Флешка Тепляков Сергей

6

– Ну, присядем на дорожку… – проговорил Фомин. Он узнал про сафари, которое Каменевы не особо и скрывали, и навязался ехать со всеми – развлечься перед Новым годом. Жанне за разными невеселыми мыслями было уже все равно и она махнула рукой – тем более, Алферов, после того, как Филипп привел с собой не только Плотникова, но и его брата Семена Каннуникова, срочно купил еще один джип. «Хаммера» на этот раз не нашлось – Алферов купил огромный черный «Ленд-Круизер», выглядевший, правда, слишком нарядным рядом с «Хаммерами». Получился отряд в четырнадцать человек – двенадцать мужчин и двое женщин. «Ну и пусть… – думала Жанна, предчувствуя разное. – Хоть и недалеко ехать, а пушечного мяса нам, видимо, понадобится много»…

В то, что дорога может быть опасной, до сих пор посвящены были не все – Филипп, Громовы, Жанна, да выходило, будто что-то известно и Плотникову. Жанна пыталась разузнать у него, откуда, но тот отшутился: сказал, что после смерти бывают ему голоса. Жанна дернулась и теперь Плотникова сторонилась.

Было раннее утро понедельника, 23 декабря. Четырнадцать человек сидели на диванах, в креслах, на подлокотниках диванов и кресел в большой комнате в квартире Каменевых. Каждый ушел в эти мгновения в себя, думал о своем. Потом Фомин хлопнул себя ладонями по коленям и сказал:

– Ну, пошли! Ни пуха нам, ни пера!

– К черту! – с веселым возбуждением закричали остальные почти хором. Жанна странно посмотрела на этих людей – она вдруг поняла, что почти наверняка ведет их на смерть. Тут она заметила, что на нее смотрит Филипп.

– Ты не хочешь им все объяснить? – тихо сказал он, подойдя к ней вплотную.

– Не хочу… – твердо сказала она. – И тебе не советую. Потом, потом…

Все высыпали на улицу. По машинам все распределились заранее. «Круизер» был назначен штабной машиной – сюда села Жанна, взяв с собой Филиппа, которого она не хотела далеко отпускать, и обоих Каменевых. Водителем к ним вызвался Иван Громов. Жанна предчувствовала, что всю дорогу ее ждут морпеховские байки, но деваться было некуда.

За руль белого «Хаммера» сел Матвей Алферов, ревниво оберегавший свое будущее имущество. С ним был Яков Громов, Лев Фадеев, Марьяна и Костя Варфоломеев. В третьей машине, вести которую вызвался Яков Алферов, устроились Плотников с Канунниковым, Фомин и Оскар Осинцев.

Если бы кому-то было дело до Осинцева, он заметил бы, что последние дни старик не похож сам на себя: перестал рассказывать случаи из своей жизни и не показывал карточных фокусов. Он по-прежнему готовил на всех, но вчера, например, пересолил курицу. Этот факт всех очень развеселил: «Уж не влюбились ли вы, Оскар Иванович?» – спросил его почти каждый. Осинцев, с которым такое случилось впервые, был сам не свой, но не от пересола, а от того задания, которое дал ему Шрам.

После того звонка он, придя в себя, собрался и поехал к Шраму. Шрам имел репутацию главного городского разбойника, время от времени сидел в тюрьме (но недолго и с надлежащим его воровскому чину комфортом). Говорили, что сам он никого не убивал. Правда, те же, кто говорил это, понизив голос, шептали, что вроде бы Шрам сам недавно сбросил кого-то из своих врагов связанным с моста. Это была странно – мог ведь кому-нибудь поручить. «Погорячился»… – вздыхали рассказчики и глаза их необычно поблескивали: из-за этого убийства подбирался к Шраму убойный отдел вместе со следственным управлением.

