Капкан для призрака Глебова Ирина

16

В необязательном расследовании есть особый шарм – эдакое обаяние тайны, которая раскроется только тебе, избранному. К этому, конечно же, примешивается честолюбие сыщика, желание непременно дойти до конца, до разгадки, а еще – никем не контролируемое экспериментаторство. Петрусенко давно все это знал. Нельзя сказать, что он любил необязательные расследования. Если бы это было так, Викентий Павлович не служил бы в полицейском департаменте, а стал бы частным сыщиком. Но у него были твердые убеждения, что на государственной службе он делает то, что, в первую очередь необходимо державе. Частные же сыщики, – с некоторыми он был хорошо знаком и при необходимости сотрудничал, – чаще всего брались за дела прибыльные и личного характера, ориентируясь на собственный денежный интерес. Да, конечно, обязательные дела, которые во множестве, за годы службы, переделал следователь Петрусенко, бывали и рутинные. Но в последние годы, когда Викентий Павлович был уже следователем по особо опасным преступлениям, такие попадались ему все реже и реже. В большинстве своем то, что расследовал он, были не только тяжелые злодейства, но и запутанные дела, совершаемые умными людьми. И все-таки, все-таки!.. Уж если Петрусенко сам решал взяться за необязательное расследование, это непременно оказывалось очень интересное дело. И вдвойне интересное, если так, как теперь, – в отпуске, на курорте! Викентий Павлович откровенно признавался себе, что такое соединение отдыха и необычного, необязательного расследования – это именно то, что ему нужно. Самый лучший отдых!

На следующий день после отъезда доктора Шульца Петрусенко продолжал вспоминать и анализировать «мелочи» – так он называл про себя самые разные косвенные факты, фразы, небольшие происшествия, не имеющие на первый взгляд отношения к основному расследованию. А на самом деле… Ведь именно такая «мелочь» помогла ему догадаться о том, что смерть Лапидарова наступила на сутки раньше. Исследования опытного берлинского патологоанатома полностью подтвердили его догадку. Теперь же Викентий Павлович сосредоточился на фигуре Виктора Замятина. Необходимо было припомнить все, что имело к нему отношение…

Викентий Павлович вспомнил свой последний разговор с пропавшим Гансом Лешке: парень сидел на веранде рядом со своей Гретой, помогал ей чистить бобы. Они оба были молоды, веселы, им казалось – впереди совместное будущее, такое ясное, понятное, размеренное. Так и должно было бы быть! Но каким-то образом их судьбы вплелись в замыслы одного негодяя, и все мгновенно разрушилось!.. Да, так что же тогда, на веранде, Ганс говорил о Замятине? Они ведь вспоминали его…

Замятин любил бродить один в долине и предгорьях, возможно, забирался и повыше… Об этом с упреком и со страхом за него говорила Грета. А Ганс сам видел однажды, как Замятин ехал вверх по горной дороге на велосипеде – в том направлении, куда местные жители, да и туристы обычно избегают ходить. Что ж, в то время когда все считали Замятина отдыхающим, его дальние походы воспринимались просто как экстравагантные выходки. Теперь – совсем другое дело! Человек не живет под чужим именем просто для развлечения, не инсценирует собственное убийство, чтобы просто пошутить, эпатировать людей! Скрывающий свое имя – уже преступник. А все, что делает преступник, – не случайность. Все, что делал Замятин, имело определенную и наверняка очень серьезную цель…

Викентий Павлович ощущал нарастающее возбуждение. Он чувствовал, что разгадка близка, что ее можно даже вычислить вот так – рассуждая и анализируя. Если, конечно, ничего не упустить… Он отправил жену и дочь гулять в город, а сам пошел в пустующий термальный бассейн, в свою любимую кабинку. Решил совместить приятное занятие с дважды полезным – плезным для здоровья и полезным для анализа ситуации. Он ведь уже убедился, что здесь, в теплом бассейне, ему хорошо думается.

Он вспомнил, как Виктор Замятин рассказывал, что видел призрак графини Альтеринг – знаменитой Кровавой Эльзы. Хорошо рассказывал: размахивая руками, округлив от страха глаза и в то же время с юмором человека, который не придает подобным вещам большого значения. Викентий Павлович тогда даже толком и не понял – шутит Замятин или говорит серьезно. Рассказывал, что забрался далеко в горы, – заслушался пением птиц, засмотрелся на могучие деревья… Увидел впереди, за двумя перевалами, циклопическую кладку стены замка Альтеринг. Вот в этот момент перед ним и появился призрак – бледная полупрозрачная женщина, красивая и страшная одновременно. Замятин, по его словам, сразу понял, что она недовольна тем, что он близко подошел к ее замку, хотя, на его взгляд, добраться до подножия стены не представлялось возможным – крутизна, обрыв, мелкие, срывающиеся под ногами камешки… И все же страшная «хозяйка» замка гневалась. Замятин не мог словами объяснить, в чем выражался этот гнев: просто он почувствовал неудержимый страх, повернулся и побежал. Лишь потом, спустившись в долину, он опомнился, стал подсмеиваться над собой, сомневаться: не было ли у него галлюцинаций? Но из его слов можно было понять: он верит в то, что видел именно призрак Кровавой Эльзы…

Опять же, в то время Петрусенко этот рассказ воспринял как нечто, в самом деле приключившееся с молодым человеком. Другое дело – был призрак или нет! Но что-то все же было… А вот теперь этот рассказ проявляется в ином свете: Замятин его придумал и рассказал Петрусенко, да и другим тоже, явно с какой-то своей целью… Викентий Павлович понимал, чувствовал, что разгадка именно в этом и он близко к ней, близко! Надо только поймать хотя бы самый кончик, ухватить!

– Викентий Павлович, это вы здесь, я не ошибся?

Петрусенко улыбнулся:

– Ты, Сережа, проявляешь явные способности сыщика! Сразу узнал мой халат!

За деревянной перегородкой раздался веселый смех Ермошина. Он, конечно же, видел и узнал махровый халат Петрусенко, переброшенный через край кабинки.

– Долго вам еще нежиться в сероводороде? – спросил он. – Хочу кое о чем с вами поговорить.

– Еще пятнадцать минут… Хочешь, ныряй в соседний бассейн и будем разговаривать – слышимость отличная! Или разговор конфиденциальный?

– Вот именно, – ответил Сергей. – Я подожду вас в аллее, на лавочке.

Когда Викентий Павлович вытерся досуха, причесался и, завернувшись в халат, вышел из кабины, Ермошин помахал ему рукой. Петрусенко сел рядом.

– Ты без Лизы? – спросил слегка удивленно.

– Она помогает матери в столовой, Грета выйдет только завтра.

– Я знаю, – кивнул Викентий Павлович.

Вчера Люся вместе с Эльзой навестили Грету в деревне, в доме ее отца. В больнице девушка пролежала три дня: особых повреждений у нее не было, самым сильным оказалось нервное потрясение. А теперь Грета еще очень переживала за Ганса – его судьба оставалась совершенно неизвестной. И все же она хотела уже завтра выйти на работу: во-первых, боялась потерять место, а во-вторых, надеялась, что это отвлечет ее от тяжелых мыслей.

Викентий Павлович вопросительно посмотрел на Сергея: авиатор явно был чем-то взволнован. Возможно, он хотел поговорить об Эльзе, или, как он называл девушку, – Лизе? Посоветоваться? Похоже, он готовился к серьезным переменам в своей жизни… Но Викентий Павлович ошибся – Ермошин заговорил совсем о другом.

– Викентий Павлович, вчера вы меня удивили, а сегодня, может быть, я удивлю вас. Впрочем, то, что я вспомнил, – это прямое следствие нашего с вами разговора…

Дело в том, что накануне вечером Петрусенко рассказал Ермошину о том, что человек, известный им как Виктор Замятин, – некто совсем другой. Рассказал и о выводах доктора Шульца, и о своих предположениях. Ему, конечно же, вполне хватало одного советчика – собственной жены. Но неожиданно возникшее чувство тревоги и ощущение того, что может понадобиться помощник в расследовании, подтолкнули Петрусенко к разговору с Ермошиным. Уж если кому здесь и открываться, то, без сомнения, летчику! Викентий Павлович знал, что Ермошин верный и ответственный человек, а в его смелости сомневаться не приходилось.

– Если я правильно понял, ты вспомнил что-то о Замятине?

– Да. Когда я здесь, в пансионате, только появился, он мне сказал, что помнит мое одесское соревнование с ван Коллемом.

