Капкан для призрака Глебова Ирина

13

С самого детства Виктор Келецкий был превосходным мистификатором. Ему ничего не стоило заплакать – просто так, по собственному желанию. Ну, конечно, не совсем просто так, а когда это было ему нужно:например, разжалобить папашу, чтобы он простил ему утерянный полтинник. Крупные слезинки градом катились по щекам, худенькое мальчишеское тело содрогалось в конвульсиях раскаяния так искренне, что отец в конце концов гладил сына по головке и давал ему еще одну монетку. Вместе с первой, вовсе не утерянной, а припрятанной, она составляла уже приличную сумму.

Так же талантливо Виктор мог изобразить все, что угодно. Боль в животе, если не хотелось идти на занятия, радость от встречи приехавших в гости тети и кузена, хотя он обоих терпеть не мог… Мальчишка очень быстро понял, что взрослым нравится видеть на его лице те чувства, которые им хочется видеть. И он не огорчал их и сам не бывал внакладе. А то, что он ощущал на самом деле, никто, кроме него самого, не знал.

Отец, человек умный и проницательный, стал догадываться, что сын иногда притворяется. Но его это не возмущало и не расстраивало, наоборот: его забавлял, а иногда даже восхищал артистический талант мальчика. Человек практический, он тут же нашел ему применение… Господин Келецкий возглавлял попечительский совет одного из районов своего города. Среди подведомственных ему заведений был и сиротский приют. Время от времени его проверяли комиссии – и губернаторская, и городской думы, и даже из самой столицы. Эти комиссии встречал очень симпатичный мальчик с темными волнистыми волосами, живыми карими глазами, в простой приютской одежде. Он выходил из группы детишек и обращался к гостям со словами приветствия – такими по-детски непосредственными. У него была правильная речь, а звонкий голосок дрожал от неподдельного волнения, когда он так искренне говорил о том, как славно сиротам живется в этом доме! У членов комиссии сразу создавалось приятное впечатление. Потом этот же парнишка бойко читал текст из книги, декламировал стишки и даже играл на скрипке… Конечно, кто бы из приютских детей мог продемонстрировать комиссии подобное? Ведь юный Виктор Келецкий, в отличие от них, учился в гимназии.

Келецкие были потомственными дворянами, но состояния не имели. Отец прилично зарабатывал, и только. Виктор Келецкий же хотел безбедно жить, и не в Ростове (где обитала его семья), а в Москве, в Петербурге, в Европе… Для этого нужны были деньги, и немалые. Он окончил гимназию и решил, что образования ему достаточно. Нужно было осваивать иную науку – создание капитала из ничего! Впрочем, это было не совсем так: требовались определенные усилия ума, ловкости, оборотистости, энергии. Нужно было стать хитрым, циничным, жестоким, и Келецкий очень быстро это понял и принял. Южный город Ростов был многоязык, темпераментен, шумен, недаром его называли «воротами Кавказа». Жизнь здесь била ключом: торговая, коммерческая, рабочая, студенческая. И – криминальная тоже. Большой порт на Дону ежедневно принимал и отправлял множество грузов: корабли, баржи, баркасы прибывали и отплывали чуть ли не каждый час. Ловить «рыбку» в этой заводи оказалось не слишком трудно, хотя и рискованно. И очень скоро Виктор Келецкий стал одним из контрабандных агентов. Какие только товары не приходилось ему принимать и распределять по магазинам, лоткам, мануфактурам! Сигары и сигареты, какао-порошок и пряности, украшения и женское белье, духи и ямайский ром… Под его началом была фасовочная мастерская: сюда поступал сыпучий товар, его фасовали в красивые фирменные упаковки и пускали в продажу. Однажды здесь случилась история, которая позволила Виктору Келецкому подняться на высшую ступень иерархической контрабандной лестницы.

В полицейском управлении города было два-три чиновника, которым контрабандисты приплачивали за нужную информацию. Утром от одного из них получили сообщение: стало известно о существовании склада и фасовочной мастерской, о том, где они расположены, – сегодня же придут всех арестовывать. Когда именно, информатор не сообщил, следовало торопиться, постараться вывезти в другое место весь товар. Уже через час на заднем дворе несколько человек быстро грузили на подводы мешки, ящики, рулоны. Работы оставалось минут на двадцать, когда примчался один из дозорных, выдохнул испуганно:

– Идут! Остановили пролетки за квартал, через пять минут будут здесь! Линяем по-быстрому!

– А, черт! – выругался главарь. – Сколько добра бросать!

Келецкий тоже с сожалением оглядел то, что еще не успели вынести. Стукнул кулаком по ладони, сказал возбужденно:

– Таскайте, ребята, не останавливайтесь! Я их задержу!

– Сумеешь?

– Давай, давай, не останавливайся!

И Виктор выскочил на улицу. Он еще точно не представлял, что сделает и скажет… Когда из-за угла дома показался небольшой отряд полицейских – пристав, околоточный и несколько городовых, – Виктор с разбега налетел на них, бормоча что-то невнятное, в глазах – неподдельный ужас. Любой бы понял, что произошло что-то страшное и нужна помощь. Понял это и пристав. Тряхнул невменяемого парня за плечо:

– Что случилось? Ну-ка, приди в себя!

Тот, увидев рядом полицейских, и правда опомнился, заговорил взволнованно, тяжело дыша:

– Господи, господин пристав! Кровь! Прямо на голову! Так и льет! А сначала крики были, сильные… А теперь кровь! Это же убийство!

Пристав и околоточный ничего толком не разобрали в этой обрывистой речи, но отчетливо поняли, что речь идет о каком-то кровавом преступлении. Этот молодой человек, явно образованный и изысканно одетый, наверное, стал его невольным свидетелем и сильно испугался. Пристав сделал городовым знак стоять и стал расспрашивать. Немного пришедший в себя молодой человек рассказал, что он живет вот в этом отеле «Танаис», чей вход в нескольких шагах от них. Его номер на втором этаже. С полчаса назад в номере над ним происходили какие-то бурные события: раздавался громкий топот, грохот, крики. Потом все стихло. А несколько минут назад ему на голову с потолка что-то капнуло. Он сидел за столом, просматривал деловые бумаги и машинально провел рукой по волосам. Ладонь стала мокрой, он глянул – красная липкая жидкость. Испуганно отскочил от стола, глянул вверх и увидел: на потолке расплывается красное пятно, а с него уже не капает, а просто течет струйка крови!

Виктор Келецкий эту историю придумал просто на ходу, но рассчитал все верно. У пристава заблестели глаза: в отеле его ждет громкое преступление, убийство! Он несколько секунд колебался, но все же решил: склад контрабандистов никуда не денется, – сколько времени существует, подождет и еще часик. И он решительно кивнул парню:

– Пошли, покажешь, где это!

Келецкий хорошо знал отель «Танаис», приходилось в нем бывать.

– Это в тридцать восьмом номере, – говорил он на ходу, взволнованно заглядывая в лицо приставу. – А, может, в тридцать седьмом или тридцать девятом… Надо сразу идти туда! Господи, сколько крови!