У Шрама было еще одно прозвище – Барабас, но оно не нравилось Шраму и так называли его только враги, когда хотели обидеть. Осинцев знал это и по дороге к Шраму боялся, как бы в нервном состоянии не ляпнуть лишнего.

Знакомы они были давно: Шрам любил хорошо поесть, а Осинцев умел вкусно готовить, на этом как-то и сошлись. Однако у каждого было свое ремесло, и до сих пор ничего, кроме редких встреч за столом, их не связывало.

Шрам встретил Осинцева радушно: усадил за стол, налил, угостил. Осинцев, в голове которого еще ворочались выпитые им «Ветераны», снова быстро опьянел и затосковал. Увидев это, Шрам решил, что старик ждет смерти.

– Оскар Иванович, не бойтесь, я вас не убью… – ласково сказал он, полагая, что расставляет все точки над «и».

– То есть, не сами?.. – спьяну то ли осмелев, то ли потеряв осторожность, поинтересовался Оскар.

Шрам от неожиданности осел на диване и, вытаращив глаза, смотрел на Осинцева. Потом Шрам захохотал. Шраму, Осинцев знал, было за пятьдесят. Жизнь, прожитая в сытости, дала себя знать – фигура обросла жиром. Привычка к власти над жизнью и смертью выражалась в той странной энергии страха, которую Шрам внушал всем своим собеседникам. Осинцев, и не он один, терялся от одного его взгляда. Сейчас Осинцев чувствовал, что трезвеет с невероятной скоростью, как не протрезвел бы, видимо, и после проруби с ледяной водой. «Что я говорю? – в ужасе думал он. – Что я говорю?!».

– Извините, Борис Абрамович, – проговорил Осинцев (Шрама звали Исаев Борис Абрамович). – Простите уж меня, старика, сам не знаю, что говорю, совсем голова с языком не дружит…

– Да ладно, не тушуйтесь, – сказал Шрам. – Будто я не знаю, о чем там за спиной шепчутся. Пусть. Это глупости, а у меня к вам серьезный разговор. Слышал я, что дружок ваших дружков нашел какую-то странную штуковину.

– Это кто же? – спросил Осинцев.

– Филипп Третьяков, писатель… – пояснил Шрам.

– А, помню… – сказал Осинцев. – Блондинчик.

– Ну да… – кивнул Шрам.

– Честно говоря, не знаю, что он там мог найти… – развел руками Осинцев. – Как-то это прошло мимо меня.

– Это не страшно… – обнадежил его Шрам. – Вы мне для того и нужны, чтобы разузнать. А еще лучше – забрать. Я, как доложили про Третьякова, даже его книжку прочел. И ведь ничего не понял!

Шрам весело всплеснул руками.

– Только чую, что-то за этим есть! – тут Шрам значительно поднял толстый волосатый палец. – Есть! И если то, за чем Третьяков ездил в Кулешовку, как-то связано с его книжкой, то это может стоить хороших денег.

Шрам еще помолчал, внимательно глядя на Осинцева. Тот смотрел на него с ужасом – чего Шрам от него ждет?

– Не боец я… – осторожно сказал Осинцев.

– А и не надо… – сказал Шрам. – Бойцы у меня есть. Мне нужно время и место. В городе брать опасно – не один этот Третьяков. А вот если поедет куда – так вы нам сообщите, и мы приедем, как «Скорая помощь».

– И что тогда? – спросил Осинцев.

– А тогда, если все получится, вы не только мне ничего не должны, но и получите хорошую сумму для обеспечения достойной старости… – сказал Шрам.

– Сколько? – осведомился Осинцев.

– Вот это разговор! – одобрительно кивнул Шрам. – Вы пришли в себя.

Он взял в руки листок, что-то на нем написал и подвинул Осинцеву. Осинцев посмотрел, но от волнения рябило в глазах. «С кем я торгуюсь? О чем я торгуюсь? Жизнь, мне останется жизнь!» – вдруг отчаянно подумал он, забыв, что еще час с небольшим назад готов был прыгнуть с балкона.