– Ну и что? Я тоже хорошо его помню. Ты проиграл голландцу, но этого следовало ожидать, ведь ты давно уже не садился на велосипед, не тренировался. Я когда прочитал в газете, что вы будете на одесском ипподроме соперничать, очень удивился. Зачем ты, Сережа, согласился?

– Видите ли… Когда-то давно ван Коллем проиграл мне мировой чемпионат, был очень этим уязвлен. Вскоре захотел взять реванш, но я тогда уже пересел на воздушный шар и даже не думал о велосипеде. Потом – аэропланы… А где-то года полтора назад голландец приехал в Россию и стал трубить повсюду, что я его избегаю, боюсь… А у меня как раз простой был, я не летал. Вот и согласился.

– С этим понятно, – засмеялся Петрусенко. – Вернемся к Замятину.

– Вот что странно, Викентий Павлович! – Ермошин покачал головой. – Замятин знал о ван Коллеме то, что ему и знать-то не положено! Голландца поймали с фальшивыми долларами, вы, должно быть, в курсе? – И, увидев, что Петрусенко утвердительно кивнул, продолжал: – Когда из Одессы его везли в Санкт-Петербург, случилась катастрофа – на рельсах оказался разрыв, паровоз сошел, два вагона опрокинулись. В одном как раз и ехал ван Коллем, погиб он сам и один из сопровождающих его агентов. И в департаменте полковника Герасимова решили пощадить память ван Коллема, все-таки он был спортсменом с мировым именем и славой. Информация о фальшивых деньгах еще никуда не просочилась, и потому решили вообще ее не распространять. Мне же об этом лично рассказал сам полковник, мы с ним дружны, вы знаете… Так вот, этот… Замятин, оказывается, знал о фальшивых долларах! Он мне об этом сказал, что-то вроде: «Вы бы непременно взяли реванш, но голландец разбился, не повезло. А, впрочем, если бы и не разбился, то все равно бы уже не смог соревноваться с вами!» Я спросил его: «Почему?» А он засмеялся так по-детски, руками развел: «Так ведь его заловили с денежками фальшивыми! Где ни суди – у нас или в Голландии, все равно бы сел…»

– Так и сказал? Про фальшивые деньги?

– То-то и оно, Викентий Павлович! Конечно, может быть, он тоже с полковником Герасимовым дружит, но это вряд ли! – пошутил Ермошин. – Я ведь еще тогда сразу удивился: откуда ему знать? Но потом забыл, честно говоря, не придал значения… Другие заботы появились! Но как только вы вчера мне рассказали о том, что это – не Замятин, а самозванец и, скорее всего, преступник, что-то стало меня грызть, тревожить… А ночью я вспомнил этот разговор!

Петрусенко медленно поднял руку, приложил ладонь ко лбу. В эту минуту ему стало все ясно: все разрозненные факты и «мелочи» выстроились в стройный ряд или, может быть, в цепочку, где звенья так прочно связаны друг с другом. Рассказ Ермошина оказался последним, недостающим ему звеном. Оно замкнуло цепь, и Петрусенко понял все.

Он вспомнил вагон-ресторан международного экспресса, которым он ехал сюда, в Германию, своего попутчика и сотрапезника из министерства финансов. Действительный статский советник Шаврин… Они говорили тогда о группе удачливых и неуловимых фальшивомонетчиков и о том, что их следы потянулись сюда, в Германию! Появились фальшивые марки, немецкое правительство обеспокоено. Шаврин ехал в Берлин как раз по этому поводу… А здесь, в курортном Баден-Бадене, происходят таинственные и трагические события, которые как будто совсем не связаны с изготовлением фальшивых денег. Но вот выясняется: человек, скрывающийся под чужим именем, знал секретную информацию, связанную с фальшивыми деньгами…

И еще – Викентий Павлович только сию минуту вспомнил один эпизод! Он стоял на веранде, курил трубку и случайно слышал, как Лапидаров приставал к Грете. Что онговорил тогда девушке, уговаривая ее пойти с ним в его комнату? Да, он обещал ей дать много марок. «У меня много марок, я богатый»… Лапидаров повторил это несколько раз, и, восстанавливая в памяти интонации Лапидарова, Викентий Павлович даже кивнул головой. Да, Лапидаров говорил явно как человек, способный поразить своим богатством. Много наличных марок… Что ж, это дает повод кое-что предположить!

Лапидаров и Замятин! Петрусенко допускал два варианта их взаимоотношений, оба приводили к той развязке, которая есть, – убийству. Они могли быть сообщниками и что-то не поделить. Правда, Лапидаров появился в Баден-Бадене намного раньше Замятина. Этот факт не исключает сговора, но все же… Возможно, Лапидаров узнал в «Замятине» того, кого знал раньше. Ведь оба они, похоже, крутились в одной российской криминальной среде, могли сталкиваться, быть знакомыми. А Лапидаров, судя по его нраву, не мог не воспользоваться таким случаем – начал шантажировать Замятина. Так же, как шантажировал и Лютцев. Да только Замятин – не Людвиг Августович, с ним этот номер не прошел… Впрочем, Лапидаров мог быть и сообщником Замятина, и одновременно шантажировать его – одно не исключает другое…

Викентий Павлович повернул голову к Ермошину. Тот, видя, что Петрусенко задумался, сидел молча, стараясь не выказывать особого любопытства. Хотя ему было очень интересно наблюдать, как у следователя чуть шевелятся брови, время от времени сужаются в щелочку глаза, проскальзывает на губах усмешка. Ясно было, что Петрусенко о чем-то догадался, выстраивает в уме различные версии…

– Прости, Сережа, – кивнул Викентий Павлович. – Я тут кое-что прикинул… Не в службу, а в дружбу – принеси мне с моей веранды трубку и кисет, они лежат прямо там, на столике.

Пока Ермошин ходил к коттеджу, Петрусенко быстренько закольцевал свои рассуждения в одно целое. Если Замятин фальшивомонетчик – тот самый, из группы неуловимых, то где же в таком случае он и его сообщники печатают деньги? Под Москвой это был брошенный, стоящий особняком, в безлюдном месте завод. Под Варшавой – отдаленная, тоже в безлюдном месте, ферма. А здесь, в окрестностях Баден-Бадена?.. Викентий Павлович догадался уже раньше – вернее, предположил. Но ему нужно было логически обосновать это свое предположение. Походы и поездки Замятина в горы, дух Кровавой Эльзы… Конечно же, это замок графини Альтеринг – по-настоящему уединенное место, пугало для местных жителей и туристов. Да еще подступы к нему охраняет полиция! Лучше и не придумаешь! Туда, конечно, трудно добраться, но Петрусенко подозревал, что трудно лишь для несведущих людей. Для фальшивомонетчиков, у которых туда проторена тропа, это наверняка дело привычное.

Но, может, все-таки он ошибается? Викентий Павлович покачал головой: он почти уверен, но все же «почти». Хорошо бы проверить каким-то образом…

– Вот ваша любимая трубка! – Ермошин присел рядом. И, видя, что следователь расслабился, раскуривая трубку, легко откинулся на спинку скамейки и улыбается, рискнул спросить: – Вижу, Викентий Павлович, вам все уже ясно? Помог я вам своим замечанием?

– Еще как, Сережа! – Петрусенко весело обнял его за плечи. – Но можешь помочь еще больше!

– Все, что угодно! – с энтузиазмом воскликнул Ермошин. – Хотя, конечно, лучше всего у меня получается летать!

– Кстати, ты, кажется, говорил, что твой аэроплан в полном порядке? А как твоя нога?

Когда они вернулись из Карлсруэ, Ермошин рассказывал, что его аэроплану городские власти обеспечили отличный уход, и сейчас машина полностью готова к полетам.

– Нога, благодаря чудодейственным водам, совершенно здорова. Я бы даже сказал – как новенькая!

– Значит, летать можешь?

– Да хоть сию минуту! Вот только…

– Понимаю! – Викентий Павлович кивнул. – И в небо подняться хочется, и землю – то бишь милую Лизу – покидать страшно…

– Вы ясновидец, я давно это знаю! – Ермошин улыбался открыто, искренне. – Лизу я в любом случае не покину, только на время. Вот и оттягиваю наступление этого времени.

– А ты, Сережа, объедини то и другое. Поднимись в воздух вместе с Лизой… Она ведь никогда не летала. Неужели у вас не было такого разговора?

Ермошин искренне удивился:

– Нет, и в голову не приходило!