Когда так много полицейских шумно ввалились в вестибюль отеля, портье растерялся и испугался. Пристав потребовал от него, ничего не объясняя, ключи от трех смежных номеров третьего этажа. Портье отдал два ключа, а про тридцать восьмой номер сказал, что постояльцы находятся там. Перепуганную супружескую пару заставили выйти в коридор, номер быстро осмотрели. Потом поочередно открыли и осмотрели два других номера. Когда же и там ничего устрашающего не обнаружили, стали искать приведшего их сюда парня.

– Где же он? – удивленно озирался вокруг пристав. – Нужно пойти в его номер, посмотреть, что там за кровь!

До него все еще не доходила истинная суть происшедшего. Однако «испуганный молодой человек» уже некоторое время назад незаметно исчез из отеля, воспользовавшись суматохой. Он вбежал на задний двор склада, когда оттуда, из открытых ворот, выезжала последняя груженая подвода. Келецкому протянули руки, и он вскочил на нее.

– Как же ты сумел задержать их? – удивленно спросил один из сообщников.

– О, это был настоящий театр! – засмеялся Виктор.

Впрочем, стать актером он никогда не мечтал. Ему и в обычной жизни хватало и театральных впечатлений, и зрителей. А история с «убийством в отеле» стала широко известна – газеты расписали ее, откровенно посмеиваясь над полицией. Виктор же удостоился разговора с самим главою контрабандистской организации, после которого сам возглавил группу, промышляющую в грузовом порту и прилегающих районах. К нему потекли довольно большие деньги, но Келецкий не копил их, а тратил легко и красиво. И не потому, что был мотом: он считал, что это еще капитал не той величины, который можно уже откладывать в банк, вкладывать в ценные бумаги и прибыльные дела. Нет, этих денег хватало ему лишь на то, чтобы безбедно и красиво жить. Келецкий ждал, когда в его жизни наступит поворот и судьба даст ему шанс разбогатеть по-настоящему. Он дождался: случилось это три года назад.

Недаром Келецкого высоко ценили те, кто заправлял всем контрабандным оборотом юга России. У молодого человека были все задатки талантливого контрабандиста. Ему хватало и ловкости, и фантазии, и коммерческой хватки. Но этими качествами обладали многие. А вот личное обаяние, хорошее воспитание и образование, умение общаться с людьми самых разных классов и общественных положений – вот это выделяло Келецкого. Ведь контрабандисты имеют дело и со знатью, и с самыми отъявленными преступниками. Келецкий, как никто другой, умел быть на равной ноге с первыми, и он же прекрасно ладил с самыми мрачными уголовниками. Как ни странно, они его уважали и побаивались. Именно в этой среде он нашел людей, которые стали ему преданными компаньонами.

Началось все со случайного разговора в трактире. Келецкий должен был встретиться здесь с владельцем баркаса и договориться с ним о ночном рейсе. Дело в том, что в грузовой порт прибыл пароход с нелегальной партией лионского шелка. Виктору уже приходилось руководить тайной разгрузкой пароходов, но совсем недавно его обычный компаньон-лодочник угодил по пьяной драке в каталажку. Пришлось искать другого перевозчика. В этот трактир Келецкого привел человек по имени Степан, которого в бандитских кругах побаивались даже его сообщники. Но Виктор с ним был в хороших отношениях. Они расположились на втором этаже, у самого деревянного барьера, откуда хорошо просматривался весь зал. Был полдень, трактир еще пустовал, половые полусонно двигались у столиков со считаными посетителями. Степан огрызком карандаша что-то черкал на листке бумаги, Келецкого это раздражало, он пару раз одернул его:

– Смотри, не пропусти нужного человека!

Первый раз Степан только мотнул головой, второй раз усмехнулся:

– Не боись, не пропущу… Погляди-ка.

И протянул Виктору бумагу. Тот глянул и не удержался от удивленного возгласа: совершенно мастерски был выполнен его собственный портрет. Пойман живой поворот головы, недовольное выражение лица, даже светотень положена профессионально.

– Ого, Степан, да ты настоящий художник! Похоже, учился этому делу?

Лицо его мрачного соседа смягчилось, взгляд посветлел от похвалы.

– Учился, – кивнул он согласно. – Я с самого детства малевал все, что попадалось, – углем, мелом, карандашами тоже. Вот меня и отдали в ученики к граверу. Он меня хорошо учил, и своему делу, и живописи, говорил, что у меня дар особый… Да, я мог бы стать знатным мастером, если бы не беда с Анисьей…

Келецкий знал трагическую историю Степана: у него была невеста, которую убили бандиты. Молодая женщина к тому же была беременна… Степан сам нашел убийц и жестоко расправился с ними – в живых не оставил. За это и пошел в тюрьму, а там и сам не заметил, как стал одним из таких же бандитов. Но Келецкому и раньше казалось, что этот человек тяготится своей жизнью. Степан между тем, помолчав, продолжил:

– Это ты верно сказал, что я – мастер. Я ведь все могу – любой документ подделаю так, что никто не отличит.

В уме Келецкого блеснула, как вспышка, мысль, но он еще и сам не понял ее значения. Просто полюбопытствовал:

– А деньги ты смог бы подделывать? Банкноты, например, ценные бумаги? Ты ведь учился на гравера?

Степан усмехнулся:

– Этого я не пробовал! Но, думаю, дело не хитрое… Смог бы!.. Гляди-ка, вон наш человек идет!

Весь оставшийся день и всю ночь, даже когда он руководил выгрузкой с баркаса на подводу тяжелых штук шелка, Виктор неотступно думал о Степане, о его словах… Подделывать деньги! То бишь стать фальшивомонетчиком… Да ведь это и есть то самое дело, которое он искал, о котором мечтал! По-настоящему денежное дело! Келецкий даже улыбнулся, подумав о том, что оно «денежное» и в прямом, и в переносном смысле.

Он предложил Степану войти с ним в долю, и тот сразу согласился. Работа в тайной мастерской – дело скрытное, уединенное, как раз такое Степану и нужно. Любимое занятие вдали от людей, в одиночестве…

Виктор развил бурную деятельность, которая, впрочем, оставалась неизвестной его коллегам-контрабандистам. Он искал место под свою «фабрику», оборудование, людей. А на ловца, как говорится, и зверь бежит. В один из поздних вечеров, на квартире его подруги Наташи, которая официально зарабатывала себе на жизнь шитьем, а неофициально – кое-чем еще, раздался быстрый стук в двери. Она открыла, и в комнату вошел, а скорее, ворвался высокий, молодой мужчина в странной одежде.

– Ой, Гриша! – ахнула женщина. – Неужто бежал?

– Да уж, точно! – ответил тот бесшабашным тоном и расхохотался. – Не трясись, Наташка, про тебя они ничего не знают, не придут!

Но Наташа дрожала из-за другого: за занавеской в соседней комнате находился Келецкий. Он сразу понял, кто это пожаловал. Наташа не раз рассказывала ему о своем постоянном любовнике Григории. Красивый, грамотный парень служил унтер-офицером в лейб-гвардейском полку, но однажды в пьяной драке ранил сослуживца и был разжалован в рядовые. Это его невероятно обидело, и он дезертировал. Год скрывался, часто жил у Наташи, воровал, грабил и в конце концов попался. Месяца три назад очутился в местной этапной тюрьме. И вот – он здесь… Келецкий рискнул, вышел в комнату… Через пятнадцать минут он мирно сидел с Григорием и разговаривал. Тот и в самом деле сбежал из тюрьмы: раздобыл пилку, подпилил оконные перекладины, спустился по трубе… Часовой заметил его, только когда он уже перелезал через ограду, выстрелил, но промахнулся. Близкий лес и темнота помогли Григорию скрыться… Выслушав предложение Келецкого, беглец подумал и согласился. Ему и в самом деле нужно было на время затаиться, не показываться на людях.