– Хорошо… – сказал он.

– И отлично! – обрадовался Шрам. – Вот это – телефон, по которому вы будете нам звонить. А вот это – маячок, по которому мы будем знать, где вы…

Этот маячок был сейчас у Осинцева под курткой. Осинцев чувствовал его ежеминутно и думал, что так, должно быть, смертельно больные люди чувствуют свою опухоль. Еще раздражало его то, что «Хаммер» оказался не так уж просторен – втроем сзади было тесно. Осинцев поворочался, устраиваясь.

– В тесноте, да не в обиде! – прокричал ему Фомин. – На посошок?!

Осинцев, вышедший из задумчивости, увидел, что у Фомина в руках фляжка. «А чего ж…» – невесело подумал Осинцев, принял фляжку и отпил глоток.

– Ого! – сказал он, морщась. – Семь лет?

– Приятно иметь дело со знатоком! – сказал Фомин. – Хороший коньяк?

– Еще бы… – Осинцев показал большой палец.

Их машина, стараясь не отстать от других машин каравана, летела по городу явно выше дозволенной скорости, но менты на обочинах только провожали их взглядом: и по машинам, и по номерам (Матвей Алферов, пользуясь знакомствами, достал «непростые») было ясно, что нерядовые люди едут по своим нерядовым делам.

Осинцев маршрут представлял себе смутно – расспрашивать опасался, а специально ему никто ничего не говорил, знал только, что рассчитана поездка на двое, самое большее трое суток. Это, впрочем, было неважно: «В конце концов, есть маячок…» – думал Оскар. Важно было другое – он до сих пор плохо представлял себе, как выглядит предмет, которым он должен завладеть, и у кого он. Оскар предполагал, что предмет должен быть у Третьякова, как у человека, который до всего додумался. Но рюкзачок, который взял с собой Филипп, ничем не отличался от «ручной клади» всех остальных путешественников, у других даже были сумки и посолиднее. «Не обыскивать же мне весь багаж… – хмуро думал Осинцев. – А узнать надо быстро. Если на все трое-четверо суток, значит, добраться до места предполагается за полтора-двое суток. Остальное – просто на обратный путь. Но будет ли у нас эта штуковина на обратном пути? А вдруг она при попытке включить чудесным образом сгорит или как-нибудь еще аннигилируется? Сбросит меня тогда Шрам с моста самолично вместо счастливой старости…».

Эта картина – как его связывают, как Шрам похлопывает его по щеке, как желает приятного полета и перекидывает потом через перила моста – все это представлялось Осинцеву с необычайной яркостью. Не то чтобы он придумал все это – просто именно так Шрам убил того бедолагу.

«Не могу об этом думать! Не могу!» – в ужасе сказал себе Осинцев и дернулся – ему было душно.

– Еще коньячку? – радушно спросил его Фомин, с удивлением видя, что старик не испытывает от поездки никакого удовольствия.

7

Выйдя на трассу, большие машины полетели как ветер. Осинцев смотрел в окно на однообразный пейзаж, потом заснул, потом проснулся, и все никак не мог понять, где они едут. Только по цвету неба было понятно, что уже далеко за полдень.

Тут у Плотникова зазвонил телефон. Он послушал и сказал, обернувшись:

– Начальство объявляет привал на первой же стоянке.

– Ура! – закричал загрустивший было Фомин. – А то булькает уже. Куда гоним-то? Без шашлыков и разговоров половина удовольствия от поездки пропадает…

Через какое-то время караван подъехал к стоянке, состоявшей из кафе разного вида. Шашлычники, увидев джипы, приободрились. Слонявшиеся между между мангалами пассажиры рейсовых и туристических автобусов настороженно уставились на джипы – кто еще из них вылезет?

– Стоянка полчаса! Стоянка полчаса! – прокричал, сложив ладони рупором, Яков Громов.