Сейчас, после слов Петрусенко, он и сам не понимал: как же так, не догадался предложить Лизе полет! Наверное, потому, что Ванда, его бывшая пассия, однажды категорически отвергла эту возможность.

Ермошин спросил неуверенно:

– Но, может быть, она не захочет? Даже не каждый мужчина преодолевает страх высоты!

– А ты попробуй. Мне кажется – Лиза смелая девушка… Сейчас такая отличная погода стоит, как бы не испортилась! Так что не тяни, завтра и летите!

Сергей внимательно посмотрел на Викентия Павловича. У того был невероятно простодушный, беззаботный вид, настолько простодушный, что Ермошин засмеялся.

– Но каким же образом этот наш с Лизой полет может помочь вам? Я ведь правильно вас понял?

Викентий Павлович выпустил еще одну порцию дымных колечек, потом ответил уже по-другому, серьезно:

– Да, дорогой. Именно ты и именно вашим полетом можешь мне помочь… Ты покажешь Лизе сверху ее родовые владения – замок графини Альтеринг!

Ермошин немного помолчал, обдумывая предложение.

– Замок Альтеринг… Значит, покружить над ним, посмотреть… Я что-то там могу увидеть? Я слышал – это заброшенное место, никто туда не ходит.

– Вот и посмотришь, убедишься. Думаю, Лиза не откажется посмотреть на замок с небес… Скажи только: технически такой полет возможен? Все-таки там горы!

– Мой «Ершик» легко поднимается и на большую высоту, – махнул рукою Ермошин. – Это не проблема! Была бы погода хорошая.

– Я уверен, что погода до завтра не испортится… Не теряй времени, найди Лизу, поговори с ней. Но о полете именно над замком заранее не говори – пусть это будет ей сюрприз!

Сергей ушел, а Петрусенко направился к своему коттеджу. Ему нужно было переодеться и пойти в город. Будет неплохо, решил он, если еще в сегодняшних местных вечерних газетах появится информация о том, что знаменитый русский авиатор Ермошин собирается завтра полетать на аэроплане с девушкой, дочкой хозяев своего пансионата. Организовать такое сообщение будет нетрудно – через комиссара Эккеля. А еще Викентий Павлович думал о том, что если полностью принять версию «Замятин-фальшивомонетчик», то станет совершенно ясна одна вещь. Тот, кто называет себя Замятиным, – никуда не скрылся! Он рядом, где-то здесь, в городе! Ведь ему нужно руководить своим «делом»: в том, что именно этот человек и есть руководитель преступной группы по кличке Империал, Петрусенко был уверен. Вот только не совсем было ему ясно, для чего Замятину понадобилась мистификация, переодевание в Лапидарова? Можно, конечно, предположить такой вариант: тело якобы «убитого» Замятина еще пару дней поищут по оврагам и предгорьям и прекратят. А вот «убийцу» Лапидарова продолжали бы искать интенсивно! Теперь этого не нужно делать: есть труп Лапидарова, есть подозреваемый – мститель Ганс Лешке, который наверняка уже скрылся из города. Все уже успокоились, можно продолжать печатать фальшивые деньги. И оставаться в городе! Вот только под какой личиной на этот раз?

17

Виктор Келецкий никогда не жалел о сделанном. Пусть даже что-то не получилось или повернулось не так, как планировал! Он ведь жил необычной жизнью, и прекрасно это понимал. В этой жизни неожиданные повороты – чуть ли не норма. Главное – цель, которая перед тобой стоит, а уж какими к ней добираться путями – не имеет значения! Он спокойно относился к выражению «кривые дорожки». Кривые – значит кривые, ничего страшного. Он умел вовремя сворачивать, отступать, от чего-то отказываться, даже просто отбрасывать… Он никогда не терялся, что бы ни произошло, и судьба вознаграждала его за это счастливое качество.

Когда нелепо погиб Степан, на пути Келецкого подвернулся Витенька Замятин. Когда не стало Замятина, от него остались новенькие, отлично сделанные гравировальные матрицы для денег, в том числе и для марок. Остались и документы, коорые позволили Келецкому стать Замятиным – даже не пришлось привыкать к новому имени! А то, что вынужден был дать приказ уничтожить настоящего Замятина, Келецкого не мучило, не волновало. Что было делать, если этот псих стал представлять настоящую угрозу? Не отказываться же из-за него от такого отлично налаженного, прибыльного дела!

В больнице доктора Добровольского, под Москвой, Келецкий общался с Замятиным так – эпизодически. Но и этого ему оказалось достаточно, чтобы понять Витенькину увлекающуюся, импульсивную натуру. Доверчивый авантюрист – вот как определил Витеньку Келецкий, а он считал себя настоящим знатоком человеческих характеров. Потому, встретив Замятина в Варшаве и вспомнив о его художественных способностях, он рискнул – и не ошибся: Замятин увлекся и в конце концов отлично сделал дело. И все же Келецкий кое в чем просчитался! Он совсем не учел, что для Замятина деньги не имеют такой неимоверно притягательной силы, как для него самого и его сообщников. Чертов богач, баловень судьбы! Откуда ему знать, как угнетает несоответствие твоих талантов и желаний и то существование, которое ханжи называют «скромным»! Чтобы вырваться наверх, стать богатым и независимым, Келецкий потратил столько усилий, времени, ума! Сколько ему приходилось унижаться, пресмыкаться, угождать! Разве и ему не хотелось заниматься тем, что нравится, что влечет? Но пока что он себе этого позволить не может! А этот аристократический отпрыск думает, что ему все позволено: поигрался в фальшивомонетчика, надоело – бросил и ушел, когда сам захотел! Кто же тебе позволит, дурачок? Ты же после двух рюмок вина по своему слабоумию начнешь болтать и хвастаться перед всем светом – что, и где, и с кем делал!

Наверное, Келецкий сам был виноват: расчувствовался, увидев безупречные гравюры Замятина, дал ему денег. Впрочем, захоти Витенька уйти, он ушел бы и без гроша – для него деньги не проблема, в любом банке дадут кредит! Но перемену в настроении Замятина, его раздражение и нетерпение, Келецкий почувствовал сразу. И испугался. Уезжая, предупредил Григория, Михаила и особенно сторожа, чтобы присматривали хорошо за новеньким гравером – не дали ему уйти незаметно! Сам, чтоб не провоцировать Замятина, долго не приезжал на ферму, но постоянно присылал Савелия – проконтролировать. Через Савелия ему докладывали, что Витенька вроде бы поутих, смирился. И хотя настроение у него угнетенное, работу делает – обновляет старые, уже сработанные гравюры. Келецкий немного успокоился, вот тут-то и случилось – Замятин попытался удрать! Сторож его задержал и даже связал – так тот буйствовал!

Толковый мужик этот сторож Тихон, Келецкий очень доволен, что в свое время взял его в группу. Он еще молод – слегка за тридцать, плечист и силен, лицо простоватое, веснушчатое, глаза светлые, почти бесцветные. Он был чухонец, откуда-то из-под Выборга, угрюмый, молчаливый. Биография у Тихона богатая: четыре раза под судом за кражи. Но все же главного наказания он сумел избежать, иначе не ходил бы теперь на свободе, а отбывал бессрочную каторгу. Однако Келецкий знал об этом деле, Тихон сам, гордясь, рассказал ему… Несколько лет назад в Киеве и пригородах действовала жестокая и ловкая банда «душителей». Они нападали главным образом на извозчиков, душили до смерти и грабили. Долго оставались неуловимыми, но потом их притон – сторожка в районе Подола – был выслежен. Полицейские устроили засаду, повязали всех, кроме Тихона. Тот был тогда молодым парнем, крутил любовь с дочерью хозяина сторожки – караульщика. Она, пока шла драка, стоял шум и гам, сунула его в подпол в своей комнате, накрыла половицы ковриком и упала на этот коврик «в обморок»… Потом, в другие годы, Тихона еще дважды арестовывали, но ни разу он не был узнан как член банды «душителей». А пристал он к фальшивомонетчикам еще в Курске – подсел в пивной лавке к Степану, назвал его по имени. Оказалось, они сидели в одной камере в тюрьме. Степан рассказал о Тихоне Келецкому – то, что знал: сильный, отчаянный, молчаливый, теперь скрывается. Виктор решил, что такой человек им не помешает, но сначала сам встретился и поговорил с Тихоном. Так чухонец оказался в группе. Именно он и задержал Замятина, когда тот попытался уйти ночью в город.