Третьим членом группы стал человек по фамилии Савельев, которого Келецкий скоро стал звать Савелием. Он был предан Виктору, считая, что тот спас его. Был Савельев замешан в жестоком убийстве одного богатого человека и его служанки. Он дружил с дворником того дома, где жил богач. Они были земляки, и Савельев часто оставался ночевать у товарища после совместной попойки. В ту ночь дворник спросил его: «Хочешь разбогатеть враз? Вот здесь, на втором этаже, живет один миллионщик со старухой-служанкой. Убьем его и разбогатеем!» Савельев и сам не помнит, как очутился с дворником на черной лестнице, как звонили они в дверь, как им открыли на знакомый голос дворника. Сам Савельев не убивал, но помогал своему приятелю держать старуху, а потом оттаскивать убитых в глубь комнаты, обыскивать шкафы и сундуки… Дворник уже был арестован полицией, а Савельев прятался и страшно боялся ареста…

Степан изготовил всей команде поддельные документы, и скоро все они незаметно и бесследно исчезли из Ростова. Объявились в городе Курске, где Келецкий уже подготовил помещение на окраине города, а там установил печатную машину и прессовочную. Так началась их работа, так пошли в оборот первые фальшивые банкноты.

У Виктора Келецкого за годы работы в контрабандной организации установилась очень обширная и разветвленная сеть агентов. Ее-то он и использовал поначалу для распространения и продажи фальшивых денег. Но никто, ни один из этих агентов не знал, что имеет дело с Келецким – тем самым, неожиданно исчезнувшим. Это было ему совершенно ни к чему. Его в лицо знали лишь гравер Степан, прессовщик Григорий и печатник Савелий. Да еще один человек, через которого он и держал связь с агентами. Звали этого посредника Мирон Лапидаров.

Лапидарова Келецкий знал давно. Это был оборотистый мелкий мошенник. Такие чувствуют себя в криминальной среде как рыба в воде. Они, конечно же, мелкие рыбешки: никто из них сам не ворует, не грабит, не убивает, но они – всегда рядом с преступлениями, всегда там, где можно поживиться, пусть хотя бы и «объедками». Лапидаров начинал когда-то подъячим при приказной канцелярии. И хотя пронырливость и нечистоплотность подъячих – притча во языцех, этот человек зарвался однажды настолько, что был просто выгнан со службы. Он не опечалился, тут же пристроился поверенным в несколько домов: купеческий, чиновничий и «веселый дом мадам Ануш». Какие только поручения он не выполнял! От самых невинных – приискать дешевых строителей, найти повара, лакеев, сделать оптовые закупки в магазинах – до довольно рискованных: с биржевыми оборотами и заманиванием девушек для мадам… А попутно Лапидаров занимался и своими делами: тотализатором на скачках, махинациями с ценными бумагами, скупкой-перепродажей краденого, наводкой грабителей на богатые дома – ничем он не брезговал. У контрабандистов он тоже подвизался, как один из посредников-агентов. Келецкий не раз имел с ним дело и вообще-то ценил Лапидарова. Тот был оборотист, жаден до денег и потому очень активен и в своем роде бесстрашен. Умел втираться в доверие к людям, а потому знал и общался с разными аферистами и жучками во многих городах. Келецкий сразу решил, что Лапидаров станет у него тем центром, куда будут сходиться все нити агентуры. Агенты – распространители фальшивых денег станут вести дела через Лапидарова, его же, Келецкого, никто знать в лицо и по имени не будет. С другой стороны, Лапидаров не будет знать исполнителей – Степана, Савелия и Григория.

Лапидарову были обещаны солидные комиссионные да еще возможность часть фальшивых денег продавать лично для себя. Он с радостью согласился войти в новое прибыльное дело, спокойно принял и то, что выйти из него он может теперь только на тот свет. Не испугался, потому что не собирался по собственному желанию лишаться такой прекрасной кормушки. Ну а если они будут раскрыты и арестованы, то это уже совсем другой разговор…

Там, в Курске, Келецкий окончательно уверился, что нашел свое настоящее дело, свою «золотую жилу». И меньше чем через год решил: надо перебираться поближе к Москве – там гораздо больше возможностей. Он сам объезжал московские пригороды, искал место для своего «монетного двора». Заброшенная стеклодувная фабрика показалась ему самой подходящей: в стороне от большого тракта, на приличном расстоянии от ближайших деревень. По соседству только одно заведение – частная лечебница для психических больных. Келецкий, проезжая мимо, усмехнулся: именно тогда у него зародилась мысль поселиться именно здесь.

Супружеская пара, которой досталась фабрика по наследству и которой она была совсем не нужна, жила за границей. Келецкий через адвокатскую контору связался с ними и арендовал фабрику почти за гроши на три года. Он пообещал владельцам, что наладит производство не только стекла, но и хрусталя, и фаянса, и фарфора… На фабрике стояло уже два печатных станка, а к трем рабочим присоединился еще один – инвалид японской войны. В одном из московских переулков, под вечер, он попытался стукнуть Келецкого костылем по голове. Когда же Виктор увернулся и сбил нападавшего с ног, тот в бессильной ярости плакал и бился головой об землю. Из его отчаянных выкриков стало ясно, что этот сильный молодой мужик голодает, что и в деревне ему нечего делать с простреленными ногами, и в городе работы для него нет… Келецкий привез Михаила на фабрику, и тот стал старательным и преданным ему печатником. Тем более что Савелия Виктор все чаще отвлекал на различные хозяйственные поручения, а то и просто забирал с собой. Но главное новшество, которое появилось на фабрике, – это химическая лаборатория.

Келецкий еще в Курске понял, что три главных составных успеха для фальшивомонетчика – это безукоризненная работа гравера, безупречное качество бумаги и краски. Очень часто фальшивомонетчики «горели» именно из-за бумаги, которую, бывало, даже на ощупь можно было отличить от бумаги настоящих банкнот и кредиток. И Виктор поехал в свой родной Ростов специально, чтобы разыскать Бориса Аристарховича – человека, которого власти считали чуть ли не преступником, а сам Келецкий – большим ученым.

14

Викентий Павлович чувствовал некоторую странность в загадочных событиях, происходящих в пансионате «Целебные воды». Он уловил какую-то театральность, наигрыш еще тогда, когда ничего трагического не произошло. Сначала – взгляды, реплики, потом исчезновение, кровь и отсутствие жертвы, да и преступника тоже. Но вот найдено тело и – первая неожиданность: не то тело, которое ожидалось найти! Однако вторая неожиданность превзошла все. Не тот человек! Петрусенко признался сам себе, что был по-настоящему ошеломлен. Но ненадолго. Сразу заработала мысль, быстро просчитывая версии, ситуации, выстраивая логические цепочки, включая воображение… В поезде, по дороге из Карлсруэ в Баден-Баден, он рассказал комиссару обо всем, что сам наблюдал в пансионате. Некоторые выводы они сделали сразу. Например, что следует прекратить поиски тела Замятина, а вернее, того, кого они привыкли так называть. Новые факты делали этот поиск бесполезным. Комиссар предложил поскорее объявить поиск живого лже-Замятина, но Петрусенко засомневался.

