он посмотрел на нее внимательно и быстро заговорил:

– Марьяна, я тебя люблю. Я тебя люблю. Все будет хорошо. Мы поженимся. Представь – у тебя будет огромное белое платье. Ты уже решила, каким оно будет?

Марьяна уставилась на него пустыми глазами. Костя с тревогой посмотрел на нее. Вдруг он увидел, что в глазах у Марьяны появилась мысль.

– Большое… – сказала Марьяна. – Огромное платье с длиннющим шлейфом.

Костя увидел, что приступ паники у Марьяны прошел. «Разумная все же баба… – порадовался про себя Костя. – Выберемся».

– Очнулась? – спросил он.

– Очнулась… – кивнула она.

– Ну тогда пошли… – проговорил Костя и осторожно двинулся вперед по коридору…

В этот самый момент братья Алферовы и Фомин ползли по черепичной крыше. От мороза крыша была скользкой.

– И чего вас на крышу-то понесло?! – шипел Фомин.

– Да чего нас вообще сюда понесло?!

– зло проговорил Яков. – Братец Матвеюшка, ты уж ответь, в какую фигню ты меня втравил?!

– Яша, не гунди… – ответил Матвей. – Чем тебе плохо – растрясешь жирок…

Матвей знал, что бьет по больному.

– Ах ты… – задохнулся от злости Яков. Но дальше он полз молча, хотя и кипел.

– А что, господа из министерства по налогам и сборам… – проговорил Фомин.

– Слабо вам пойти сейчас да корочками помахать? Глядишь, бандюганы обкакаются, сядут в свои джипы и в панике покинут место событий… Или против бандюганов ваши корочки не канают?

Матвей недобро зыркнул на Фомина.

– Ох ты… – мотнул головой Фомин. – Прям прожог взглядом. А ты чего меня прожигаешь – ты вон спустись вниз, да этих ребят прожигай, а я отсюда посмотрю, в ком в первом дырки появятся…

Фомин негромко, но едко засмеялся.

– А ты чего такой веселый, Игорь Сергеич? – недовольно буркнул Матвей. – Мы влипли, так ведь и ты влип.

– Ну, ты же видишь, что мое ружье при мне… – сказал Фомин. Ружье и правда было при нем, как раз сейчас он вынул его из чехла и собирал. – А пока оно со мной, я не влип. Я в эту байку про охоту сразу не поверил, сомнительно что-то. Потому ружья в машине не оставлял. Как некоторые…

Он опять засмеялся.

– А если не поверил, так чего поехал?

– спросил Яков.

– Посмотреть… – ответил Фомин. – Интересно же. Приехала из Москвы баба с двумя морпехами, собирает бригаду куда-то ехать – и вы правда думали, что коз в степи стрелять?

– То есть, ты понимал, что мы можем влипнуть, и поехал? – уточнил Матвей.

– Ну, а что же? – пожал плечами Фомин. – В жизни все надо попробовать самому. Не в книжках про это читать, а лично руками потрогать. У меня вот в жизни все было – и большие деньги, и малые, и наркотики. Даже негритянку трахал. И на войне был. Вот только на правительство еще не работал.

– Теперь работаешь… – обнадежил его Яков.

– Ага… – хохотнул Фомин.

– Только я как-то иначе это себе представлял – работу на правительство… – пробормотал Матвей. – Думал, когда ты работаешь на правительство, то это не на тебя охотятся, а ты охотишься.

– Ну, вот такое у нас правительство… – разведя руками, опять хохотнул Фомин.

Они подобрались к краю крыши и глянули вниз.

– Наши джипы стоят… – проговорил Матвей.

– Болит душа-то? – поддел его брат. – Уже, поди, представлял, как девок по городу будешь на «Хаммере» катать, а тут из рук уплывает…

– Иди ты… – буркнул Матвей.

– Это тебе за жирок ответочка! – процедил Яков.

– Родственнички… – оборвал их Фомин. – Предлагаю вот что: вы спускаетесь к джипам вот по этой лестнице. А я вас, если понадобится, прикрываю отсюда. А потом мы все уезжаем на большой белой машине. Ключи-то, надеюсь, ты не забыл? – обратился он к Матвею.

– Не забыл… – ответил тот.