Поначалу Витенька Замятин не собирался скрывать своего намерения. Он заявил Борису Аристарховичу, что ему надоело ждать приезда Виктора, а уж тем более – слушаться чьих-то запретов!

– Сегодня, так и быть, доделаю последнюю гравюру, а завтра уйду в Варшаву! Пойду пешком, а по дороге какой-нибудь экипаж подберет. Или крестьянская телега – все равно!

– Не надо этого делать, – спокойно и вежливо сказал ему химик. – Вы, господин Замятин, слишком ребячливо относитесь к своему положению. Здесь люди серьезные, вам уйти не дадут.

Витенька готов был взорваться, заявить, что никого не боится, но в голосе Бориса Аристарховича было что-то… какая-то скрытая угроза. И Замятин сумел сделать почти невозможное – придержать свои эмоции. Даже притворился, что успокоился, передумал. Закончил две гравюры, начал для вида новую… А на третью ночь вылез из окна своей комнаты, перелез через невысокий забор, перебежал поле… Он шел уже по дороге и даже начал напевать, с радостью ощущая свою ловкость, свободу, представляя, как придет в гостиницу, найдет Виктора и скажет весело: «Мы в расчете! И не бойся – болтать ни о чем не стану!» А потом они вместе пойдут в казино, в ресторан, и он таки угостит этого мошенника из собственных заработанных денег…

Здоровый чухонец Тихон шагнул прямо на него из темноты совершенно бесшумно. Сшиб одним ударом на землю, воткнул в рот грязную тряпку так, что Замятин чуть не задохнулся, заломил руку за спину, одним рывком поставил вновь на ноги и погнал пинками перед собой обратно на ферму. И все – молча! Витенька был настолько ошеломлен, что почти ничего не соображал, когда Тихон и пришедший ему на помощь Григорий связали его и бросили на кровати в комнате. Кляп изо рта вынули, но пить и есть не давали, пока днем не приехал из города Виктор.

– Дурашка ты, – сказал он ласково, дав Замятину помыться, переодеться и поесть. – Ну почему не подождал еще немного? Нельзя так в серьезном деле, да еще противозаконном! Пойми, мы должны защищать себя…

Но Витенька мрачно цедил сквозь зубы одно:

– Больше я на вас не работаю! Мерзавцы!

За все двадцать восемь прожитых им лет никто никогда его так не оскорблял! Но в конце концов ему пришлось согласиться на условия Виктора.

– Мы скоро отсюда уедем, – сказал тот. – Становится опасно. Куда уедем – ты знать не будешь и потому угрозы для нас не представишь. Но до тех пор останешься здесь и, чтоб не даром, – сделаешь еще несколько гравюр. Хорошие деньги получишь! И – расстанемся навсегда!

Когда Виктор уезжал, он похлопал Замятина по плечу:

– Потерпи немного. Но не дури! У моих ребят руки тяжелые, сам видишь! А они теперь с тебя глаз не спустят…

Закрыв за собой двери комнаты, где остался Замятин, Келецкий сразу пошел в сарай, в лабораторию к Борису Аристарховичу. Тот, как обычно, возился со своими пузырьками и ретортами, вскинул вопросительный взгляд на Виктора. Тот кивнул:

– Да, вы оказались правы. Выпускать его отсюда нельзя – дурак спесивый, да и слабоумный… Что ж, давайте, Борис Аристархович! Вы у нас специалист по ядам… Пусть мой именитый тезка отойдет в мир иной безболезненно. Надо быть милосердными!

Химик два часа назад сам предложил отравить Замятина в целях безопасности. И теперь, после разговора с Витенькой, Келецкий убедился, что это сделать необходимо. Тому же Тихону не составило бы труда зарезать Витеньку, как куренка. Но Келецкий брезговал такими способами. То ли дело безболезненный яд – чисто, благородно! Да и Борису Аристарховичу нужно дать возможность поэкспериментировать на живой натуре. Виктор видел – ему этого очень хочется…

Замятин умер на следующий день. Он не ел теперь за общим столом – забирал свою порцию и уходил к себе. Это оказалось для отравителя очень удобно. Через полчаса, постучав в двери комнаты, Борис Аристархович зашел и увидел Замятина, лежащего на кровати. Тот уже был мертв. Химик хорошо прдставлял, как все произошло: минут через десять после еды у парня закружилась голова, и он сам прилег, через пять минут впал в небытие и умер, так и не поняв, в чем дело. Спокойное выражение лица покойного подтверждало – все произошло именно так. Борис Аристархович был доволен своей работой!

Похоронили Замятина в сумерках, в поле за фермой. Землю выровняли, а через несколько дней свежей вскопки уже не было заметно – прошли дожди, подсушило солнце, проросла молодая трава…

Где-то через месяц Келецкий стал серьезно думать о переезде в Германию. Производить фальшивые марки нужно было именно там же, на месте, и распространять, не связываясь с рискованным провозом через границы. Но где, в какой части Германии обосноваться? Чтобы было и удобно, и безопасно?.. Именно тогда Келецкий вспомнил один свой разговор с Замятиным. В первое время, когда Витенька увлеченно работал над гравюрами и был в прекрасном настроении, они при встречах много разговаривали. И Замятин стал однажды вспоминать, как еще подростком ездил с родителями в курортный город Баден-Баден, в горах Шварцвальда. Ему там очень нравилось, но особое впечатление на него произвел старинный замок – местная достопримечательность. Витенька со смехом пересказал легенду о графине Альтеринг, которую там называют Кровавой Эльзой. Причем утверждал, что легенда легендой, но есть исторические документы, подтверждающие, что графиня и в самом деле была женщиной развращенной, извращенной и вообще настоящим упырем. Витеньку Замятина еще в те, совсем юные годы такая необычность характера скорее привлекала, чем отталкивала. Он рвался побывать в замке, но этого сделать не удалось. И хотя родители, привыкшие исполнять все его желания, обращались даже к местным муниципальным властям, им категорически отказали. Заявили, что дорога к замку Альтеринг опасна для жизни, проход туда запрещен и охраняется полицией. Не удалось уговорить стать проводником ни одного из местных жителей – они все ужасно суеверны и боятся призрака страшной графини…

Келецкий суеверным не был и в духов-призраков не верил. А мысль о замке не выходила у него из головы. Вот это было бы убежище! Кто бы стал думать, что фальшивые деньги изготавливаются в недоступном и пугающем всех «Замке Кровавой Эльзы»? Да еще если искусственно распускать слухи о частом появлении призрака – от замка станут шарахаться, как от чумного места! Не может быть, чтобы туда и в самом деле невозможно было добраться – какая-то дорога должна быть… Но это всего лишь предположение, чтобы принять окончательное решение, нужно располагать фактами. И Келецкий решил отправить в Баден-Баден своего помощника – Лапидарова. Нет, он не сказал тому ничего конкретного, тем более о замке Альтеринг: если они переберутся в этот городок, Лапидаров, как и теперь, не будет знать место нахождения печатного цеха. Задание Лапидарову было такое: разведать обстановку в окрестностях и самом городе, поселиться где-нибудь и найти жилье для Келецкого, прислушиваться ко всем слухам, обрастать знакомствами… Виктор был уверен, что этот ловкий пройдоха соберет полную информацию.

Лапидаров уехал, работа же на ферме продолжалась. Келецкий считал, что еще два-три месяца можно оставаться в окрестностях Варшавы в безопасности. Он знал, что прежнее их убежище – фабрика под Москвой – обнаружено. «Полиция взяла след, что ж, это закономерно, – философски рассуждал он. – Но я всегда буду их опережать!» Он верил, что вовремя почует: пришло время менять место, уезжать, заметать следы… Так он и поступил в начале июля. К этому времени Лапидаров задание свое выполнил. Он был совершенно согласен с Келецким – Баден-Баден прекрасно подходил для того, чтобы в нем на три-четыре месяца стать незаметным среди множества других курортников, просто раствориться! Туда съезжаются самые разные люди, никто ни на кого не обращает внимания. Конечно же, Лапидаров рассказал и о замке Альтеринг, не зная, что он особенно интересует Келецкого. Рассказ этот подтвердил: и теперь замок так же необитаем и избегаем людьми, как и в юности Витеньки Замятина.

Келецкий выехал в Германию по документам Замятина. У него был фальшивый паспорт, сработанный еще Степаном и пока что его не подводивший. Но он не хотел рисковать на контроле при пересечении границы. Да и зачем, коль есть прекрасные, подлинные документы. Он станет Виктором Замятиным, и никто в этом не усомнится. Он на четыре года старше умершего Витеньки, но внешне это незаметно. Родители Витеньку не ищут: перед самой гибелью он отправил им второе письмо. А роль слабоумного чудаковатого аристократа ему самому нравилась. И, между прочим, предоставляла много разнообразных возможностей.