– Давайте, господин комиссар, немного подождем. Мы еще толком не проанализировали и даже не осознали, какая у нас есть информация… Подумайте вы, подумаю и я. Что-то кажется мне, что не стоит торопиться: нам явно заданы какие-то правила игры! Может, для дела будет лучше, если мы сделаем вид, что приняли их?

Они решили никому из посторонних не рассказывать о необычном открытии у князя Томина. Однако Петрусенко выговорил себе право поделиться новостью с тем, кого он захочет взять себе в помощники. Эккель не возражал, так велико было его доверие российскому коллеге.

Жену и дочку Викентий Павлович не застал: они уже успели принять ванну, а потом отправились гулять в городской сад, на качели-карусели. Увиделись они только в столовой, за обедом, и Люся тут же обратила внимание на то, что у Викентия прекрасное настроение. Он был оживлен, галантен, острил и сам легко смеялся любой шутке. Людмила очень хорошо знала своего мужа! Такая его жизнерадостность означала лишь одно: перед ним трудная, интереснейшая загадка, и он уже нащупал первые подходы к ее разгадке. Женщине очень хотелось сразу же после обеда расспросить Викентия, и она поняла по взглядам, которые он еще за столом бросал на нее, что он и сам хочет поделиться своими открытиями. Но она переборола себя – как только они вышли из столовой в сад, попросила:

– Дорогой, прими ванну, прямо сейчас! Ты и вчера пропустил свой сеанс, и сегодня с утра!

– Сама видишь, как все оборачивается… Хорошо, хорошо, ты права! Сейчас облачусь в халат и пойду… А может, сначала послушаешь меня?

Люся засмеялась и погрозила ему пальцем:

– Знаешь, как соблазнить женщину! Но ради твоего здоровья я полчасика помучаюсь в неведении.

– Героическая у меня жена!.. И дочка тоже! – Он подхватил радостно визжащую Катюшу на руки. – Ну тогда пошли скорее!

События последних дней совершенно нарушили расписание лечебных ванн. Два человека выбыли, взбудораженные постояльцы порой просто забывали о лечении. Само собой получилось, что теперь каждый шел к бассейнам когда мог и хотел, убедившись, что там свободно. В послеобеденное время оказались свободны оба бассейна, и Петрусенко выбрал привычный для себя. Через десять минут теплые лечебные воды успокоили его. Он лежал, расслабившись, блаженствуя, с удовольствием вдыхая легкий сероводородный запах, к которому уже привык и который стал ему даже нравиться. От всего этого в голове прояснилось и совершенно ясно обозначилось единство многих разрозненных эпизодов… Петрусенко начал вспоминать и анализировать то, что он про себя называл «мелочами».

В один из первых дней здесь, в пансионате, за общим столом во время завтрака он увидел, как странно смотрит на Лапидарова Замятин – вернее, тот, кто назывался этим именем. А поскольку Викентий Павлович еще не знал настоящего имени этого человека, он решил называть его пока что так, как привык… Да, взгляд Замятина был удивленно-испуганным. А часа через два он вновь увидел эту же пару – Замятина и Лапидарова: когда с женой и дочкой гулял в сосновом бору и присел за столиком ресторана. Эти двое разговаривали, стоя на смотровой площадке, – разговаривали явно на повышенных тонах, причем агрессивнее был именно Замятин. Это как-то не вяжется с его испуганным взглядом, а тем более с тем явным страхом, который он высказал через три дня, вечером… К тому же в пансионате Лапидаров и Замятин вообще не общались друг с другом, практически только здоровались по утрам, входя в столовую. Но, выходит, какие-то дела их связывали, какие-то конфликты. Однако они это скрывали. И вот – тот самый роковой вечер накануне исчезновения и убийства…

Викентий Павлович представил все заново, во всех подробностях… Большая компанию у него на веранде: он с женой, Ермошин и Лиза, фон Кассель, Эрих и Труди. Да, людей много – значит, много свидетелей. Свидетелей чего же именно? Конечно же, страха, почти животного ужаса на лице, с каким медленно, словно привидение, вошел к ним на веранду Замятин. И его слов… что-то вроде: «Я его боюсь, это страшный человек, я его узнал!» И назвал имя – «Лапидаров». И еще – да-да! – он сказал, что закроется в своей комнате от Лапидарова. Сказал им тогда, а потом, позже, уже часов в одиннадцать, повторил почти те самые слова норвежцу. Конечно, все их запомнили. Вот почему неудивительно, что, увидев утром кровь в комнате Замятина, все сразу подумали о том, что несчастного молодого человека убил злодей Лапидаров. Он и сам так подумал! Правда, этому способствовали и дополнительные факты: Лапидаров был явно криминальным типом, и он исчез – вместе со своими вещами…

Здесь все выстраивается как бы логически. Но теперь-то ему известно, что Замятин – не тот, за кого себя выдавал! То есть не простодушный, слабоумный молодой аристократ, а кто-то совсем другой. И тогда получается… Стоп!

Петрусенко резко остановил сам себя. Он почувствовал, что дальнейший ход рассуждений требует собеседника, советчика. Лучший его советчик – Люся – уже ждет его. Да и пора – время водных процедур окончилось. Как говорится: est mobus in rebus! – всему есть мера!

Обычно после обеда Люся на часик-другой укладывала дочку спать. И когда Викентий вернулся в коттедж, девочка уже крепко спала.

– Сейчас, дорогая! – Он улыбнулся в ответ на нетерпеливый вопросительный взгляд жены. – Я поменяю этот роскошный купальный халат на что-то более подходящее. И расскажу тебе очень неожиданную вещь. Да-да, я не зря ездил в Карлсруэ, к князю Томину!

– Не издевайся, Викеша! Рассказывай скорее!

Когда через пять минут он вышел на веранду в брюках и легкой рубашке, с еще влажными, но быстро высыхающими волосами, и сел на плетеный диванчик, Люся тут же пристроилась рядом в своей любимой позе – подобрав ноги и прижавшись к его боку. Викентий обнял ее за плечи и стал подробно рассказывать обо всем, что произошло у князя Томина.

– Так вот, Люсенька, из всего, что я передумал, пока живая вода омывала мое тело, интересные выводы получаются. Если этот человек не был Замятиным, значит, и психическим расстройством не страдал. Изображал некоторое слабоумие.

– Надо сказать, отлично изображал! Все его любили, жалели…

– Ты права, имитировал умело! Но тогда, по всему выходит, с Лапидаровым он был знаком не только по пансионату.

– Если они вообще не были сообщниками! – воскликнула Люся.

– Что ты сказала? Верно, верно! Скорее всего, так и было! И тогда многое можно объяснить…

– Что именно, Викеша? Я не совсем понимаю.

Викентий немного помолчал, пощелкивая пальцами, потом хлопнул в ладоши:

– А вот что! Замятин дважды разыграл сцену страха. Первый раз ты, может даже, и не заметила: в первые дни, за завтраком. Но я обратил внимание, и Эрих с Труди, и он наверняка это уловил… Ну а второй раз – при массовом скоплении зрителей…

– Тогда, на веранде?