Жанна подошла к Осинцеву.

– Оскар Иванович, как наш помпотыл организуйте на всех шашлык и выпивку. И надо взять еще что-нибудь из еды с собой, перекусить в машинах. Дальше поедем уже без остановок.

– А долго еще ехать? – спросил Осинцев, замирая – жизнь его зависела от этого ответа.

– Ночуем в Челябинске… – машинально ответила Жанна, думая о чем-то своем.

«Челябинск… Челябинск…» – стучало в голове Осинцева. Теперь надо было как-то позвонить Шраму, но сначала Осинцев, чтобы никого не насторожить, заказал шашлыки и выпивку, приказал шашлычникам вынести на улицу несколько столов, заказал в киосках какую-то зелень. Наконец, столы были накрыты. Выпили и съели по первому шашлыку. Дождавшись обычного для такой большой компании застольного галдежа, Осинцев решил, что теперь можно отойти в сторону.

Он спросил одного из торговцев, где туалет. Тот показал. Туалет на стоянке оказался неожиданно цивильным: с кафелем, фаянсовыми унитазами и белыми кабинками. Осинцев поразился – обычно вдоль трассы сортиры были деревянные. Он зашел в одну из кабинок, вынул телефон и позвонил.

– Да… – ответил Шрам почти сразу, будто с утра смотрел на трубку.

– Я выяснил маршрут… – тихо проговорил Осинцев. – Ночевать будем в Челябинске.

– Хорошо… – сказал Шрам. – А у кого эта штуковина?

– Вот это выясняю… – ответил Осинцев. – Чтобы так сразу было заметно – такого нет. Не по сумкам же мне лазить… Но должна быть у парня в желтой куртке.

– Оскар Иванович, проявите уж какую-нибудь инициативу… – сказал Шрам.

– А если эта штука такого размера, что ее можно носить в кармане штанов? – недовольно сказал Осинцев. – Тогда мне как быть?

– Уж придумайте что-нибудь, Оскар Иванович… – сердито сказал Шрам и мрачно добавил: – А то ведь у нашего уговора есть и обратная сторона.

Осинцева словно окатили ледяной водой. «Забыл я что ли, с кем говорю?!» – в ужасе подумал он.

– Борис Абрамович, даже не беспокойтесь, найду! – сказал он, стараясь, чтобы это звучало твердо.

В трубке раздались гудки.

Осинцев прижал свой телефон к груди, стараясь придти в себя.

Тут в соседней кабинке раздался шум спускаемой воды. Осинцев почувствовал, как волосы становятся у него дыбом. Он выскочил из кабинки. Плотников мыл у зеркала руки. Осинцев посмотрел на него и встретил в зеркале взгляд Плотникова. Тот какое-то время смотрел на Оскара, потом обернулся и спросил:

– Вы чего, Оскар Иванович?

«Слышал или нет? Слышал или нет?! – стучало в голове у Осинцева. – А если слышал – сдаст?».

Плотников выключил воду, вытер руки бумажными полотенцами и вышел, больше ничего Осинцеву не сказав.

Осинцев подошел к раковине и плеснул в лицо водой. Лицо было белое. «Да мало ли кому я звонил… – подумал он. – Может, подруге…». Тут он вспомнил, что говорил, и понял, что это мало похоже на разговор с подругой. Если Плотников сообщит о разговоре, то… Осинцев не знал, что может быть. «Оставят здесь. Или замерзну по дороге, или Шрам потом утопит»… – подумал Осинцев (почему-то ему казалось, что Шрам будет его именно топить). На улице раздался рев клаксона – Осинцев узнал его, это сигналил Яков Алферов, наверняка звал его, Осинцева. Осинцев сгорбился и пошел на улицу, словно на казнь.