В Баден-Бадене он, по рекомендации Лапидарова, поселился в пансионате «Целебные воды». Это было удобно – помощник был всегда под рукой, а при необходимости мог подстраховать, прикрыть его… Келецкий уже все рассчитал: как переберутся сюда его рабочие, как по частям, багажом, переправят станки. Сам же он привез с собой специальное снаряжение для похода в горы и на второй день приезда отправился искать подходы к замку. Он не удивился, когда всего лишь за два дня, преодолев несколько некрутых перевалов и пропасть, вышел на остатки мощеной дороги и скоро входил во двор грандиозного, почти не разрушенного временем и стихиями строения – замка графини Альтеринг! Нет, замок не обманул его ожиданий: здесь можно и деньги печатать, и жить, и скрываться… Он переночевал в одной из комнат башни замка, а утром без труда нашел другой путь: из дальней маленькой дверцы в каменной стене – к незаметной горной тропинке. Тропинка долго петляет в зарослях и по крутым склонам, но зато благополучно минует и овраг, и перевалы – выходит прямо к одной из серпантинных дорог, ведущих к предместью города. Вот по ней-то, решил Келецкий, и можно будет не только добираться к замку, но и переправлять продукты, выносить деньги, держать связь… Он оглянулся на величественные башни, бойницы и зубцы стен. Он верил, что этот замок графини-упыря станет для него счастливым.

18

Эльза уже один раз была на этом поле, около этого аэроплана. Но разве тогда она видела что-то еще, кроме лежащего на траве героя ее девичьих грез! Тем более что ее рука касалась его затылка, ощущала жесткую густоту его светлых и на вид так обманчиво мягких волос… Теперь совсем другое дело. Сергей с гордостью показывал ей машину, подробно рассказывая о моторе, позволяя трогать легкие трубчатые конструкции, крутить винт. Эльзу восхищало все, что восхищало его. Она сразу влюбилась в аэроплан, ведь он был спроектирован самим Сергеем, продуман им до последнего винтика, до обшивки и колес.

Они приехали на летное поле час назад, и Ермошин сразу развил бурную деятельность. Два механика и он что-то проверяли, прокручивали винт, заправляли горючим мотор, привинчивали позади кресла пилота еще одно сиденье – для пассажирки. Сама будущая пассажирка сидела в стороне, на складном стульчике, которое принес ей один из механиков, и не сводила глаз с ловкой и сильной фигуры Сергея Ермошина, ее Сережи… Мысль о том, что она и Сергей теперь и на всю жизнь – одно целое, стала уже как бы привычной. Но сейчас, когда Эльза впервые за последнее время видела Ермошина рядом с самолетом – делового, энергичного, самозабвенного, она вдруг по-настоящему, почти до испуга поразилась: может ли это быть? Но в это время Сергей, стоя на крыле аэроплана, повернулся к ней, улыбнулся и помахал рукой. Она махнула в ответ, чувствуя, как жаркая волна счастья и уверенности кружит голову.

Вчера Сергей неожиданно предложил ей:

– Хочешь, завтра вместе поднимемся в небо? На моем «Ершике»?

Она засмеялась и крепко обняла его.

– Я просто мечтаю об этом! Почему ты раньше не предлагал?

– Я боялся, что ты испугаешься.

– А я боялась просить тебя. Думала – откажешь.

– И ты ни капельки не боишься? – как бы даже удивился он.

Эльза покачала головой, изобразив на лице гримаску изумления:

– Какой же ты глупенький, Сережа! Я ведь из тех женщин, кто пойдет за своим любимым не только в небо, но и под землю!

Она говорила словно бы шутя, но губы вдруг задроали. Несколько мгновений Ермошин смотрел девушке прямо в глаза, потом быстро и сильно прижал к себе…

Это был не рекламный полет, о нем не объявляли афиши, на него не продавались билеты. Но слух и за такое короткое время успел распространиться, публика, хотя и в значительно меньшем количестве, подтягивалась к летному полю, сновали даже шустрые разносчики мороженого и напитков. Были среди зрителей и Викентий Павлович с Людмилой и Катюшей. Он слышал, как люди вокруг болтали: русский пилот, мол, влюбился в немочку – вон в ту, что сидит около аэроплана. Специально для нее этот полет устраивает, катать ее будет. А девушка рисковая – не боится!..

Ермошин спрыгнул с крыла и подошел к Эльзе.

– Ну что ж, – сказал он. – Я все проверил, все в полном порядке. Пойдем, переоденешься.

Держа за руку, он повел ее в ангар: в специально отгороженную комнатку. Там был приготовлен для нее второй, запасной комбинезон Сергея. Эльза быстро сообразила, куда какую лямку пристегивать, и скоро появилась в дверях ангара, заслоняясь ладонью от бьющего прямо в глаза солнца. Комбинезон был ей широк и велик, но она ловко затянула его лямками и поясом. Но все равно казалась в нем особенно маленькой и хрупкой. Ермошин, не стесняясь глядевших издалека людей, обнял девушку, коснулся губами ее щеки:

– Ты похожа на юнгу моего летающего корабля! Надень еще вот этот шлем… давай я застегну. А теперь, юнга, – на место! Полетим?

– Полетим, капитан!

Она вскинула два пальца к шлему, отдавая салют, и ловко взобралась на второе сиденье. Ермошин быстро привязал девушку специальными ремнями, показал расчалки, за которые нужно держаться. Потом устроился впереди, в своем пилотском кресле, и махнул рукой механику:

– Давай контакт!

Тот стал раскручивать винт, закричал:

– Есть контакт!

Взревел мотор, пропеллер пошел набирать обороты, и машина помчалась по полю. Она подпрыгнула раз – почти на метр, другой – еще выше, и вдруг Эльза почувствовала, как сердце рванулось у нее из груди, а земля словно провалилась куда-то! Нет, вот же она, только быстро опускается вниз под крутым левым наклоном! Но еще через минуту девушка ощутила твердую, надежную плоть аэроплана. Громадные крылья, качнувшись в одну и другую сторону, выпрямили машину и легко понесли ее параллельно земле. Мгновенный страх сменился счастьем и восторгом. Бьющий в лицо поток воздуха казался холодным и вкусным, как родниковая вода! Она неожиданно для себя засмеялась, бросила расчалки и опустила руки на плечи пилота. Сергей оглянулся – он тоже смеялся.

– Хорошо? – крикнул он, и Эльза несколько раз кивнула, потому что ее голоса он бы не услыхал – ветер уносил слова.

– Поднимемся выше? – снова крикнул Сергей, и она, смеясь, вновь несколько раз кивнула.

Ермошин потянул на себя какой-то рычаг, мотор взревел сильнее. И юркий, послушный «Ершик» стал под крутым углом и пошел вверх. Они шли прямо в белое клубящееся облако, и Эльза невольно вскрикнула – не испуганно, а восхищенно. А через несколько мгновений, пройдя сквозь влажный белесый туман, они вынырнули прямо, – как показалось девушке, – к ослепительно-яркому и близкому солнцу!..

Когда аэроплан ушел в облако, многие зрители ахнули в один голос. В ясном небе и было-то только это одно облако, наверное, пилот специально влетел в него. Но вот машина вновь показалась. Шла она уверенно, но пилот, видимо, желая показать своей пассажирке мастерство пилотажа, время от времени делал небольшие повороты влево, вправо, иногда бросал машину на небольшую «горку», а потом опускал вниз. Но вот самолет, совершив полный круг над летным полем, неожиданно для зрителей лег на правое крыло и пошел в сторону. Он удалялся все дальше и дальше – туда, где поднимались близкие горы. Публика зашумела, и Викентий Павлович услышал, как люди говорят:

– Бравирует парень!.. Хочет девушку поразить!.. Над горами, конечно, летать интереснее!.. Ясное дело: влюблен, увлекся!.. Не случилось бы чего-нибудь!.. Нет, это настоящий ас, ему все нипочем!..

Петрусенко усмехнулся про себя: именно такую реакцию он и предвидел. Полети Ермошин к горам один – это могло бы кое у кого вызвать подозрения. Но подобный полет с любимой девушкой воспримется как бравирование, желание поразить ее, покрасоваться. И если кто-то из окружения Замятина, а возможно, и он сам, следит нынче за машиной Ермошина – никак не свяжет этот полет со своей тайной деятельностью. Главное – не спугнуть преступников раньше времени!