– Да, накануне исчезновения. Но если согласиться с тем, что страха не было, а все – чистое притворство, то сразу же возникает вопрос…

– Для чего все это было ему нужно?

– Умница, Люсенька! Совершенно правильно сформулировала. Вот я и думаю: этот лже-Замятин заранее к чему-то нас готовил. К своему собственному «убийству» – я почти не сомневаюсь в этом!

– Ты, Викентий, так странно произнес слово «убийство»…

– Заметила? Я, конечно же, имел в виду не настоящее убийство, такое же притворное, как и он сам.

Люся немного помолчала, потом осторожно спросила:

– Ты хочешь сказать, что этого человека никто не убивал? Что он жив? Но зачем ему это нужно было?

– Думаю, для того, чтобы скрыться. У меня сейчас почти нет сомнений, что они с Лапидаровым – одна шайка-лейка. А потом что-то не поделили… Возможно, Лапидаров стал его шантажировать. Это в его стиле!

– Да-да, я помню, – кивнула Люся, поняв, что Викентий намекает на шантаж Лютцев. – Но мне все-таки непонятно… Откуда же тогда в комнате Замятина оказалась кровь? Много крови… А Лапидаров скрылся, все свои вещи забрал… Его-то убили только на следующий день…

Викентий медленно убрал руку с плеча жены, медленно поднялся. На его лице отразились одновременно два чувства – удивление и догадка. Потом он наклонился и поцеловал жену в губы.

– Какая ты умница! Вот это мысль! Если не убит Замятин – значит, убит Лапидаров! Ты понимаешь, дорогая? Убит не на следующий день, а именно в ту самую ночь, и кровь в комнате Замятина – лапидаровская!

– Боже мой, Викентий! Это, конечно, многое объясняет, но ведь Лапидаров напал на Грету? Как это может быть?

– Разберемся! – Викентий быстро ходил по веранде, потирая руки. – Этот Замятин, по всей видимости, артистическая натура. Мог сыграть и эту роль… Но утверждать окончательно нельзя, нужны доказательства! И они у меня будут, Люсенька, обязательно. Или доказательство моей догадки, или ее опровержение.

– Что же ты сделаешь? Тело Лапидарова осматривал врач и, похоже, не засомневался во времени смерти.

– И я как раз об этом подумал… Знаешь, когда Катюша проснется, пойдем прогуляемся в город и навестим комиссара Эккеля. Я попрошу его связаться в Берлине с доктором Артуром Шульцем…

– Кто это? – спросила Люся. – Мне кажется, я слышала это имя…

– Слышала, слышала, – кивнул Викентий, – только давно. Помнишь, дело об убийстве в Берлине девятилетней девочки…

– Люси Берлин! Страшное преступление, не хочу даже говорить!

– Не надо… Так вот, доктор Шульц, судебный медик, который во многом помог раскрыть это преступление и изобличить убийцу. Думаю, именно такой опытный специалист должен вновь осмотреть тело Лапидарова.

…Телеграфное сообщение в столичный полицайпрезидиум на Александерплатце комиссар Эккель составил вместе с Петрусенко. И уже через день с утреннего поезда они встречали доктора судебной медицины Артура Шульца. Машина комиссара очень быстро довезла их до морга при полицейском управлении, за это время Викентий Павлович успел представиться и сказать доктору, что помнит его по расследованию давнего убийства девочки. Герр Шульц был приятно удивлен:

– Не знал, что в России тоже интересуются нашими успехами!

– Я профессионал, – улыбнулся Петрусенко. – А значит, не имею права упускать из виду ничего существенного, что касается моей профессии – в каком бы уголке земного шара это ни происходило.

– В таком случае подозреваю, что именно вы стали инициатором моего вызова сюда?

– Да, – кивнул Петрусенко. – У меня возникли подозрения… Верно ли определено время убийства? Местный патологоанатом мог ошибиться… возможно. Мнение такого опытного специалиста, как вы, герр Шульц, устранит все сомнения.

Вряд ли при морге Баден-Бадена когда-нибудь производились фундаментальные исследования. Тем не менее здесь была небольшая лаборатория, оснащенная с немецкой педантичностью всем самым необходимым. К тому же доктор Шульц привез в своем увесистом саквояже новейшие химические препараты, реактивы, инструмент из своей берлинской лаборатории. Пока доктор инструктировал местного врача и лаборанта, пока переодевался, комиссар распорядился привезти в секционный зал из холодильной камеры труп Лапидарова. Когда Артур Шульц, с маской на лице, в перчатках и в длинном прорезиненном переднике, вышел в хорошо освещенную, выложенную голубым кафелем операционную комнату, тело уже ждало его на столе. Петрусенко, в таком же длинном переднике, шел вместе с доктором. Он посмотрел на мертвого Лапидарова спокойно, без грусти, но с чувством сожаления. Когда этот человек был жив, он не нравился ему, но все же они разговаривали, общались, даже принимали лечебные ванны по соседству, в одно время… Викентий Павлович был верующим человеком, хотя, благодаря своей профессии, знал и о грешных перед законом священнослужителях. Но святость церкви как Божьего храма и святость ее «чиновников» – не одно и то же. Для него не было никакого сомнения в том, что жизнь человека не обрывается с окончанием его земного существования. Прекращается жизнь тела, но продолжается жизнь духа! Однако этот освобожденный от бренной оболочки дух все равно несет в себе весь груз своей земной жизни: или его возвышенную легкость, или неподъемную тяжесть… Вот перед ним тело того, кто звался Лапидаровым, Мироном Яковлевичем. Доктор Шульц уже делает первые надрезы, обнажая внутренности… Викентий Павлович очень надеется, что опытный патологоанатом подтвердит его догадки, а значит, снимет с Лапидарова хотя бы небольшую часть приписываемой ему вины. А это значит, что тело Лапидарова поможет его духу хотя бы немного реабилитироваться в глазах людей, в той памяти, которая о нем сохранится. Пусть слегка, чуть-чуть, но земные люди станут думать о покойном лучше. И это зачтется его духу там, в горних сферах… Если так и случится, то тело Лапидарова поможет еще одному – сделать первые шаги в изобличении преступника. И это тоже немного облегчит груз грехов покойного, который, судя по всему, велик…

Потому Викентий Павлович спокойно и с интересом смотрел за работой доктора Шульца. Тот ловко доставал, один за другим, внутренние органы, вслух называл их и сразу же, уже на глаз, давал некоторые комментарии об их состоянии. Местный врач, ассистировавший ему, все быстро записывал в тетрадь. Вот доктор вырезал желудок, часть кишечника и какие-то кровеносные сосуды около сердца. Сказал Петрусенко:

– Сейчас я займусь этим в лаборатории.

Потом дал распоряжение врачу и лаборанту:

– Вскройте череп, мне понадобится мозг.