8

В Челябинск приехали уже к вечеру 25-го. Долгая дорога вымотала всех, даже самые бойкие – тот же Фомин – сникли. Фомин последние часы сидел в машине нахохлившись, глядя в окно. Коньяку он не пил и никому его уже не предлагал. Осинцев был этому рад. Плотников, по всему выходило, ничего не сказал. Но вот значило ли это, что он ничего не слышал – в этом у Осинцева уверенности не было. Он даже думал, что, может, и у Плотникова есть в этом деле коммерческий интерес и теперь с тревогой ждал, как же это проявится. За всеми этими проблемами дорога крайне измучила Осинцева.

При въезде в Челябинск караван остановился. Жанна, Громовы и те, у кого был интерес, вылезли, совещаясь, где ночевать – на въезде или на выезде в город. Вылез и Фомин. Он заявил, что знает отличное место, где всех разместят в лучшем виде – мотель «Пеликан» на другой стороне города.

– Разместят так разместят… – пожала плечами Жанна и кивнула – поехали.

«Пеликан» оказался двухэтажной каменной гостиницей на отшибе. Еще с дороги Фомин позвонил туда, и, когда караван подкатил к гостинице, их уже ждали, оставалось лишь получить ключи. Когда устроились, собрались было поужинать (на первом этаже имелось небольшое, на три столика, кафе для постояльцев), но оказалось, что повариха из кафе уже ушла. Осинцев, стараясь не подавать виду, воспрял.

– Давайте я сготовлю… – предложил он Жанне (снотворное было у него с собой, а пока все спят, он рассчитывал хотя бы проверить сумки). Жанна, он видел, была не прочь, но Плотников, теперь все время каким-то образом оказывавшийся рядом, сказал, что на готовку времени уйдет много, а завтра рано вставать, и предложил обойтись сухим пайком – тем, что было в сумках и рюкзаках. Жанна, подумав, сказала, что это резонно.

Осинцев похолодел – все слышал Плотников, все знает. Он старался не встречаться с ним взглядом. Ужин устроили в самом большом, на четверых, номере, где поселились Громовы и Алферовы. Внесли еще один стол, сели кто где. Когда выставили на общий стол продукты, оказалось, что их не так и много – разного вида рыбные и мясные консервы, хлеб да колбаса. Семен Каменев предложил было сгонять в круглосуточный, но и машины уже загнаны были на стоянку, и никому уже не хотелось на мороз – решили обойтись.

– В конце концов, Иисус накормил всех пятью хлебами и двумя рыбами… – проговорил, посмеиваясь, Плотников, когда все уселись. – А у него было куда больше народу…

– Вот только не надо сейчас о Боге… – заговорил Семен Каменев. – Такие разговоры – и на пустой желудок…

Плотников усмехнулся и ничего не сказал. Филипп только видел из своего угла, как Плотников переглянулся с Канунниковым, которого Филипп видел за все эти дни едва ли не второй раз. Канунников ему не нравился: Филипп замечал, что при всей своей общительности Канунников, когда думает, что его никто не видит, смотрит волчонком, исподлобья. Сейчас Филипп подумал, что не помнит голоса Канунникова – да и слышал ли он его вообще? «Молчаливый паренек… – подумал Филипп, следя за Канунниковым. – Зачем Плотников его потащил?».

– А почему, собственно, не надо о Боге? – задиристо заговорил Фомин, к которому при виде продуктов вернулись силы.

– Игорь Сергеич, не начинай! – поморщился Андрей Каменев. – Все знают, что тебя не переспоришь.

– А чего бы не переспорить? – вскинулся Семен Каменев. – Бога нет – одна сказка.

– Чего вдруг сказка? – приспросился Фомин так, что было ясно – готовит оппоненту каверзу, капкан.

– Ну, а что? – принял вызов Семен Каменев. – Непорочное зачатие, весь род от Адама и Евы, чудеса всякие – разве это возможно?!