…Эльза долго не смотрела вниз, она об этом просто забыла. Небо так стремительно приближалось к ней, так завораживало и притягивало! Но прошло некоторое время, и она, немного привыкнув, вдруг встрепенулась. Мелькнула мысль: «Как же мы высоко забрались?» – и Эльза перегнулась через край сиденья. У нее закружилась голова: не потому, что она боялась высоты – от неожиданности. Земля была неимоверно далеко! Внизу разбегались поделенные на неровные прямоугольники поля, по узкой ленте-дороге тащилась упряжка, рядом бежала крохотная, игрушечная собачка. Эта собачка развеселила ее, и Эльза уже смело повернулась всем корпусом и посмотрела назад, в пространство между крылом и хвостом самолета. Там, быстро удаляясь от них, оставалось поле стадиона и крошечные фигурки людей по его периметру. Она наклонилась к черному кожаному шлему пилота и крикнула прямо ему в ухо:

– Сережа, куда мы летим?

Он, не оглядываясь, махнул в сторону рукой. Она посмотрела туда и вскрикнула – прямо на них надвигались горные склоны, густо поросшие лесами. В этот момент самолет задрал нос, мотор зарычал сильнее, и они, поднявшись еще выше, ровно пошли над горами. У Эльзы захватило дух от прекрасной картины, развернувшейся прямо перед ней… Она была любознательной девушкой и не раз бродила по горным склонам. Как ей нравились эти буковые леса – величественные деревья с гладкими стволами, напоминающими огромные залы с многочисленными колоннами. Сквозь их густую листву солнце, кажется, не пробивается, однако неизменно присутствует ощущение простора и света. Земля увита крупнолистыми травами, папоротниками, а на склонах, между буками, попадаются заросли невысоких тисовых деревьев и пихт с красивыми шишками… Но отсюда, с высоты, не было видно ни трав, ни тиса, ни пихт. Густые верхушки буков сливались в зеленые, но уже местами подсвеченные желтизной волны. Они шли уступами – то поднимаясь, то опускаясь, и лишь кое-где, рассекая их, вверх пробивались мощные темные ели…

Самолет качнул крылами, сделал почти неощутимый поворот, и внезапно Эльза увидела внизу, прямо под ними, так невероятно близко каменные зубчатые стены, острый шпиль башни и широкий, мощенный брусчаткою двор.

Средневековый замок – грандиозный, словно не тронутый временем, прекрасный!..

– Что это? – крикнула она, хватая Ермошина за плечо. Но еще до того, как он обернулся, Эльза поняла – перед ней родовое гнездо графини Альтеринг.

Сердце у девушки сильно забилось – от неожиданности и восторга. Наверное, давно-давно ни один человек не видел так близко это место, овеянное легендами, ужасом, но и необыкновенно притягательное. А ведь она сама – отпрыск этого старинного и знатного немецкого рода! Очень дальний отпрыск, но все же Эльза этого никогда не забывала и втайне гордилась. И вот она увидела «свой» замок! И хотя раньше никогда ей не приходило в голову прийти в замок, сейчас она была счастлива, что видит его. И потом: подойти к «проклятому» месту пешком – это одно, а парить над ним, смотреть на него с высоты – это совсем другое. Как она благодарна Сереже, что он направил самолет именно сюда!

Она прижала свой шлем к шлему Ермошина и крикнула ему:

– Спасибо! Спасибо тебе!

Он оглянулся, белозубо блеснув улыбкой, положил машину на левое крыло и, делая круг над замком, опустился еще ниже. Стала хорошо различима замшелая каменная кладка стен, узкие проходы между бойницами, ровная брусчатка двора… И вдруг – Эльза даже не поверила! – по двору метнулась фигура человека, мужчины. Он выскочил из какого-то дверного проема, задрал голову вверх, глядя на ревущий мотором аэроплан, постоял так несколько мгновений. И вдруг быстро метнулся обратно, скрылся. Двор замка вновь был пуст, необитаем. Эльза даже подумала: не привиделось ли ей? Она хотела попросить Сергея вернуться, сделать еще один круг, но они уже быстро удалялись – замок скрылся за горным склоном. А внимание девушки переключилось на парящую почти на одном уровне с ними птицу – крупную, хищную, бесстрашно летящую почти рядом! Какое же это необыкновенное чувство – лететь рядом с птицей!

Когда аэроплан, подпрыгивая, побежал по летному полю и стал, пилот и девушка еще сидели неподвижно, ожидая остановки мотора. Потом Сергей отстегнул Эльзу от сиденья, спрыгнул на землю и подал ей руки. Снимая с нее шлем, лукаво спросил:

– Ну как, Лизонька, полетим еще?

– Еще много-много раз!

У Эльзы блестели глаза, волосы, разметавшиеся на ветру, обрамляли лицо. «Она просто красавица!» – в который раз подумал Ермошин. Ему захотелось прямо сейчас прижать к себе девушку, поцеловать… И он сделал это! Люди, стоящие кольцом вокруг летного поля, громко восторженно закричали. И они, смеясь, совершенно не стесняясь, помахали руками своим благодарным зрителям. И, держась за руки, пошли к ангару – Эльзе, да и Сергею нужно было переодеться.

Пока девушка переодевалась, Ермошин, сидя на лавочке за фанерной перегородкой, спросил ее:

– Лиза, ты, похоже, что-то видела, когда мы летали над замком?

Эльза уже успела сказать, как она благодарна ему за этот сюрприз. Здесь, в ангаре, они сейчас были одни – оба механика возились у самолета, потому Сергей не боялся говорить на эту тему.

– Да, да! – воскликнула Эльза. – Мне и правда показалось, что там был человек! Нет, не показалось! Но ведь туда и проход запрещен… Странно!

Она появилась в дверях, уже одетая в свое платье, обвила руками его шею… Потом, когда через несколько минут Сергей тоже пошел переодеваться в раздевальную комнату, он сказал:

– Сядь вот здесь на лавочку и послушай, что я тебе буду говорить…

Уже из-за загородки он рассказал Эльзе о просьбе Викентия Павловича – пролететь над замком.

– Видимо, господин Петрусенко с самого начала предполагал увидеть там нечто необычное. Как видишь, он не обманулся! Поэтому, Лизонька, о том, что ты видела, – молчок! Никому! Мы расскажем об этом только Викентию Павловичу. Будет даже лучше, если ты перед другими упомянешь о замке как бы между прочим – мол, пролетели рядом, на мгновение мелькнули башни… Ты меня слышишь?

– Да, Сережа, – ответила Эльза задумчиво. – Я все поняла. Но… так не хочется скрывать от мамы, папы, Эриха!

– Это совсем ненадолго! – сказал, выходя к ней, Сергей. – Я уверен, что господин Петрусенко близок к разгадке всей этой невероятной истории. Вот тогда-то ты сможешь всем рассказывать о том, как помогала ловить бандитов!

Они шли через поле к выходу: молодые, красивые, счастливые. Наверняка не один человек, глядя на них, думал так же, как думал в эту минуту Викентий Павлович: «Прекрасная пара!» Но Петрусенко думал еще и о другом: «Удалось ли Сергею пролететь над замком? Увидел ли он там что-нибудь?»

19

Здесь, в Баден-Бадене, Келецкий еще раз уверился в том, что он отличный стратег и организатор. Может даже – гениальный! Почти два месяца его личный «монетный двор» выпускает без устали банковские и кредитные билеты – российские, немецкие, а попутно, понемногу, и американские, и швейцарские. И никто ни разу не обратил подозрительный взор на курортный городок, а уж тем более – на средневековые легендарные развалины! Честно говоря, нигде Келецкий не чувствовал себя в такой безопасности, как здесь! А в том, что ему ничто не угрожает, он был уверен. Он ведь постоянно крутился в тех местах, где курортники собираются в большом количестве, – в кургаузах, табльдотах, в курзалах, на променадах. Чего только не доводилось слышать ему – слухи, разговоры о болезнях, о политике, о ценах, о знаменитостях… Раза два возникала и тема фальшивых денег, но мимоходом, никак не привязана к какому-то месту или человеку.