Сам же направился в лабораторию, Викентий Павлович пошел вместе с ним. Он присел в стороне, у окна, смотрел, как доктор Шульц и второй лаборант работают с реактивами, ванночками, растирают ткани, греют, рассматривают в микроскоп и через какую-то многогранную призму выпавшие кристаллы… Невысокий, слегка располневший Артур Шульц, с приятным лицом в обрамлении аккуратных усов и бородки, был еще молод. Когда, лет семь назад, он работал над раскрытием жестокого преступления, он был самым молодым по сравнению со своими опытными и именитыми коллегами – судебным химиком Паулем Езерихом и профессором Штрассманом. Их исследования тогда сыграли большую роль в изобличении и осуждении преступника. Петрусенко же хорошо помнил дело Люси Берлин не только потому, что оно и в самом деле было громким и знаменитым. Еще и потому, что сам Викентий Павлович занимался тогда розысками человека и в какое-то время предполагал, что тот был утоплен в озере. В жаркий летний день по озеру плавали лодки, и люди баграми прощупывали дно – искали утопленника. А молодой следователь Викентий Петрусенко как раз и думал по аналогии о прочитанном накануне в газете сообщении: ранним утром на реке Шпрее, под Берлином, один из лодочников выудил бумажный сверток, а в нем – тело девочки лет десяти, без головы, рук и ног…

Преступление это было раскрыто, что называется, по горячим следам. Немецкие коллеги, вызывая восхищение Петрусенко, очень быстро и толково провели огромную работу, опросив множество людей, профильтровав самые разные свидетельства, слухи, версии. И в конце концов вышли на насильника и убийцу. Самое жестокое и печальное то, что им оказался человек, живущий в том же доме, в том же подъезде. По сути дела, сначала над самой девочкой, а потом и над ее телом надругались чуть ли не рядом с ее квартирой, где в это время находились ее родители. Да, все указывало на убийцу, но улики были лишь косвенные. Однако доказать его вину можно было сравнительным анализом крови, исследованием тела погибшей и некоторых обнаруженных вещей. Это и сделали, причем безупречно, врачи и химики, среди которых был доктор Артур Шульц…

К счастью, то дело, которым занимался Петрусенко в это же самое время, много лет назад, окончилось благополучно: не оказалось потерпевшего – в традиционном смысле этого слова. Но были сложные переплетения судеб, была настоящая человеческая трагедия… Думая о том давнем деле, Викентий Павлович усмехнулся: какое совпадение! Ведь он тогда вел расследование в Белопольском уезде и в самом городе Белополье – том самом, где всего два месяца назад его ранили. Из-за этой раны он и приехал сюда, в Баден-Баден, – лечиться. Интересное получается лечение!

Доктор Шульц проводил исследования уже больше двух часов. Викентий Павлович успел о многом подумать, многое вспомнить. Дважды он потихоньку покидал комнату, выходил на улицу и раскуривал свою трубку. Возвращался, вновь садился у окна, ожидал, с интересом наблюдая за кропотливой работой этого известного в своей области специалиста. Но вот доктор стянул резиновые перчатки, тщательно, долго мыл руки, протирал их спиртом, потом ополоснул лицо и растерся полотенцем… Петрусенко поднялся и стоя ожидал его. Он и сам не заметил, как участилось его дыхание – от напряжения и волнения. Прав он или нет? Что-то сейчас скажет берлинский патологоанатом…

Артур Шульц подошел к нему, держа в руках исписанный лист бумаги.

– Дорогой друг, вы были правы в своих сомнениях! – Он потрепал в воздухе листом. – Вот заключения доктора Хольта: мой баденский коллега ошибся! – Шульц повернулся к врачу, который ассистировал ему при вскрытии и уже тоже был здесь, в лаборатории. – Я не осуждаю вас, доктор, потому что случай в самом деле необычный. Этот бедняга, которого мы осматривали, был убит на сутки раньше того срока, который указал доктор Хольт. А ошибка произошла, по всей видимости, потому, что тело практически почти все время находилось в достаточно холодном месте… Что ж, на ошибках учатся!

…Комиссар Эккель повез доктора Шульца на машине на вокзал, к берлинскому поезду. Петрусенко же поспешил в пансионат – ему нужно было поскорее кое-что выяснить. Ему повезло, и он застал Людвига Августовича одного, в саду, подрезающего розовые кусты. Господин Лютц, как и другие обитатели «Целебных вод», не знал о последних открытиях Петрусенко и полиции, не знал и о сегодняшнем приезде патологоанатома из Берлина. Он, конечно, догадывался, что события не стоят на месте, но тактично ничего не спрашивал.

– Дорогой Людвиг Августович! – Викентий Павлович взял его под руку. – Скажите, есть здесь – в доме или во дворе – холодное помещение? Возможно, для хранения продуктов?

– В доме есть хороший погреб, по-настоящему холодный. Вы хотите что-то положить туда? Не сомневайтесь, там все хорошо сохранится, не испортится!

– Очень хорошо, – кивнул Петрусенко. – Я и в самом деле, может быть, воспользуюсь им… А можно сначала посмотреть?

– Пойдемте, я покажу.

Лютц вложил секатор в кожаный чехол, аккуратно сгреб в сторону от дорожки срезанные ветки. По пути он занес инструмент в кладовую, потом они свернули в левое крыло дома. Комнаты, в которых недавно обитали Замятин и Лапидаров, стояли закрытые – пустовали. Петрусенко знал, что они уже тщательно убраны, а комната Замятина отдраена от крови. Но Лютцы не торопились вновь пускать сюда новых жильцов – хотели дождаться, когда окончится следствие и все прояснится. Но и после этого комнату Замятина решили в этот сезон уже не сдавать, а по осени хорошо ее отремонтировать: побелить, покрасить…

Коридор оканчивался небольшой дверью. Викентий Павлович знал, что там – продуктовая кладовая. Людвиг Августович отпер ее ключом, они вошли. Хозяин прошел в угол, наклонился и поднял деревянный люк. Семь широких удобных ступеней вели в подвал. Лютц заранее взял с полки свечу, зажег ее.

– Смотрите, – повел он рукой с подсвечником. – Здесь вместительно и холодно.

Подвал выглядел приятно: выложенные кирпичом стены, хорошо утрамбованный земляной пол, по периметру стен – бункеры с картофелем, овощами, ровные ряды бочек…

– Отлично! – Викентий Павлович, словно желая осмотреть все получше, взял у Лютца подсвечник. – А пол… даже не верится, что обычная земля!

– Мы натираем его особой мастикой, – кивнул Людвиг Августович.

– Правда?

Петрусенко наклонился и стал осматривать пол, словно из любопытства. Почти сразу он разглядел в нескольких местах темные пятна… Он уже не сомневался, что это – кровь. На бурой, глянцевитой земле их трудно было различить, а еще труднее понять – что это. Если, конечно, не знать точно! Викентий Павлович подумал, что экспертиза непременно подтвердила бы его догадку. Но стоит ли проводить ее? Стоит ли вообще приводить в ужас этих милых людей, дав им узнать, что в их подвале почти сутки хранился труп? В конце концов, это не так уж важно, а они, скорее всего, после этого вообще не станут пользоваться подвалом. К чему причинять людям такие неудобства?

– Да, здесь холодно! – Петрусенко поежился: – Бр-р-р! Пойдемте скорее на солнышко!

Уже наверху он спросил Лютца:

– Часто вы пользуетесь подвалом?

– Нет, – тот пожал плечами. – Двухнедельный запас продуктов у нас просто в кладовой, а когда он кончается – мы его оттуда пополняем. Сейчас в подвале, как вы видели, полупусто. Основные закупки делаем осенью, тогда он забит основательно.