– Вот видишь… – нравоучительно заметил Фомин. – Оружие не взял, а ключи – не забыл. Не та у тебя иерархия ценностей. С такой иерархией ты в пищевой цепочке на самом низу, где-то с зайцами и мышами.

– А ты? – дернулся Матвей.

– А я, как и положено человеку – наверху… – солидно сказал Фомин. – Ну, так вы идете или нет?

– Идем! – зло сказал Матвей. – Яков, за мной!

Однако Яков не двинулся с места.

– Ты чего? – зло зашипел Матвей.

– Свалюсь я! Свалюсь! – забормотал Яков. Матвей и Фомин переглянулись – толстяк Яков и правда вряд ли спустился бы по металлической, малонадежной на взгляд, лестнице.

– И что делать? – спросил Матвей.

– Пристрелить! – беззаботно сказал Фомин.

Оба Алферовых уставились на него, выпучив глаза.

– А что ты думал, Яша?! – спросил Фомин толстяка. – Нянькаться здесь с тобой будут? Или ты спускаешься, или мы тебя здесь оставляем этим бандюганам на сувениры. Они, как узнают, что ты из налоговой, наварят из тебя холодца!

Яков покрылся потом.

– О! – удовлетворенно сказал Фомин.

– Начался резкий сброс веса. Вот ты посмотришь, Матвей, он сейчас на глазах худеть начнет!

– Игорь Сергеич, хватит! – одернул его Матвей. Брата ему все же было жаль. Он подумал даже, не вернуться ли им к слуховому окну, через которое они выбрались на крышу, но понимал, что выбраться на улицу через гостиницу у них не выйдет.

– Яша… – мягко проговорил Матвей.

– Давай. Я первый, ты за мной. У тебя получится. А так придется нам вместе здесь помирать… Мама-то наша не одобрит…

Фомин хотел что-то сказать, но промолчал, с интересом на это глядя.

– Давайте вы вдвоем… – заговорил Яков. – А я уж как-нибудь. Не до утра же они в этой гостинице будут… А помру, ну значит, отвечу за грехи.

Яков заплакал.

– Долбануться можно! – сплюнул Фомин. – Сколько времени болтаете – уже спустились бы. Так, одно из двух: либо ты, Яша, лезешь вниз, либо я в тебя тут же стреляю и сбрасываю. Ну?

Яков уставился на Фомина. Тот поднял ружье и помотал стволом. Матвей смотрел на Фомина, не в силах понять, то ли это педагогика, а то ли всерьез. Яков побледнел и задом пополз к краю крыши…

…Семен Каменев выбрался из гостиницы какими-то коридорами, найти и пройти которые, думал он, можно только спьяну, а он и был до сих пор пьян. Ему все время казалось, что он идет не туда, перед каждой дверью он думал, что она не откроется, за каждым поворотом коридора подозревал тупик. Однако двери открывались, и тупиков так и не было. В конце концов он оказался внизу, в подвальном этаже. Прихватив с полки для бодрости найденный наощупь молоток, он пошел по подвалу, надеясь встретить дверь или окно. Окно и нашлось. Он вылез в него и только собрался было дать деру, как позади раздался истошный женский крик:

– Это один из них! Это один из них!

– Руки! Руки подними! – закричал сзади какой-то мужик.

Каменев, успев сунуть молоток в рукав, поднял руки и начал медленно поворачиваться.

– Я просто шофер, водила, дальнобойщик! Вон стоит мой грузовик! – одновременно кричал он плаксивым голосом.

– А чего же ты бежал? – спросил его мужик, уставив прямо в грудь Каменева помповое ружье.

– Так стрельба… – несмело пожал плечами Каменев. – Кто хочешь побежит.

– Из ихних? – спросил мужик стоявшую рядом с ним женщину, в которой Каменев признал дежурную «Пеликана».

– Из ихних! – часто закивала бабенка.

«Вот паскуда!» – подумал Каменев, трезвея от ярости.

– Я водила… – повторил он. – Братан, чего ты слушаешь эту дуру?

– Пошли! – мужик ткнул его стволом в грудь. – Иди, иди. Сейчас с тобой разговор будет.

В ночи слышались крики и редкие выстрелы.

Каменев шел впереди мужика, спотыкаясь, так, чтобы тот к этому привык. В конце концов, Каменев споткнулся еще раз и упал.

– Пьяный что ли? – зло спросил мужик и нагнулся.

Каменев тут же ударил его молотком в голову. Мужик повалился на землю. Он был еще жив, а добивать его у Каменева не было времени. Подобрав ружье и нашарив в карманах пачку патронов и рацию, дав мужику по голове еще прикладом, Каменев пригнувшись забежал в тень и оглянулся.

«Втравили в историю однополчане! – думал он. – Знали и не сказали!»..

– Брать того, что в желтой куртке! – вдруг закричали в рации.

– Я вижу его, вижу! – заорал в рацию Семен. – Он возле мусорных баков.

Этим Каменев хотел освободить себе дорогу к стоянке, которая была по другую сторону гостиницы. Но в тот момент, когда он, довольный своей шуткой, приготовился короткими перебежками миновать освещенный двор, он вдруг увидел в свете уличных фанарей, как мимо мусорных баков бежит человек в желтой куртке! За ним бежало трое молодых парней.

Каменева обдало жаром. «Да как же это?! Твою мать! Ну, я же не специально!». Каменев вскинул ружье, положил палец на спуск и… не нажал на него. Спустя мгновение момент был упущен – Плотников и его преследователи скрылись в темноте.

«Что же это я? – растерянно подумал Каменев. – Ну да, не выстрелил. Ну так у меня задача – добраться до стоянки, выбраться отсюда». Но Каменев чувствовал, что не по этому не нажал на спуск. «Какая на хер задача? – зло подумал он.

– Обосрался. Магазинчика тебе жалко». Он вдруг понял, что и в самом деле ему, чуть не впервые за прожитые годы, было жаль барахла, жаль жизни.

Тут вдруг он снова увидел Плотникова – тот перебегал дорогу, надеясь, видимо, уйти в аллею. Два человека бежали за ним, стреляя из пистолетов. Каменев снова вскинул ружье, и опять не выстрелил. «Он же сам велел нам уходить»… – сказал себе Каменев. Однако уговорить себя не получалось. Спрятав ружье под куртку, Каменев, горбясь, пошел прочь от гостиницы, стараясь не попадать в свет фонарей.

Метрах в ста от гостиницы он оглянулся и вдруг увидел мчащийся по дороге огромный черный «Хаммер». «Наши…» – счастливо подумал Семен. Он поднял руку. «Хаммер» остановился, дверь распахнулась и Яков Громов закричал:

– Давай, быстрей!

Едва Семен вскочил в машину, она сразу рванулась с места.

Они гнали прямо по трассе в полной тишине. Семен оглянулся – машина была набита под завязку: здесь был Андрей, Филипп, Фадеев, оба Громовых и Жанна.

– Ну что, Сема, живой? – спросил Семена Андрей. – Как же ты выбрался?

– Да выбрался уж… – мрачно, но весело, сказал Семен, и добавил: – Это нам, морпехам, для разминки!

Яков Громов оглянулся со своего места и заметил, что Семен при оружии.

– Ого, Сема, где ты эту штуку раздобыл? Ты же был пустой…

– Да дал тут одному по башке… – довольно сказал Каменев.

– Орел! – одобрил Яков. Семен хотел было ответить что-то, в красках рассказать о своем подвиге в сражении, но осекся – вспомнил, как видел убегавшего Плотникова и не выстрелил в его преследователей. От воспоминания стало так больно, что Семен, неожиданно для себя, закричал Жанне, сидевшей здесь же, на заднем сиденьи:

– Если ты работаешь на правительство, то кто же это такой смелый, чтобы на тебя нападать?

Жанна уставилась на него и явно не знала, что сказать. При этом она чувствовала, что ответ на этот вопрос хотели бы знать и остальные.

– Ну так у меня же на лбу не написано, что я работаю на правительство! – отрезала она, оскалив зубы.

– Хватит, не орите! – прикрикнул на них Громов. Оба умолкли. Жанна заплакала.

– Жанна, может, имеет смысл позвонить твоему начальству и сказать, что у нас некоторые проблемы? – сказал Яков.

Жанна, шмыгая носом и совсем перестав быть той командиршей, какой она была все эти дни, не замечая, что все стали говорить ей «ты», пробормотала усталым голосом:

– Может, и имеет…

Они свернули в какой-то проулок, Громов выключил фары. Жанна вытащила тот самый секретный телефон и начала звонить. Но никто не брал трубку…

Страницы: «« « 4567891011 » »»