– Вот смешной народ люди! – всплеснул руками Фомин, и Филипп, внимательно за ним следивший, понял, что Каменев таки попался. – Непорочное зачатие? И кто-то считает это невозможным в наше время, когда есть, например, экстракорпоральное оплодотворение? Адам и Ева? Наука выявила, что весь род человеческий пошел от мужчины и женщины, живших в Африке. Против этого ты, Сема, ничего не имеешь, а вот в Адама и Еву не веришь.

– Ты видел фотографии глаза стрекозы? – спросил его Семен. – Это что – Бог сделал? За семь дней?

– Так он на то и Бог! – весело ответил Фомин. – Это у тебя и у меня такое не получилось бы за всю жизнь. А он-то – Бог.

– Да иди ты… – отмахнулся от него Каменев. – Сейчас вот помру с голода – и какая польза от этого твоему Богу?

Все захохотали.

Из спиртного осталось только две литровые бутылки водки. Для такой большой компании это было, конечно, пустяки, но, когда водка кончилась и некоторые, в первую очередь Семен Каменев, приуныли, тот же Плотников достал из рюкзака пакет.

– Будем превращать воду в вино! – провозгласил он. Это оказался винный порошок, из которого можно было сделать и бочку вина, если бы в том была необходимость. Решили обойтись меньшими количествами.

После еды и выпивки настало ожидаемое размягчение. Мужики отвалились на подушки, Жанна забралась с ногами в одно из кресел. Филипп вспомнил что-то и включил телевизор.

– Вот чего тебе, Филипп, надо от этого ящика? – недовольно пробубнил из своего угла Семен Каменев. – От жизни отстать боишься?

– Вчера митинг должен был быть в Москве – хочу узнать, как прошло… – сказал Филипп.

– Так тебе про него и рассказали! – хохотнул Семен Каменев.

– Да хоть как расскажут, а кое-что понять можно… – пожал плечами Филипп.

– Динозавров по одной кости восстанавливают, так и здесь. Берешь противоположность от лжи – и получается правда. Или почти правда.

Лев Фадеев, внимательно слушавший этот разговор, усмехнулся и помотал головой.

– Что? – спросил его Филипп.

– Да вот зачем все это? – пожал плечами Фадеев.

– Что – это? – спросил Филипп, глядя между тем в телевизор.

– Ну, вот эти митинги все… Буза эта вся… – Фадеев говорил лениво – разморили тепло и еда. – Зряшное дело.

– То есть, надо сидеть и молчать? – спросил у него Филипп, чувствуя при этом, что спрашивает в общем-то у всех.

– Ну, а чем тебе жизнь-то не нравится нынешняя, Филипп? – удивленно спросил Матвей Алферов. – Тачки, бабы, еда – вот оно все, протяни руку и возьми.

Филипп вдруг вспомнил, что в кафе говорил Плотникову примерно это же. Видать, и Плотников вспомнил – со своего места он лукаво посмотрел на Филиппа.

– По-твоему, человек на земле – только ради тачек, баб и еды? Поел, потрахался, на машинах погонял – вот и вся жизнь? – с вызовом спросил Матвея Филипп.

– А что еще? – несколько даже удивился Матвей.

– Ну, не знаю… – Филипп оглянулся. – Даже как-то неудобно напоминать, что человек рожден для чего-то большего, чем оставить после себя две тонны навоза, который даже удобрением не является.

– Это для чего же большего? – с интересом спросил Фомин.

Филипп однако не знал, что на это сказать.

– Увеличивать количество добра… – вдруг проговорил Филипп. – Увеличивать количество добра.

Фадеев при этих словах поморщился и закатил глаза, Матвей Алферов прямо-таки захохотал. Фомин хмыкнул – видимо, предвкушал возможность поспорить и рад был ей. Каменевы – видел Филипп – говорили о чем-то своем. Варфоломеев с Марьяной сидели в углу и, как понял Филипп, до сих пор не понимали, как им себя вести – то ли они свободные люди, такие же, как все здесь, а то ли до сих пор заложники. Филипп помахал им рукой и ободряюще улыбнулся. Только Плотников, заметил Филипп, смотрел на него внимательно.