Викентий Павлович шел по саду к своему коттеджу и думал о том, что полицейские, когда искали тело Замятина, осматривали дом и наверняка заглядывали в кладовую. Но место хранения продуктов настолько не вязалось в представлении аккуратного немца с местом, где можно спрятать труп, что наверняка в кладовую именно заглянули, и все. До подвала вообще не добрались… Что ж, этот лже-Замятин, видимо, неплохой психолог!

Викентий Павлович на несколько минут приостановился, прежде чем взойти по ступенькам на свою веранду. Положил ладонь на деревянные перила, задумался… Кто же все-таки этот человек, так талантливо разыгрывавший перед ними и слабоумного молодого аристократа, и Лапидарова? Ведь у Греты не возникло ни малейшего сомнения в том, что ночью на дороге на нее напал именно Лапидаров! Зачем неизвестному нужны все эти мистификации? Что он делал, чем занимался здесь – в пансионате, в Баден-Бадене, в Германии? И где скрывается сейчас?

15

Бориса Аристарховича Виктор знал с детства, еще с тех пор, когда тот служил коллежским регистратором в попечительском ведомстве Келецкого-старшего. И хотя отец Виктора был значительно выше рангом, он дружил с этим своим мелким служащим. Говорил, уважительно подняв указательный палец:

– Это очень умный человек! Он, может быть, сделает великое открытие и прославится!

Борис Аристархович и в самом деле занимался различными опытами. Но, в ожидании великого открытия, он не отказывал своему начальнику в самых разных услугах: например, порошки и микстуры, предназначенные больнице для бедных, разбавлял другими веществами – совершенно безвредными для здоровья, как он уверял. Или еще: самолично изготавливал дешевые дезинфицирующие средства. Естественно, набегала приличная денежная разница, которая почти полностью попадала в карман Келецкому. В общем, химичил – в прямом смысле этого слова. Потому что увлечение химией составляло смысл жизни Бориса Аристарховича.

Когда-то он проучился два года в фармацевтическом училище, но из-за бедности не окончил его. Но именно там он впервые узнал, что такое химические опыты, и с тех пор вся его жизнь была отдана этой фанатичной любви.

Он устроился на работу в попечительскую организацию под началом господина Келецкого, снял маленький двухкомнатный дом, почти развалюху, и стал оборудовать себе там лабораторию. Жил впроголодь, почти все деньги пуская на приобретение приборов, химических препаратов, книг. Когда его начальник, Келецкий, приспособил Бориса Аристарховича к своим махинациям и стал ему понемногу за это приплачивать, тот был рад, а насколько это этично и законно, просто не задумывался. Но вскоре Борис Аристархович ушел с должности регистратора для того, чтобы устроиться санитаром в одну из городских больниц. И не просто санитаром, а именно в больничный морг. Сделал он это с определенной целью, потому что был к этому времени одержим новой исследовательской идеей.

А произошло все вот каким образом. Борис Аристархович не только покупал научные книги, но и посещал городскую бесплатную библиотеку, временами просиживая там подолгу. И однажды наткнулся на двухтомник под названием «Трактат о ядах, или Общая токсикология». Автором ее был француз Матье Жозеф Бонавантюр Орфила – человек, которого до сих пор в научных и медицинских кругах называли «родоначальником токсикологии», хотя этот свой труд он написал еще в 1813 году. На Бориса Аристарховича книга произвела огромное впечатление. Он решил, что нашел свое настоящее призвание, что отныне будет заниматься исследованием ядов. А главное – выявлением следов ядов в телах умерших при загадочных обстоятельствах людей. Именно из «Трактата» он сделал такой странный вывод: множество людей не просто умирают – их травят, в основном мышьяком. Но поскольку мышьяк не имеет особого запаха и вкуса, его легко подмешать в любую еду. А симптомы отравления мышьяком мало чем отличаются от симптомов дизентерии и холеры. Врачи же признавали, что одних данных патологоанатомического обследования очень мало, чтобы определить наличие мышьяка в организме умершего, – нужны химические исследования. И Борис Аристархович, вдохновленный, решил, что его миссия отныне определена!

Нет, он не пошел со своим предложением в судебные органы или в медицинские учреждения. Помимо того, что он был просто нелюдим, он хорошо понимал, что это вызовет насмешки и недоумение. Недоучившийся фармацевт хочет взяться за большие исследования! И потом, он привык работать в своей собственной лаборатории, никому не подчиняясь, ни перед кем не держа ответ. А главное – Борис Аристархович совершенно не ставил целью изобличать отравителей, помогать правосудию! Ему это было не нужно и совершенно безразлично. Он просто хотел искать следы яда из любви к опытам, к открытиям, к своей химии. И только!

Однако, чтобы заняться исследованиями, нужно было иметь доступ к мертвым телам. И Борис Аристархович довольно быстро нашел место санитара при морге – не слишком-то много охотников было на эту работу.

Разные люди, окончившие свой жизненный путь, попадали сюда, на прозекторские столы. И знатные горожане, и мещане, и неопознанные тела, найденные просто на улице. Но всех объединяло одно – сомнительные причины смерти. Врачи, препарирующие тела, более или менее точно определяли эти причины. Но санитар, которого за его интеллигентный вид и культурный разговор даже здесь называли по имени-отчеству, очень сомневался в правильности этих окончательных диагнозов. Он был убежден: больше половины умерших наверняка отравлены! Особенно те, кто при жизни был богат. Ведь отравить человека – так просто!

Борис Аристархович стал приносить из морга домой части внутренних органов мертвецов. Делать это было нетрудно, ведь сами патологоанатомы, закончив свою работу, не зашивали тела, оставляли это своим младшим ассистентам. А те не торопились взяться за дело в ту же секунду – перерывы иногда бывали больше чем по часу. И старательный санитар, никогда не отказывавшийся убирать в прозекторском зале и вечно ходивший со своей неизменной сумкой через плечо, незаметно уносил в сосуде с формалином все, что ему было нужно, – части селезенок, легких, кишечника, желудка… Никто никогда не замечал, что у мертвых тел чего-то недостает… Но все это было лишь прелюдией к той жизни, которую сам Борис Аристархович считал настоящей. Она начиналась вечером, в его доме-лаборатории. Здесь неутомимый исследователь резал на куски и варил в дистиллированной воде принесенный им «материал», несколько раз фильтровал, а полученную смесь обрабатывал азотной кислотой. Потом в ход шел углекислый калий и раствор извести, пока не получался осадок, который он высушивал. Все это он помещал в пробирку с древесным углем и накаливал на огне. В этот момент его возбуждение достигало наивысшего порога – Борис Аристархович ждал появления на стенках пробирки темных бляшек металлического цвета. Это были следы мышьякового ангидрида, которые он так мечтал увидеть! Но ни разу такое счастье не выпало ему, хотя он уже столько опытов проделал! Борис Аристархович убедил себя, что это – следствие несовершенства его аппаратуры. Вот если бы раздобыть аппарат Марша – стеклянную трубку подковообразной формы и определенной конструкции! Тогда, поместив в нее экстракт обработанных внутренних органов, обогащенный кислотой, можно было бы получить мышьяковистый водород, а из него – те же бляшки металлического мышьяка. Этим аппаратом обнаруживается даже малейший след мышьяка! Но как достать его? В продаже аппарата Марша не бывает, украсть из какой-нибудь лаборатории невозможно… Помог Борису Аристарховичу его друг и бывший начальник Келецкий: выписал из столицы, со склада медицинских приборов, якобы для больницы.