Горной тропой доставлять продукты в замок было не просто, так же, как и выносить оттуда изготовленные деньги. Но Виктор эту проблему тоже решил. Савелий по его поручению купил низкорослую выносливую лошадь, поставил ее в наемные конюшни местного извозопромышленника Гехта. Никого не интересовало, зачем этому русскому лошадь, что он возит на ней – в курортный сезон самые разные люди занимались здесь самыми разными делами! Лошадь, идущая с небольшой поклажей по дороге, вьющейся по склону горы, внимания не привлекала. Дорога эта соединяла Баден-Баден с каким-то другим городком, сначала шла вверх, потом спускалась к равнине. Но еще до начала спуска Савелий останавливал лошадь у места, где был чуть заметный просвет между можжевеловых зарослей, уходящих по некрутому склону вверх. Конечно же, он следил, чтобы на дороге в этот момент никого не было. Там, после небольшого подъема, на узкой ровной площадке был устроен тайный склад под корнями бука. Савелий оставлял в нем поклажу и налегке возвращался в город. После трех-четырех таких походов набиралось достаточно продуктов. К этому тайнику периодически спускались Тихон с Григорием и поднимали мешки наверх, в замок. Вода в замке была: рядом протекал быстрый ручей, впадающий ниже в одну из горных речек.

У Келецкого с его сообщниками, поселившимися в замке, была договоренность: работать без передышки. Это значит, что спускаться в город на день-два отдохнуть, как это бывало под Москвой и Варшавой, они не будут. Курортный сезон скоро кончится, с середины сентября приезжие гости начнут разъезжаться, и тогда каждый иностранец окажется на виду. А еще чуть позже здесь вообще жизнь замрет, останутся только местные жители. Каждый шаг, каждое действие чужака будет наблюдаться с любопытством и подозрением… До того времени им тоже нужно будет вернуться в Россию. Значит, нельзя терять времени – делать как можно больше фальшивых марок, реализовывать их! А потом, на родине, устроить настоящий отпуск!

Все согласились с доводами Келецкого, потому группа жила и работала в замке безвыездно. Сам он, после того, как все организовал, после того, как наверх подняли станки, материалы, вещи и спальные принадлежности, после того, как начали печатать деньги, – всего лишь два раза навещал своих сообщников в замке. Для того чтобы еще раз убедиться – все идет хорошо. Ну и конечно, чтобы подбодрить «узников Кровавой Эльзы», как он, смеясь, называл их. Впрочем, в этих четверых Келецкий был уверен. Борису Аристарховичу ничего не нужно, кроме своей лаборатории, и он ее имеет. А другие трое, отчаянные люди, бандиты по своей сути, не боялись ничего, а уж тем более призраков. Вернее, каждого из них наверняка мог бы испугать дух его собственной жертвы, соизволь он явиться. Но уж никак не призрак какой-то древней немки! А желание стать богатым и на это богатство устроить себе шикарную жизнь – на тот манер, какой они это понимали, и, главное, отделаться от постоянного страха быть пойманным, арестованным – вот это самое желание держало тройку фальшивомонетчиков в замке лучше всяких запоров! Им казалось, что за большие деньги они смогут откупиться не только от каторги, но и от остатков своей совести… Келецкий, посмеиваясь про себя, не разубеждал их. Он представлял, что произойдет, когда они в конце концов однажды расстанутся навсегда! Эти бандиты быстро спустят все свои денежки – на загулы в воровских малинах, на баб, кутежи с цыганами. Может быть, один только Григорий сумеет остепениться, приобретет выгодное дело, – он хитрый, бестия, практичный… Келецкий был уверен, что прекрасно разбирается в психологии людей. Но о своих сообщниках он думал лишь мимоходом – они его интересовали только сейчас, пока нужны. И на данный момент он в них был уверен. Иное дело – Лапидаров…

Поначалу Келецкий был им очень доволен. Лапидаров чувствовал себя в городке как рыба в воде. Он не только все разведал, но и хорошо устроил Келецкого-Замятина в пансионате, где хозяевами были доверчивые, простодушные люди, а постояльцами – такие же простоватые курортники. Келецкий не только легко играл перед ними свою роль, но и часто просто развлекался, дурачился. Под прикрытием этого дома и своей личины он мог делать все, что угодно, – ни у кого ничего не вызывало подозрений. Если бы Лапидарова в чем-то заподозрили, ни один полицейский в мире не додумался бы, что главный его сообщник, а тем более руководитель, – находится совсем рядом! В этом была особая игра, особая интрига!

Лапидаров постоянно крутился в городе, в самых разных людных местах. Там он встречался с приезжавшими к нему агентами – и из России, и из немецких городов. Эту агентурную сеть он очень ловко переориентировал из Варшавы на Баден-Баден еще до переезда сюда Келецкого. Но вскоре после того, как Виктор Замятин поселился в пансионате «Целебные воды», до него стали доходить странные вещи. Сначала о том, что Мирон Яковлевич и Людвиг Августович Лютц давно знакомы и вроде бы даже друзья. Келецкому это сразу не понравилось. Если Лапидаров поселился в пансионате не случайно – должен был рассказать об этом. Лютцы, судя по всему, – люди безобидные, но все же! Лапидаров оправдывался: знакомство шапочное, косвенное, ничего о нем хозяева пансионата не знают… Но Келецкий по суетливой интонации, по бегающим глазам и по желанию поскорее прекратить разговор понял: что-то этот мошенник темнит! Сдержал себя, ведь вся агентурная сеть завязана на Лапидарове, этот человек ему сейчас нужен! Но и позволить из-за какой-то непонятной игры, затеянной Лапидаровым, поставить под угрозу такое отлично налаженное и прибыльное дело он не мог! Он хорошо знал: даже маленький камешек, попав в большой и сложный механизм, способен его поломать… Он стал сам заводить разговоры с соседями по пансионату, подружился с сыном хозяев. И однажды услышал о том, что Лапидаров прибирает к рукам пансионат! Что хозяин, Людвиг Августович, должен ему большие деньги и, чтобы расплатиться, берет его в компаньоны…

Вечером Келецкий нашел Лапидарова в городе, в пивном ресторанчике. Тот сидел за столиком один, перед ним кельнер как раз ставил вторую кружку пива. Виктор подошел и сел рядом. Вообще-то он избегал на людях, в городе, общаться со своим помощником. Во-первых, его мог случайно увидеть кто-то из агентов, а это было нежелательно. Во-вторых, они с Лапидаровым изображали некоторую неприязнь друг к другу… Но Келецкому нужно было срочно поговорить, и он решил, что подобный риск гораздо меньше, чем тот, который исходит от действий Лапидарова.

– Принесите и мне кружку, – попросил он кельнера, а когда тот отошел, цыкнул на Лапидарова: – Не дергайся!

Тот, начавший было удивленно приподниматься, сел, нервно ерзая на стуле. Но когда кельнер принес пиво и отошел, уже успокоился.

– Давно не виделись! – сказал нагловато.

Он уже понял, что Келецкий нашел его здесь неспроста, что предстоит разговор. И уж наверняка догадывался – о чем. Потому Виктор не стал темнить.

– Ты что, Мирон, затеял? – И стукнул своим бокалом о бокал Лапидарова, словно чокаясь. Но при этом толстое стекло больно стукнуло того по губам – он как раз собирался сделать глоток. У Лапидарова в глазах мелькнул страх, но тут же, как у загнанной в угол крысы, сменился злостью. Он оглянулся через плечо – в пивной было много людей, – ощерился в улыбке.

– Да ладно тебе, Виктор! Передо мной-то психа не разыгрывай! А я не скрываю свой интерес, только тебя это никак не касается. Это мое личное дело! Я уже третий год на тебя работаю, разве когда-нибудь подводил?

Келецкий кивнул, признавая его правоту, но тут же усмехнулся:

– Ну, положим, не только на меня ты работаешь… Я тебе хорошо плачу, но ведь и сам себя ты не обижаешь? Верно? Если я делал вид, что не догадываюсь о твоих личных комиссионных, то это еще не значит, что я дурак!

Лапидаров даже не смутился – нагловато засмеялся:

– А вот я твои комиссионные не считаю, хотя неизвестно, кто больше рискует!

– Ладно, Мирон! – Келецкий пристукнул ладонью по столу. – Зубы мне не заговаривай! Рассказывай, что ты там задумал за комбинацию с Лютцами? Ты что, в самом деле когда-то одалживал Людвигу деньги? Что-то на тебя не похоже…

– Давай еще по кружечке?.. – повернулся было в сторону Лапидаров, но Келецкий прикрикнул:

– Нет!

– Нет так нет, – сразу согласился тот. – Слушай, если тебе так уж хочется. Я тебе все равно собирался рассказать… Ни Людвига, ни его жену, ни детей я никогда в глаза не видел, пока не приехал сюда. Но кое-кого из их семьи я знал! Была когда-то такая арестантка – Эльза Лютц. Нет, не дочка наших хозяев – ее родная тетка, сестра Людвига. Громкое было дело, с убийством! Но давно, ты не помнишь… А вот я встречался с ней – в Варшавской пересыльной тюрьме.

– Сидел там? За что?

Лапидаров усмехнулся: видно было, что вспоминать ему приятно.

– Эх, хорошую я тогда комбинацию провернул! Ты мальцом еще был, но, может быть, помнишь: два года подряд – с девяносто первого по девяносто третий – во многих российских губерниях был голод. Полный неурожай, да еще холера добавилась.

– Да, припоминаю, что-то такое было…

– Тогда наш покойный император-миротворец учредил особый комитет для сбора пожертвований в пользу голодающих. Комитет этот возглавил нынешний наш государь-батюшка, а тогда еще – наследник, цесаревич Николай. Вот я и пристроился работать под сотрудника этого комитета!

– Собирал пожертвования? – сразу понял Келецкий. – Неужели в пользу голодающих?

– Точно так, собирал! – Лапидаров захохотал, откинувшись на спинку стула: он немного захмелел от пива. – В собственную пользу, это ты верно догадался! Я был хорошо оснащен – были документы, подписные листы… Кто там знал – такие они или не такие! Главное – бумажки с печатями: у нас, в России, им верят больше, чем человеку… Да, отменно я тогда поживился, надо было вовремя остановиться, но ведь все шло так хорошо! Неурожай и голод сильнее всего прихватили самый центр, да еще северные области. А в Малороссии уродило хорошо, вот там я и работал. В большие города не совался, по уездным шустрил. Приеду, день-два покручусь, послушаю, не было ли уже здесь представителей комиссии. Если все тихо – смело иду к уездному предводителю и собираю дань! В маленьких городках хорошо давали, местной знати и купцам друг друга перещеголять щедростью хотелось. А я еще по хуторам и большим сельским общинам ездил – там тоже не отказывались помочь «голодающим»!

– На чем же ты засыпался? – спросил Келецкий. Он слушал с интересом и даже некоторым восхищением. Все-таки незаурядным мошенником был этот Лапидаров!

– Эх! – махнул тот рукой, так живо переживая свою прежнюю ошибку, словно все происходило только вчера. – Говорю же: надо было вовремя остановиться! Да я во вкус вошел, и пришла мне в голову мысль: на Украине-то народ победнее будет, чем в Польше да Литве. Там хутора богатые, давать будут больше… Когда уже по Беларуси пошел – поприжимистее народ стал. Но я все себе говорил: вот сейчас выйду на хлебные места – загребу!

– А вместо этого тебя самого загребли?

– Так молодой же еще был, жизненного опыта не хватало! В тех местах люди совсем другие. Это тебе не доверчивый Иван или сентиментальный Петро! Там хуторянин слушает, кивает, а сам себе на уме. Молчаливые, осмотрительные бестии! Да и дела им особого до русских голодающих нет – свой карман наглухо застегнут! Я там под Гродно да под Вильно сунулся в один, другой хутор – всякие Жирмуны, Калитанцы… А на третьем – Солешки назывался – меня и повязали! Сами хуторяне натурально связали и в Вильно отвезли, в полицейскую управу. Там судили, два года тюрьмы припечатали. Отбывал в Варшавской пересылке.

– Ну вот, наконец ты до сути добрался, – сказал Келецкий. – Хотя историю ты интересную рассказал… Так что там о сестре Людвига?

– Да ничего особенного, – как-то неохотно, вяло, сразу остыв, махнул рукой Лапидаров. – Сидела там за убийство в женском отделении. История у нее была громкая, вот все про нее всё знали. Я тоже. Что сын у нее на воле остался, младенец еще. И имя я запомнил – Эрих. Сама эта Эльза молодая была, красивая. Там, в тюрьме, и погибла – с собой покончила…

В тюрьме Мирон Лапидаров недолго вел жизнь обычного заключенного. Он был из тех проныр, кто умеет приспособиться к любым условиям.Скоро он стал незаменимым человеком для начальника тюрьмы – соглядатаем, подстрекателем, связным, посыльным. Не брезговал ничем, но особенно ценился за извращенную фантазию. Именно он, узнав, что от начальника тюрьмы недавно ушла жена, подбросил ему мысль: зачем тосковать, коль под рукой – целое женское отделение! А там есть и молодые бабенки!.. Сам же Лапидаров стал присматривать «наложниц» и уламывать их. Впрочем, особенно уговаривать почти не приходилось: большинство соглашались ходить на ночь к начальнику охотно – за небольшие поблажки. И только один раз Лапидаров наткнулся на отчаянное сопротивление. И, как назло, именно с той женщиной, которую начальник тюрьмы выбрал для себя сам, просто мечтал о ней!

Это была Эльза Лютц. Она была окружена жутковато-романтичным ореолом. Так изящно и жестоко убить любовника, а потом, на суде, выйти и признаться, спасая другого мужчину, – так сделать могла только незаурядная женщина! А как она была хороша! Густые волнистые локоны казались еще темнее, обрамляя бледное лицо, огромные бездонные глаза, беззащитно-трагическая складка губ, точеная фигура с высокой грудью уже рожавшей женщины… Лапидаров очень хорошо понимал начальника тюрьмы – такой лакомый кусочек рядом, а не возьмешь, не дается! Чего он ей только не сулил от имени будущего благодетеля: от смены вонючей многоместной камеры до чуть ли не полного освобождения! Она цедила сквозь зубы презрительные слова, а потом просто перестала отвечать.

А начальник совсем с ума сошел – никого не хотел, только эту гордячку-убийцу! И в конце концов согласился на тот единственный выход, который ему Лапидаров подсказывал давно. Ничего другого не оставалось, как привести Эльзу Лютц к начальнику силой. А там уж он с ней справится!

Шел апрель месяц, распускались первые листья, от влажной, на глазах зеленеющей земли поднимался такой головокружительный запах! Начальник тюрьмы, и до этого уже с трудом сдерживающий свое нетерпение, однажды позвал Лапидарова и сказал без всяких предисловий:

– Веди ко мне, Мирон, эту стерву! Бери двух конвоиров – и ко мне, в кабинет!

Лапидаров плотоядно усмехнулся, хотел сказать: «Наконец-то вы меня послушались!», но удержался: прекрасно понимал, что дистанцию между начальником тюрьмы и заключенным нужно держать. Только удивленно спросил:

– Разве не к вам в спальню, как обычно?

Кабинет начальника был на третьем этаже административного здания: он говорил, что отсюда, с этой высоты, ему хорошо виден весь тюремный двор. Но на втором этаже была у него еще одна комната – там он часто оставался ночевать, если задерживался на работе. Она была обставлена, как комната отдыха и спальня, и именно туда Лапидаров водил для него «наложниц». О ней он и говорил теперь начальнику. Но тот оскалился в усмешке и резко мотнул головой:

– В спальню – это потом, когда она сама туда будет проситься. А сейчас я ее прямо здесь… обломаю.

Лапидаров понял, что начальник, решившись наконец взять непокорную женщину силой, теперь злобно жалел, что не сделал этого раньше, с самого начала. И теперь отыграется за все свое так долго сдерживаемое нетерпение и ожидание… Когда он пришел за Эльзой Лютц в камеру, женщины, сидевшие с ней, каким-то образом поняли – куда и зачем он ее забирает. Некоторые смотрели с сожалением, но две молодки стали кричать вслед похабные советы. Эльза шла между конвоирами через двор в длинном тюремном платье, в наброшенном на плечи стеганом тюремном пальто. Порывистый весенний ветер разметал ее непокрытые темные волосы… Лапидаров, шагавший шага на три сзади, не мог отвести взгляда от ее фигуры. Под бесформенной серой одеждой все равно было видно, какая она стройная, какая гордая у нее осанка. Мирон не замечал, что на ходу яростно грызет себе ногти. Он сам хотел бы быть с этой женщиной – давно, чуть ли не с первого дня ее поступления! Потому, наверное, так рьяно и подстрекал начальника, разогревал в том злость. Когда тот обуздает непокорную арестантку, овладеет ею, Лапидаров тоже ощутит удовольствие… Хотя бы такое, если по-другому нельзя! Глядя на идущую впереди Эльзу, он тоже испытывал нарастающее нетерпение…