– Вот скажи, Назар, разве я не прав? – уцепился Филипп за этот взгляд. – Вот ты после того, как избежал верной смерти, как смотришь – для чего человеку жизнь?

– Да я так же смотрю на это… – сказал медленно Плотников. – Надо делать добро. Так выстраивать в жизни флажки, чтобы даже недобрые люди приучались жить на пользу другим. Человечество в общем-то этим и занималось все века.

– Ага! – ехидно сказал Яков Алферов.

– Крестовые походы и все такое – вот уж увеличили количество добра!

– Вот ты, Яков, когда маленький был, набивал шишки об табуретки? – спросил его Плотников. – Или шпильку в розетку совал?

Все захохотали – со шпилькой или нет, но приключения с розетками, видимо, были в детстве почти у всех.

– Вот и человечество набивало себе шишки… – сказал Плотников. – Да и странно попрекать нынешнее прошлым.

– Так и в нынешнем – вон Америка с Европой нас все жизни учат, а зачем сами то в Ирак, то в Афганистан лезут? – бросился в бой Яков Алферов.

– А это круг. Просто круг… – сказал Плотников. – Своей идеей сверхдержавы американцы загнали себя в тупик. Они хотели быть главными в мире – они стали главными, и теперь не знают, что с этим делать. Может, они и рады бы спрыгнуть с этого поезда, но уже не знают, как. Но проблема не в этом.

– А в чем? – спросил начавший недавно прислушиваться к разговору Андрей Каменев.

– Проблема в том, что мы, Россия, тоже ведь зачем-то хотим запрыгнуть на этот поезд… – сказал Плотников. – Зачем? Вот этот вопрос должен беспокоить нас куда как больше, чем поход американцев в Ирак. Но почему-то все наоборот…

– Да понятно, почему. В чужом глазу соломинку угляжу… – хохотнул Осинцев. – Это как в 80-е годы: митинговали против войны в Никарагуа, а про то, что наши ребята погибают в Афганистане – молчок. И будто так и надо…

– Вот именно… – усмехнулся Плотников. – Но есть у этой темы еще один поворот…

– Какой? – спросил Фомин.

– А вот какой… – сказал Плотников.

– У нас логика такая: я говно – уж пусть извинят меня дамы за такое слово, но иначе не скажешь – ну так ведь все кругом говно. И вот вроде ты и чистенький. Или – одинаково со всеми грязненький, что при некоторой натяжке одно и то же. А должно быть иначе: пусть все кругом говно, а я – нет.

– Теория неучастия в говне… – с усмешкой подытожил Фомин. – Прямо Солженицын.

– Нет… – Плотников поднял палец. – У Солженицына теория неучастия в зле. Не участвовать в зле легче и проще – зло это все-таки враг, в неучастии есть некоторый героизм, богатырство. А с говном – не так. Засасывает. Здесь замарался да там сапогом вступил – и вот уже весь воняешь…

– Ну да… – захохотал Семен Каменев. – Вот погнали вас, Матвей, всю налоговую, на единороссовский митинг. И ведь вроде не участвовал во зле, а в говне по уши.

Все, даже Алферовы, захохотали.

– Поговори мне еще! – просмеявшись, погрозил пальцем Семену Матвей Алферов. – Вот приедем в город, сниму с тебя какую-нибудь налоговую льготу, попляшешь…

И ведь вроде в шутку сказал, но Каменев помрачнел, и всем остальным стало неловко. Матвей почувствовал это, оглянулся и развел руками:

– Да я же шуткую, братцы…

– В каждой шутке есть доля шутки…

– сказал невесело Семен Каменев, подсел к столу и начал смотреть стаканы – не осталось ли вина. Андрей Каменев подал ему свой. Семен хлебнул и уставился куда-то в сторону.