Химик-самоучка был на седьмом небе от счастья, получив аппарат Марша. Но, увы, и этот прибор не оправдал его надежды – следы мышьяка не выявлялись. Но Борис Аристархович не мог отказаться от своего убеждения: многие из внезапно умерших – отравлены. Он стал сомневаться: а не достался ли ему неисправный аппарат? И как раз в это время по городу пошли разговоры, связанные с кончиной самого богатого промышленника Федосова. Говорили о том, что Федосов много пил, у него болела печень, потом наступило резкое ухудшение, сильные боли – и смерть. Врачи определили раковую опухоль, но вскрытие не делали – родственники не разрешили. Упорные же слухи утверждали, что Федосов был отравлен, многие этому верили. Борис Аристархович поверил в это безоговорочно и понял – вот он, его настоящий шанс. В теле отравленного промышленника он обязательно найдет следы мышьяка! Нужно было только добраться до этого тела…

Бориса Аристарховича обнаружили кладбищенские сторожа ночью, когда он разрывал свежую могилу Федосова. Сначала его приняли за обычного мародера, снимающего с богатых покойников перстни, часы и даже костюмы. Но когда в полицейском участке проверили саквояж, который был с ним, и нашли медицинские инструменты для вскрытия – вызвали следователя. Следователю Борис Аристархович рассказал все, без утайки… Дело это наделало большого шуму в городе, о нем писали газеты. Обвиняемый вызывал и жалость, и омерзение, но и уважение к своему фанатичному увлечению. В его самодельной лаборатории побывали именитые химики и признали, что у этого человека несомненные способности к науке и исследованиям. Были некоторые сомнения в его психическом здоровье, но они не подтвердились. В конце концов суд присудил Бориса Аристарховича к трем месяцам наказания, которые он и отбыл в тюрьме. Вернувшись, он вновь пошел работать к Келецкому регистратором, продолжил свои опыты в домашней лаборатории. Но теперь заниматься поисками следов мышьяка у него не было возможности, и он переключился на исследования почвы, пыли, бумаги, тканей… Помогал, как и раньше, «химичить» Келецкому-старшему. Молодой контрабандист Виктор Келецкий тоже обращался иногда к нему за консультациями: чем, например, можно разбавить табак или какао-порошок, чтоб это было и незаметно, и безвредно…

Когда Виктор Келецкий начал изготавливать фальшивые деньги, он очень скоро вспомнил о Борисе Аристарховиче. Он не боялся довериться химику – слишком давно и хорошо знал его. Этот человек не пойдет доносить властям не только из-за давней дружбы и привязанности, не только из-за щекотливых махинаций, проводимых вместе со своим начальником. Виктор подозревал, что подобные вещи скользят мимо сознания и сердца Бориса Аристарховича, почти не задевая их! Главное для этого человека – его опыты, его исследования: ради них он пойдет на все, не думая о моральной стороне дела. Потому Келецкий-младший почти не сомневался, что «подцепит на крючок» Бориса Аристарховича, сделает его своим сообщником. И не ошибся. Тот сразу же увлекся идеей – со своей точки зрения, конечно. Стал сразу прикидывать, какие типы бумаги употребляются в кредитных билетах, в банкнотах – отечественных и зарубежных, какими химикатами пропитываются… Виктор пообещал ему, что у него будет прекрасная лаборатория, все необходимое для исследований, и Борис Аристархович без колебаний согласился переехать в любое место. Для него главным было – возможность экспериментировать. Ничто другое не удерживало его, ведь семьи у него никогда не было.

Виктор приобрел себе прекрасного помощника. Борис Аристархович, по своей привычке, стал подолгу просиживать в библиотеке, перелистал груды книг, нашел много полезных сведений и для себя, и для самого Келецкого. Например, фундаментальный труд под названием «История бумажных денег», где большой раздел был посвящен именно изготовлению фальшивых денег. Поразительно, но в этой книге подробно описывались и тонкости незаконного «производства», и промахи, и ошибки, на которых «горели» фальшивомонетчики. Виктор проштудировал этот раздел с бумагой и карандашом, говорил Борису Аристарховичу, смеясь:

– Это же самое настоящее руководство для нас с вами!

Не менее интересной оказалась и книга австрийца Ганса Гросса, изданная в переводе лет десять назад. Она называлась «Руководство для судебных следователей, чинов общей и жандармской полиции и др.». В ней имелись разделы для химиков, физиков, в которых Келецкий тоже нашел много интересного и для себя…

В Курске фальшивомонетчики попробовали свои силы, поверили в себя. Но по-настоящему дело развернулось на фабрике под Москвой. Больше года работали они здесь, фальшивые банкноты и кредитные билеты гуляли по всей стране. У Келецкого появились агенты, которые приезжали не только из разных городов России, но и из-за границы. Потому что он начал выпускать, еще понемногу и очень осторожно, швейцарские франки и американские доллары. Их вывозили в Европу и соотечественники, и несколько иностранцев, с которыми Келецкому, через Лапидарова, удалось установить связь.

Келецкий оказался хорошим знатоком человеческой натуры: все его сообщники трудились на совесть и прекрасно хранили тайну. Они были уже людьми обеспеченными и хорошо знали: поработают еще три-четыре года и смогут жить спокойно и в достатке до конца жизни. Именно так рассчитал Келецкий, именно так он и собирался поступить. Нет, он с самого начала не планировал остаться фальшивомонетчиком всю жизнь… Хотя, честно говоря, дело его увлекло по-настоящему! И все же он прекрасно понимал, что долго рисковать опасно. Он много думал о своем будущем и связывал его с Американским континентом. Это была его цель: собрать капитал и уехать в Америку. Без денег там, как и везде, трудно. Но с хорошими деньгами именно в Америке можно быстро сделать огромные деньги. А Виктор хотел стать настоящим миллионером. Уже сейчас на его анонимном счету в одном из швейцарских банков лежал очень приличный капитал. Когда он его увеличит втрое, вот тогда свернет дело и отбудет в Америку…

Первый неприятный срыв случился тогда, когда дело под Москвой шло полным ходом. С грузом фальшивых долларов был арестован один из агентов-иностранцев. Это был известный человек в мире спорта – голландский велосипедист ван Коллем. Келецкий так и не смог узнать, что же произошло. Может быть, голландца выследили? Тогда им угрожает реальная опасность! Хотя… Ван Коллем знал только одного Лапидарова, а Лапидарову неизвестно, где производятся фальшивые деньги и кто этим занимается. Лапидаров знает только организатора – самого Келецкого. И, просчитав все это, Виктор «исчез».

Недалеко от стеклодувной фабрики находилась частная психиатрическая больница доктора Добровольского. Это было дорогое заведение, и его клиентами становились лишь богатые и знатные люди. Естественно, им гарантировались конфиденциальность, тайна болезни, нерушимый покой. Вот там-то и объявился новый пациент Виктор Лансен – молодой отпрыск обрусевших французских аристократв. И документы, и рекомендательные письма, и история болезни у него были в полном порядке – их ведь изготавливал не кто-нибудь, а Степан!