– Да отобьем мы твой магазинчик, Семен… – сказал Матвей. – Не дрейфь. Я позвоню, поговорю…

– Да разве про магазинчик речь? – проговорил Семен. – Да хоть и про него – ну, отобьемся мы на этот раз, так через год все равно придушат. Нынче этого дедка конкуренты подослали, на будущий год пришлют другого. Правильно спасатель говорит: засасывает говно. Было бы это зло, было бы понятно – поднимайтесь все на борьбу. А здесь – говно. Как с ним бороться, что делать?

– Спускать в унитаз… – мрачно сказал до сих пор молчавший Лев Фадеев. – Образованные вроде люди, а не знаете. За веревочку дергаешь (он сделал соответствующий жест) – и говно устремляется в свой последний путь.

Все переглянулись и захохотали.

– Ты же только что говорил, что митинги зряшное дело, а тут – спускать в унитаз… – поддел Фадеева Семен Каменев.

– Так то митинги… – пожал плечами Фадеев. – А то говно. В митингах я не понимаю, но правила-то гигиены знаю. И ты знаешь. И все знают. А размышляют о жизни, кручинятся, что-то обсуждают годами, вместо того, чтобы один раз зад подтереть и за веревку дернуть.

– Отличная политическая программа – зад подтереть и за веревку дернуть! – воскликнул Фомин.

– Готовый состав для привлечения по статье «экстремизм»… – мрачно сказал Семен Канунников, до этого не издававший ни звука и даже не смеявшийся.

– Ого, Семен! А ты в этом спец? – спросил его Филипп, но Семен только усмехнулся и снова ушел в себя.

– Хорошо сидим! – сказал Оскар Осинцев. – Как в молодость вернулся – мы тогда тоже на кухнях все политику партии обсуждали. Под портвейн… – он покрутил головой и добавил: – И что? И ничего!

– Вот и прообсуждали… – тяжело сказал Яков Громов. – Такую страну развалили!

– Тише, Яков, тише… – сказал Плотников. – Она бы и сама развалилась.

– Почему это? – вскинулся Громов.

– Нам Игорь Сергеич про это на прошлой неделе рассказывал… – вмешался в разговор Фадеев. – Экономика, говорит, ни к черту была.

– И это… – кивнул Плоников. – Но главное – душу из нее вынули… А страна, как человек, без души не живет. Вот как Бога отменили в России, так она жила то на плетках, то на капельницах нефтяных. А как не стало ни плеток, ни капельниц – упала и издохла. Нынешняя Россия пока на капельницах, а дойдет и до плеток. Издохнет она, если к Богу не прислонится.

– Ну это ты загнул… – сказал Матвей Алферов. – Какой Бог? Где он? Если Бог есть – то почему он все это допускает?

– Бог поселил Адама и Еву в раю, им всего-то надо было соблюдать правила распорядка, ни о чем не спрашивая… – сказал Плотников. – Однако они хотели жить своим умом, решили, что сами разберутся, где Добро, а где Зло. А вышло – до сих пор не разобрались. И ведь разбираться уже не хотят, махнули рукой и решили залить все говном. А чтобы не было стыдно, человек во всех своих бедах попрекает Бога.

– И правильно! – сказал с нажимом Алферов. – Пусть вразумит нас, дураков.

– Так он и вразумляет… – ответил Плотников. – Вот со шпилькой и розеткой человек получает урок на всю жизнь. Уж можно было с самой первой войны понять, что ничего хорошего в этом нет.

Неужто для этой простой мысли Бог должен спуститься на Землю?

– Ну, так у солдата приказ… – сказал откуда-то сбоку Иван Громов.

– Вот будет тебе приказ в мать свою стрелять – выполнишь? – спросил Плотников. Громов помолчал, но сказал: