Настоящая фантастика – 2013 (сборник) Гелприн Майкл

Священник мягко журил Рене за круассаны, втайне благодаря провидение, покаравшее гадкую сплетницу Элоизу. А вот за осквернение тела твари Божьей Рене, а также и более молчаливые на исповеди братья Лаватены каждый по две сотни раз прочли «Отец наш небесный» и обещались до самой Пасхи помогать церковному комитету убирать цветами алтарь. Что с успехом и выполнял Жан. Матье, к сожалению, не проявил достаточного вкуса и был привлечён к уборке и ремонту церковных скамей. А Рене? Рене составил несколько замечательных букетов для воскресной службы и, походя, начинил церковные свечи похищенной из аптеки Этьена Миро серой.

Даже заступничество мадам Клер, имевшей вес в церковном комитете, не смягчило гнева святого отца. Грех осквернения мёртвой крысы остался неотпущенным, а нечестивец Рене перестал сопровождать маман и мадам Клер на воскресные богослужения. И, признаться, не слишком расстроился. Его больше занимала мёртвая крыса…

Эти твари были повсюду. Их зрачки фосфоресцировали в темноте. Эйб лежал на деревянном ящике, укрытый от любопытных глаз сваленными в груду мешками. Адам подтащил к нему пару бочек и, поднатужившись, поставил одну на другую. В воздухе резко запахло порченой рыбой. Теперь даже самый внимательный пассажир «Екатерины» не заметил бы в нагромождении груза распростертое на досках, неподвижное человеческое тело. А если бы все-таки заметил – молча поспешил удалиться, решив, что бедняга уже переселился в более счастливое и весёлое место, где не было ни алчных крыс, ни сизой пыли, лохматой, как клочья ваты.

Но юноша был жив. Адам уже не верил обманчивой неподвижности брата. Лицо Эйба казалось чистым и безмятежным, как сентябрьское вечернее небо. Но Адам знал, что через какие-то пятнадцать-двадцать минут это небо вспыхнет, и мечущиеся лучи прожекторов выхватят из бархатной синевы чёрные силуэты «юнкерсов». Эйфория, охватывавшая брата после каждого чуда, проходила. Оставалось лишь надеяться, что «Екатерина» придёт в Кале в срок.

Барка мерно покачивалась на волнах. Эйб спал. Пока он спал, Адам мог отдохнуть. Он прикрыл глаза, но не убрал руки с рукояти «смит-вессона». Сон Эйба становился с каждым днём всё короче, и один Бог знал, во что в следующую минуту придётся всадить пулю.

В правом кармане оставалась ещё одна – последняя доза. И Адам надеялся лишь на то, что в Кале найдётся сумасшедший, готовый продать ему ещё.

Осенью 1891-го, когда в Брюсселе умирал Жан Сервэ Стас, а в далёком Санкт-Петербурге Иван Петрович Павлов намечал перспективы нового отдела физиологии Института Экспериментальной Медицины. Когда Роберт Кох возглавил основанный им Институт инфекционных болезней в Берлине, а Михаил Фёдорович Попов отдал в редакцию «Известий Томского Университета» статью «О птомаинах, токсальбуминах и об иммунитете», в маленькой лиможской аптеке появился новый помощник – сын аптекаря Рене. В день, когда Попов, заведующий кафедрой судебной медицины Императорского Томского университета, обрушился с критикой на идею Ломброзо о «порочной организации» преступников и провозгласил, что преступником человека делает воспитание, – в тот самый день Этьен Миро вернулся домой раньше обычного и собирался уже плотно поужинать, когда Эрнестина заговорила с ним о Рене.

Мальчик рос непослушным, огорчал святого отца, матушку и гранд-ма… Под потоком жалоб супруги Этьен отложил ложку, молчаливый, как кладбищенская статуя, направился в кабинет и потребовал к себе сына.

Через месяц с небольшим Рене начал работать в аптеке у отца. По совести сказать, Этьен Миро не слишком хорошо представлял, что делать неуёмному подростку в стенах аптеки, и потому Рене чаще скучал от отсутствия дела и доверия родителя, по сотому разу перемывая склянки, протирая пол или окна. От скуки он начал читать.

За чтением статьи «Применение пикриновой кислоты при определении растительных алкалоидов в токсикологии» в одном из новых, только что привезённых отцу парижских журналов, и застал мальчика звонок колокольчика.

Этьена Миро вызвали к мадам Лаватен – бедняжка лежала без чувств, муж опасался за её жизнь и рассудок, но никак не мог отыскать доктора. Причиной бедственного положения мадам послужила гибель Матье – его нашли поутру возле дерева, где мальчишки устроили себе дом на ветвях. Матье упал и разбился. Испуганный и встревоженный, Рене напросился с отцом.

Покуда месье Этьен хлопотал вокруг мадам Лаватен, Рене прокрался в комнаты, где, окружённый свечами, лежал мёртвый товарищ. Но, увидев его бледное, восковое лицо, заострившийся нос, сизые губы, Рене не почувствовал ни страха, ни отвращения, ни печали – маленький, похожий на лисёнка, он шмыгнул к гробу и внимательно вгляделся в лицо Матье.

– Мсье, – тихо сказал он отцу в экипаже по дороге домой, – мне кажется, Матье не умер…

– Я понимаю тебя, мой мальчик, – снисходительно отозвался аптекарь. – Он на небесах и смотрит на тебя.

– Нет, отец, – возразил Рене, и голос его окреп. – Я думаю, его убили. Я заметил на его шее пятна, думаю – его задушили, а потом сбросили с дерева.

Через шесть месяцев убийца Матье Лаватена был казнён. Рене Миро продолжал тайком вскрывать крыс, не ведая, что его судьба уже предрешена.

Ночь была так темна, что Адам не опасался случайных прохожих. Чёртовы лягушатники оказались ещё трусливее своих – взять новую дозу было неоткуда. Адам снял комнату в грязной гостинице, накрепко прикрутил Эйба к кровати, вколол брату морфий.

Пожалуй, за пару монет он уговорился бы с местными о помощи, да только дельце было не шуточное. И полагаться можно было только на себя. Поэтому он впервые за долгие месяцы решился оставить брата одного.

Адам размахнулся и воткнул лопату в землю. Искать свежую могилу в такой темноте было трудно – он пошёл на запах живых цветов, щупал пальцами ещё не осевшую землю. Наконец, выбрав наугад могилу, Адам принялся быстро, не щадя сил копать, покуда лопата не чиркнула о крышку гроба.

– Прости, друг, – тихо шепнул он, поддевая лопатой доску, – может быть, Господь наш простит тебе твои грехи за то, что я сейчас вынужден сделать.

Адам расстелил на земле простыню, взятую с кровати в гостинице, стараясь не дышать, вытряхнул на неё тело, развернул кожаный футляр с инструментами. Брюшина трупа поддалась легко, скальпель вошёл почти беззвучно. Адам ощупью нашёл то, что требовалось, тщательно отделил материал и положил во флягу со спиртом. Наскоро забросал гроб землёй, молясь, чтоб Эйб дождался его возвращения.

Парню было плохо – комната кишела тварями. Адам набрал ванную, переловил химер и утопил, чтоб не мешали работать. Пристрелить проще, да только постороннее внимание ни к чему. Реактивов почти не осталось: эфир и едкий кали отсутствовали вовсе. Адам выругался – в который раз за вечер.

Абрахам выгнулся, хрипя. Лопнула верёвка. В углу комнаты сгустилась тьма, и из неё тотчас соткались, устремились к нему полтора десятка толстых осьминожьих щупалец. Адам пару раз со злости ударил по ним кочергой и вышел. Кажется, на соседней улице есть небольшая аптека, возможно, если быть тихим и осторожным, лягушатник не заметит, что кто-то пользовался его гостеприимством.

В 1902 году, когда дело Роз Харсент стало известно далеко за пределами тихого Писенхола. Когда эсер Балмашев был повешен за убийство министра внутренних дел Сипягина. Когда пришедший на улицу Фобур Сент-Оноре в дом № 157 Альфонс Бертильон обнаружил на месте убийства его слуги Жозефа Рейбеля осколок стекла с жирным отпечатком пальца – и захватил с собой в лабораторию… так вот, в тот год молодой Рене Миро был всего лишь одним из многих молодых медиков, которых судьба привела под крылышко Сюртэ. Усердный анатом, Рене любил своё дело и был достаточно честолюбив, чтобы добиться многого. Но даже он не предполагал, что первым шагом к мировой славе станет дело Амелин Ортанс.

Амелин Ортанс (урождённая Сидэ) была женой доктора Жана Мориса Ортанса. Супруги благополучно прожили в браке более двадцати лет, подавая друзьям и знакомым пример супружеских отношений. Но безоблачному счастью не суждено было длиться вечно – Амелин заболела. Убитый горем муж диагностировал туберкулёз. От этой болезни Амелин скончалась на руках супруга и была похоронена на кладбище Монпарнас – безутешный Жан Морис не жалел денег и не скупился на обещания и мольбы. Ведь речь шла о его Амелин.

Мадам Ортанс так и упокоилась бы с миром, если бы не анонимное письмо, заставившее полицию заподозрить неладное. Неизвестный утверждал, что супруг облегчил мадам Амелин переход в мир иной при помощи таинственного яда, который тот приобрел незадолго до смерти супруги в Новом Свете через цепочку знакомых.

Следователь, не менее честолюбивый молодой человек, немногим старше Миро, вцепился в дело, надеясь, что таинственный яд обеспечит ему внимание газет. А на стол к Рене лег трупный материал, полученный при эксгумации тела Амелин.

Дело окончилось, едва начавшись. Жан Морис признался, что отравил жену мышьяком, не в силах видеть её страдания. Суд признал его виновным, и уже через пару недель Париж забыл о месье Ортансе, увлечённый новыми сенсациями.

Единственным неготовым расстаться с делом Ортанс был Рене Миро. Он всё ещё не определил, что за яд использовал сентиментальный доктор для убийства супруги. Миро был уверен: Ортанс использовал не мышьяк или какой-либо другой металлический яд. Сам Орфила, будь ещё жив, согласился бы с ним.

Рене понял, что нужно искать алкалоид.

Адам снял пальто и с сожалением заметил, что полы прострелены в трёх местах. Одна пуля задела плечо. Царапина. Он видел раны значительно тяжелее этой. Только плечо болело нестерпимо, и сама мысль о том, чтобы взвалить на себя бредившего Эйба, вызывала озноб.

Чёртов аптекарь оказался бдительным – слишком резво вызвал жандармов. Адам бросил в аптеке все: инструменты, остатки трупного материала, грязные колбы. Взял только дозу. Уж теперь у тех, кому придётся за ним убирать, не останется сомнений, что готовили в лаборатории этой аптеки.

Адам наклонился над Эйбом, наложил жгут на правую руку брата и ввел в вену всё содержимое одного из двух шприцев. Юноша резко втянул ртом воздух, его глаза широко раскрылись. Волна дрожи прошла по телу.

– Где мы, сэр? – через минуту прошептал он, пытаясь сесть. – Здесь так холодно…

– Вставай, парень, – стараясь казаться спокойным, ответил Адам. – Нам предстоит долгая дорога…

– Так точно, сэр, – едва слышно отозвался Эйб. Он спустил ноги на пол, настороженно осмотрелся, прищурился, вглядываясь в лицо брата.

– Извините, сэр, – начал он, но остановился, подбирая слова. – Разрешите обратиться, сэр. Я на положении военнопленного?

– Вы на положении свободного, но очень больного человека, – ответил Адам. – Война закончена. Во всяком случае, для тебя.

– Вы можете подтвердить это документами? – спросил Эйб, недоверчиво оглядывая Адама, кровь на его плече, испачканную землёй одежду. – Возможно, у вас есть письменный приказ моего начальства?

– Тебе придётся поверить мне на слово, Эйб, – ответил Адам, одеваясь. – Как брату.

– Адам? – переспросил Абрахам, заглядывая ему в лицо.

– Точно, парень. – Адам помог брату подняться и поправить одежду. – И пока ты в сознании, нам стоит поторопиться.

– А это? – испуганно шепнул Эйб, косясь на комок мёртвых щупалец.

– А это уже не важно…

Рене Миро был учёным. Из тех, для кого наука становится единственной возлюбленной. Одержимый загадкой, он неделями не покидал лабораторию, экспериментируя, пробуя всё новые реактивы.

Алкалоид. Рене Миро искал алкалоид. К его величайшему сожалению, время работало против упрямца. Труп успел изрядно разложиться, и теперь выделить растительный алкалоид, которым воспользовался Ортанс, стало в сотни, тысячи раз сложнее. Отделить его от животных алкалоидов, продуктов тления – птомаинов… Миро сходил с ума.

Увы, наука, его капризная любовница, не могла в те поры помочь ему. Опыты чередовались с экспериментами. Несколько раз Рене был близок к разгадке, но удивительное происшествие заставило безумца Миро оставить загадку Ортанса.

Выделив очередной образец, Рене в который раз приступил к серии опытов. По счастью, в Париже водилось достаточно бездомных собак. С помощью ассистента, месье Клода, Миро доставил в лабораторию двух собак и обеим ввёл полученное вещество.

К радости исследователя, у одной из подопытных вскоре появились те же симптомы, что и у бедной мадам Ортанс. Животное умерло. Но каково было удивление Миро, когда он обнаружил, что вторая собака, у которой на момент начала эксперимента наблюдались признаки туберкулёза, не издохла, более того – находилась в полнейшем здравии. При более детальном осмотре потрясённый Рене Миро обнаружил, что собака не только не пострадала от введённого препарата – шрамы и ожоги, также наблюдавшиеся у животного ранее, исчезли.

Миро решился повторить опыт, расширив опытную группу. Было заражено туберкулёзом пять животных. Непосредственно перед введением препарата собакам были нанесены идентичные резаные раны скальпелем. У четырёх собак из пяти после введения препарата обнаружилось быстрое рубцевание ран и восстановление функций повреждённых органов. Пятая собака умерла после череды судорог, при которых изо рта животного появились большие объёмы пищи, едва смазанной желудочным соком.

Из голодной дворовой собаки, которой перед экспериментом не давали есть, вышло порядка трех килограммов свежей еды, хоть и посредственного качества. Словно невидимая сила на глазах учёных набивала бедное животное пищей.

Миро вновь принялся за эксперименты, на этот раз остановившись на двух животных, предварительно заражённых туберкулёзом бычьего типа, одно из которых плотно покормили перед введением препарата, а другое оставили без еды.

Голодная собака погибла, сытая – выздоровела.

Заинтригованный результатами исследования, Миро решился на рискованный шаг – эксперимент над человеком. С этой целью он собрал сведения о безнадёжных пациентах клиник Парижа и предместий и лично поговорил с каждым из сорока шести. Несмотря на риск, двое из них согласились стать испытуемыми.

Мадам Р., вдова шестидесяти лет, после заражения туберкулёзом и введения препарата почувствовала улучшение самочувствия, прекращение болей. Неоперабельная раковая опухоль начала уменьшаться и совершенно исчезла через шесть дней после начала эксперимента.

Мадам Г., сорока девяти лет, страдающая правосторонним параличом тела, умерла вследствие развития болезни, получив известие о долгожданной женитьбе сына.

– Это чудо, – воскликнула мадам Р. над её трупом. – Ваш препарат не вылечил её, он исполнил её желание. Умирая, она была совершенно счастлива.

– Чудо, – повторил в глубокой задумчивости Рене, – «Мiracline»…

Так была открыта «сыворотка чудес» – мираклин. Но в тот момент его отец и первооткрыватель и не подозревал, какая судьба ждёт его детище в новом ХХ веке.

Адам оставил дрожащего от слабости Эйба в дровяном сарае, надеясь, что никому не придёт в голову в такой час туда отправиться. Взбежал на крыльцо и дёрнул за колокольчик, думая, как заставить прислугу без лишних расспросов впустить его в дом.

Но дверь открыла не служанка, а высокий седой господин в свободном артистическом свитере.

Адам не предполагал, что Рене Миро так мало похож на свои портреты в научных журналах. Он ожидал увидеть старика, изнурённого научной лихорадкой, сломленного невзгодами. Но господин Миро, несмотря на свои шестьдесят семь лет, был крепок и держался прямо.

– Что вам угодно, месье? – спокойно спросил он, со сдержанным интересом оглядывая одежду молодого гостя.

– Мне нужна ваша помощь, господин Миро, – глухо проговорил Адам.

– Вы, мой друг, по-видимому, англичанин, – небрежно бросил старик, переводя взгляд с незваного гостя на пышные пунцовые астры под окнами дома. – Я уже достаточно помог англичанам. Поэтому прошу простить меня…

Так и не взглянув в глаза своему посетителю, Миро повернулся и взялся за ручку двери.

– Месье Миро, я прошу не для себя, и уж тем более не для своей страны, – дрогнувшим голосом бросил ему в спину Адам. – Я прошу для того, кому знакомство с вашим открытием может стоить жизни…

– Моё, как вы выражаетесь, открытие, – не оборачиваясь, тихо ответил старик, – многим стоило жизни и карьеры. И в том нет моей вины. Я не смогу помочь вам.

Адам чувствовал его непреклонную решимость. И, пожалуй, понимал чувства старика. Но в дровяном сарае, корчась от боли, лежал его брат. Совсем ещё мальчик. И Адам решил не выбирать средств.

– Подразделение М-1, – тихо сказал он, так, чтобы услышал только старый брюзга. – Вы точно не чувствуете вины, профессор?

Миро остановился в дверях, потом медленно пошёл в дом, не закрыв двери. Адам счёл это приглашением.

– Со мной раненый, – крикнул он вслед старику. Миро устало махнул рукой, позволяя гостю делать, что заблагорассудится. Через четверть часа Эйб лежал на софе в гостиной профессора. Адам сидел у него в изголовье. Миро не стал садиться: он медленно прохаживался возле камина, согревая в руках бокал с коньяком. От коньячного аромата желудок Адама громко напомнил о том, что нуждается в пище.

– Я отпустил прислугу, – ответил Миро желудку. – Но могу предложить холодную телятину, сыр…

– Не нужно, – ответил Адам, – я прошу прощения за свои слова. Надеюсь, выслушав меня, вы поймёте, что вынудило меня быть жестоким. Мне нужна ваша помощь. Вы – последний человек, способный ему помочь. Вы – отец мираклина…

– Я всего лишь нашёл мираклин, – воскликнул Миро, прерывая гостя. – Нашел, как уличный мальчишка находит монету. Я нашёл чудо. И это сломало мне жизнь. И не только мне. Они запретили мираклин. И я был не против – вещество опасно. Я сам помогал им уничтожить сведения о нём, едва вполне осознал, чем может стать мой мираклин. Но у меня нашлись последователи, нашёлся ученик, такой же ненормальный, каким был я сам…

Адам молчал, глядя в пол. При последних словах профессора странная смесь чувств отразилась на его лице, но Миро не заметил этого. Старик продолжал ходить по комнате, широко размахивал руками, расплескивая коньяк.

– Этот ненормальный, кажется, даже писал мне несколько раз…

– И вы не ответили, – глухо отозвался Адам, – тогда ему пришлось самому разыскивать информацию о ваших опытах с мираклином. Вы могли предупредить его, но не нашли нужным ответить на письма. Тот парень оказался, на свою беду, старательным малым – он нашёл неуничтоженные выпуски журналов с вашими статьями о первых экспериментах. Он воспроизвёл…

– Так это были вы? – потрясённо воскликнул Миро. – Это вы, мистер Адам Сэн… Стэн….

Старик защёлкал пальцами, пытаясь вспомнить фамилию, но Адам не спешил помочь ему.

– Не нужно, – бросил он. – Того человека больше нет. Я изменил имя, когда меня попытались заставить работать на проект М-1. Проект, созданный на основе моих собственных исследований. Моих и ваших. Я стал другим человеком, я бросил семью и ушёл на фронт, надеясь потеряться там, на передовой, и вернуться, когда шум уляжется. Я был уверен, что без меня они ничего не смогут сделать. Но им удалось привлечь к сотрудничеству вас, мой дорогой месье Миро – самого отца мираклина. Да, я открыл мираклиновую кому. Но именно вы создали отряд М-1, в который попал мой брат.

– Этот молодой человек?… – Миро с интересом посмотрел на мертвенно бледного Эйба. Абрахам впал в короткое забытье, и Адам надеялся, что им удастся договориться со стариком к тому времени, как парнишка начнёт «творить чудеса».

Миро присел на корточки возле софы, пристально вгляделся в лицо Эйба. В глазах старика вспыхнула надежда.

– Они закрыли проект?

– Нет, – холодно ответил Адам. – М-1 существует и остаётся основным оружием моей страны. Да и какая страна откажется от отряда чудотворцев. Я выкрал брата…

– Я был прав, называя вас сумасшедшим, юноша, – почти радостно отозвался Миро, на этот раз с заметным интересом взглянув и на старшего из братьев. – Но ваш брат слишком молод, чтобы заинтересовать военных?

Адам развёл руками, будто бы извиняясь за своё безрассудство.

– Увы, не мне вам объяснять, что для М-1 нужны не мускулы, а здоровое тело, богатая фантазия и большая внушаемость. После того как вы покинули проект, они значительно омолодили состав группы – и дальность материализации увеличилась вдвое. Синхронизированная группа из двадцати человек способна материализовать внушённый образ любой величины за двести одиннадцать миль от базы, размерами не более самоходной машины – за триста миль. И это с погрешностью не более километра.

– Потрясающий результат, дружище! – восторженно воскликнул Миро, счастливо глядя на Адама, – я и не подозревал, что мираклиновая кома может обеспечивать такую дальнобойность! Но… организм должен работать на пределе…

– За пределом, – мрачно кивнул Адам, – максимальная интенсивность выработки мираклина надпочечниками, плюс инъекции по три кубика в сутки.

– И он ещё жив? – Миро удивлённо заглянул под веки Эйбу. – Он в сознании? Вы вытащили его?

– Нет, не вытащил. – Молодой человек подошёл к каминной полке и, не спрашивая разрешения хозяина, налил себе в бокал коньяка, выпил залпом.

– Я старался, – чуть охрипшим голосом ответил он.

Он действительно сделал всё, что было в его силах. Пытался восстановить работу надпочечников, приостановить выработку мираклина. Тщетно. Попытки уменьшить дозу вводимого препарата привели к глубоким обморокам и, дважды, к остановке сердца. Адам реанимировал брата. И начал эксперименты с чистого листа. Переливание крови не дало результатов. Эйбу становилось хуже, требовалась всё большая доза. Галлюцинации Абрахама становились причудливее, а убирать следы материализации – всё труднее. Чтобы не попасться в руки военных, Адам возил брата по стране, пробуя всё новые способы лечения.

– Результата нет, профессор, – горько заключил Адам. – Он умирает. Наука не в силах его спасти, поэтому остаётся только чудо. Вы – творец чуда, творец мираклина. Вы знаете о нём всё. Может быть, есть способ, о котором я и не догадываюсь. Возможно, другие свойства…

Адам замолчал, с надеждой глядя на старика. Миро покачал головой.

Он знал свойства «чуда», как свои пять пальцев. Мальчик был обречён. Рене потёр пальцами лоб, стараясь найти слова. Но в тот же миг безумная мысль мелькнула в его голове.

– А вы пробовали сами принимать мираклин? Вылечить брата в мираклиновом припадке материализации? Ведь, судя по всему, это ваше желание ощутимо доминирует над другими?

– Увы, профессор, – отозвался Адам, – я пробовал и это. Но, видимо, для меня в этом мире чуда не предусмотрено. Полкубика внутривенно – и анафилаксия. А вот туберкулёз обжился так хорошо, что я едва не умер, пока таскал Эйба и города в город, бегая от тех, кто охраняет мирный сон моей родины.

– Я сожалею, – прошептал Миро.

– Я знаю, что вы сожалеете, – заговорил Адам, вцепившись взглядом в лицо старика, – Сожалеете не только о моём брате. Я знаю цену сожалений. Я исправил бы всё сам – но бессилен. Бессилен, как младенец. Чудо в ваших руках, месье Рене, и ваши сожаления будут гарантией. – Голос молодого человека окреп, в нём послышались стальные ноты. – Жалей вы чуть меньше, и какое-нибудь другое желание могло бы одержать верх. Но вы сожалеете так же, как я. Вы сожалеете о тех, кто поплатился жизнью и научной карьерой, защищая ваше изобретение. Вы сожалеете о тех, кого убила зависимость от вашего детища…

Адам помолчал, испытывая странное наслаждение от смятения старого профессора. Кажется, Миро наконец начал понимать, за чём в действительности пришёл его незваный гость. Эйб выгнулся на узкой софе, застонал.

– А ещё, мой друг, – почти шёпотом добавил Адам, и на его губах дрогнула улыбка, – я знаю, что вы больны туберкулёзом. И я склонен видеть в этом перст судьбы, дорогой профессор. Я жду от вас… чуда.

Адам протянул старику шприц.

Миро спокойно принял его, рассмотрел, взвесил на ладони.

– Вы умный человек, месье Адам С., – наконец сказал он. – Умный и жестокий. Отчего-то я уверен, что если я сам не сделаю себе инъекцию, вы вполне способны мне помочь. Но я не в обиде. Я виноват перед вами и вашим братом. И я искренне хотел бы всё изменить.

Миро неторопливо сел в глубокое кресло. Адам подал ему жгут. Профессор откинулся на спинку кресла и сосредоточенно ввёл содержимое шприца в вену.

– Я правда желал бы всё изменить, – шепнул он.

Весной 1879 года, в тот самой день, когда Софья Ковалевская выступала с сообщением на VI съезде естествоиспытателей в Санкт-Петербурге… В этот самый день в Лиможе, в небольшом розовом домике с эркерами жена аптекаря Этьена Миро Эрнестина произвела на свет дочь Мари Эмануэль. Обычную девочку, в будущем – примерную жену, мать троих детей, бабушку восьмерых внуков. Женщину, не поколебавшую ни единой из мировых основ.

А в далекой Германии, во Франкфурте-на-Майне, вместе с Мари и другими ничем не примечательными крикливыми краснолицыми младенцами, в тот же солнечный весенний день появился на свет Отто Ган – будущий отец ядерной химии.

Николай Немытов

Когда Нинту в ладоши хлопнет

Памяти Тура Хейердала последнего морехода

Но одиночек не берут на этот ковчег…

На этот ковчег…

И на этот ковчег…

Константин Арбенин «Только парами»

Жилы на руках вспыхнули перламутровым светом, вода забликовала, превращаясь в тонкий диск, повисший перед лицом. Я не заметил, как зачерпнул малька. В созданном зеркале получился живой указатель.

– Угораздило тебя, братец, – улыбнулся я, любуясь живым серебряным бликом. От этого маленького недоразумения напряжение последних часов немного отпустило.

Диск потемнел, колючие крошки звёзд усыпали его. Казалось, посреди ясного дня передо мной образовалась дыра в пространстве. Шагни, и космос окружит тебя, оставив позади светлый круг зеркала.

Самая яркая звезда приблизилась, стали видны планеты, вращающиеся вокруг неё. Малёк, подчиняясь велению пальцев, коснулся третьей планеты – Нинту – с большим спутником – Нанна – и, проплыв через космос, достиг восьмой планеты – Энки, словно связывая их между собой незримой эфирной нитью.

Я вздохнул, собираясь с мыслями, прикрыл глаза. Текст послания следовало бы записать раньше, но думалось, что перед самой катастрофой найдутся нужные слова. Теперь придётся импровизировать.

– Здравствуй, Итари! Как дела дружище? – Тонкая плёнка водяного зеркала покрылась кругами ряби, преображая голос в эфирные волны. – Когда сообщение дойдёт до далёкого Энки, Нинту уже «хлопнет в ладоши». Воды, зажатые между материковых плит, хлынут на волю… – Робаро вздохнул. – Как всё просто, правда? Не надо астероида, пришельцев или опасного опыта учёных. Природа сказала – пора! – и решила обновить очертания материков. Береговые народы ушли в глубь суши, поднялись в горы, залезли в пещеры… Сомневаюсь, что уцелеют все. Некоторые настолько упрямы, что до сих пор не верят в реальность надвигающегося бедствия.

Я тебе уже рассказывал: города Утопии разделились на сегменты и погрузились в Океан.

Что было, Итари! Настоящая паника! Никогда не думал, что редины так трусливы! – Он рассмеялся. – Советники визжали, как крысы на тонущем корабле. Ведь Утопия никогда не делала такого маневра, хотя разделение было предусмотрено строителями согласно Завету. Ты помнишь, что в нём сказано? Ты помнишь, как поступили наши предки, чтобы спастись? Редины забыли о Завете. Мы уподобились сухопутным народам. Стараемся больше строить, захватывая новые участки Океана, и вот, что из этого получилось.

Владыка приказал скинуть в море лишние пристройки, которые лишают города Утопии плавучести и маневренности. А это виллы и дворцы чиновников! Дошло до покушения на жизнь Владыки. Печально. Атлантис наотрез отказался подчиняться Совету. Не поверили. Теперь пытаются что-то предпринять… Итари, мне удалось убедить твоих близких перебраться к нам на Рапа-Нуи.

Да! Я переслал тебе записи с удивительными природными явлениями последних дней. Они убедили даже неверующих.

– Не ной, друг Итари!

Такого шторма Робаро не видел за всю свою жизнь. Ветер ломал ветви, сбивал с ног, крушил крыши. А море лишь покрылось «гусиной кожей». Не было огромных валов, не было шума прибоя. Ветер дул с небес, словно невидимая длань легла на плечи каждого человека, заставляя преклонить колени перед неизбежностью.

Рыба ушла в глубины до начала светопреставления. Животные подались в горы. Только люди с упорством разумных ещё уверяли себя пустыми словами, надеждами, не желая принимать правду, бросать дома и нажитое добро. Робаро спорил, уговаривал, доказывал, но получил град камней в ответ и проклятия в спину.

На следующий день буря улеглась. На рассвете облака у горизонта горели алым с золотом – первый признак сильного ветра. Однако произошло иное.

Горячая точка вспыхнула на границе стихий, стала расти, превращаясь в огненный круг светила, и алое сияние, заполнив небесный свод, отразилось в глади Океана. Люди сонно двигались по улицам, часто останавливались, подолгу рассматривая чудное явление. И никакого ветра. Робаро подумалось, что Энлиль – воздушное божество – тоже сел в камышовую лодку – дхони – и отправился в плавание по небесному океану, а ветра последовали за своим господином.

Тишина окутала мир. Даже мухи куда-то подевались. Океан гигантским зеркалом лежал в обрамлении берегов, отражая алые небеса. Одержимый фанатик, который ещё вчера кричал о гневе богов, сидел у кромки воды, с блаженной улыбкой уставившись в горизонт. Чтобы не нарушать его идиллии, Робаро отошёл в сторону. Время молитв прошло, пора выходить в море, пока само море не пришло к тебе.

Робаро осторожно спустил дхони на воду, толкнул её по глади. Храни меня, Всевышний! Редин прыгнул в лодку и подхватил весло. Вода у камышовых бортов стеклянно звенела. Робаро на мгновение замер. Обернуться? Зачем?

Он обернулся.

Несколько человек стояло на берегу: женщины, дети, старик-фанатик. Робаро встал. Горечь утраты подкатила к горлу. Для этого берегового племени, где он нашёл и потерял любовь, редин сделал всё, что мог. Обречённость, покорность судьбе успела поставить своё клеймо в их умах.

– Храни вас Всевышний! – крикнул он в полный голос и поднял весло к алеющим небесам.

Старик-фанатик медленно встал на ноги, ступил в полосу прибоя и помахал рукой. Радость озарила его лицо. Робаро поспешил отвернуться.

– Итари, друг мой! Я не вижу смысла прятаться от стихии. Такое событие! И что? Сидеть на дне океана или, ещё хуже, в пещере среди напуганных людей? Даже спасатели ушли в доки, представляешь? И это редины, которые живут согласно Завету! – негодование вновь охватило меня. – Да, наша цивилизация должна сберечь себя. Но чего мы будем стоить? Какой завет мы оставим потомкам?

Я взглянул на горизонт:

– Мало времени. Скоро начнётся. Я хочу, чтобы ты знал: я не собираюсь кому-то что-то доказывать. Я хочу это сделать – выйти в открытое море на тростниковой лодке. Ты единственный знаешь о моём намерении, и ты всё расскажешь отцу, если… Если что-то пойдёт иначе.

Не ной, друг мой! До встречи!

Примерно семь часов сообщение будет идти до Энки, минут пять Итари будет его читать, ещё минут десять потратит на ответную трансляцию на Нинту. Пока Робаро хватятся, пройдёт четырнадцать часов. Катастрофа будет в самом разгаре! К тому же никто не станет рисковать людьми ради одного безумца и собирать спасательную партию.

Малёк плеснулся, коснувшись изображения далёкого Энки на фоне звёзд.

– Ага! – Игра рыбки забавляла. – Теперь и ты знаешь мой секрет.

Пальцы с перламутровыми жилками собрались в пригоршню, превращая эфирное зеркало в обычную воду, рыбка заметалась в горячих ладонях.

– Ну, я думаю, секрет останется между нами. – Я бережно опустил малька в Океан. – Увидимся в новом мире! Не ной, братишка!

– Робаро! Чужак Робаро! Это ты там скачешь вокруг костра? Это ты изображаешь из себя шамана, дурак Робаро?

Лодка медленно двигалась по реке. Стоящий у рулевого весла Хамел орал во всё горло, размахивая кувшином вина.

– Чужак Робаро! Зачем ты осквернил нашу землю каменным идолом? Зачем ты пляшешь дьявольский танец? – не унимался горлопан.

Пирующие в лодке смеялись над каждым словом Хамела, девушки шептали ему на ухо шутки, от которых тот заливался хохотом. Только танцующий редин не замечал насмешек, отбивая ритм на маленьком барабане. Бронзовое тело лоснилось от пота, рыжие волосы, собранные в хвост на макушке, метались подобно языку горящего костра. Блики пламени освещали потное тело, отражались в синих глазах.

Хамел отпил вина, хотел вновь крикнуть что-то оскорбительное, но поперхнулся. Заминка привела его в бешенство.

– К берегу! – надрывая связки, просипел он. – Проучим нечестивца!

Компания с готовностью поддержала вожака, и лодка стала плавно поворачивать, повинуясь рулю.

Хамел ступил на землю первым, оглянулся, подобрал увесистый булыжник. Друзья присмирели, понимая, что сейчас произойдёт. Редин по-прежнему не обращал на них никакого внимания.

– Не надо, Хамел! – Арника коснулась руки вожака.

– Что?! Боишься за своего чужака? – усмехнулся Хамел и оттолкнул её. – Пошла прочь, сучья дочь!

Камень полетел в голову редина. Танцующий притопнул правой ногой и вдруг оказался в трёх шагах от того места, где только что стоял. Кто-то ахнул. Даже Хамел на секунду растерялся.

– Ах, ты ж, выродок акулий, – прошипел он сквозь зубы, поднимая с земли булыжник.

Однако редин не стал дожидаться броска. Он притопнул левой и словно растворился в воздухе. Песня на древнем языке понеслась над рекой.

– Не прячься, гадёныш! От меня не спрячешься! – ярился Хамел.

Ноги не слушались вожака. Хмель неожиданно ударил в голову, превратив окружающий мир в раскачивающуюся на волне лодку.

– Притащите ублюдка ко мне! – велел Хамел, едва держась на ногах.

Мир в его глазах совсем свихнулся, стал раскачиваться всё сильнее. Хамелу показалось, что и идол редина качнулся сначала влево, потом вправо. Парни из компании, которые бросились выполнять приказ вожака, остановились с открытыми ртами, а идол вновь качнулся и придвинулся к людям на два шага, сотрясая землю.

Шаг за шагом каменный истукан в два человеческих роста закружил вокруг костра, сотрясая землю в такт барабану. А танцор приплясывал рядом с ним, звонким голосом распевая… Заклинание? Видимо, да. Для компании окружающий мир вдруг сжался до размера освещённого костром пространства, ритм упруго ударил в уши, отозвался в желудке и заставил сердце биться по-новому. Дыхание дало сбой, но в следующее мгновение юношам и девушкам захотелось крикнуть, что было сил, хлопнуть в ладоши и запеть вместе с редином. Пульс здравомыслия забился в смущённых умах, теряя силу, а Робаро ужом крутился среди них, подталкивая ближе к костру, выкрикивая слова песни, смущая девушек возбуждённым естеством. От топота идола дрожала земля, и ноги сами пускались в пляс в тщетной попытке обрести твёрдую опору.

Внезапно мир распахнулся: глубина звёздного неба, тьма лесной чащи, блестящая лента реки и далёкий Океан. Танцующие разом ахнули, лица их озарились счастьем.

– Баробаро! – воскликнул редин.

– Баробаро! – отозвалась дюжина голосов.

– Дьявол! – завопил Хамел.

До этого момента он ошарашено наблюдал, как легко вся компания пускается в пляс следом за чужаком. Тело его готово было подчиниться ритму барабана, но Хамел держал себя в руках, терпя мучительные корчи: ноги дрожали от напряжения, чтобы не пуститься в пляс следом за олухами, руки сжались в кулаки, чтобы не ударить в ладоши, кадык постоянно дёргался, сглатывая слюну, чтобы не выкрикнуть бесовские слова.

– Дьявол!

Хамел схватил первого попавшегося танцора и толкнул его к лодке.

– Дьявол!

От его крика люди один за другим приходили в себя, останавливались, растерянно оглядываясь вокруг, на заплетающихся ногах брели прочь.

Только на редина вопли Хамела не действовали. Барабан грохотал бешеным ритмом, каменный истукан вертелся юлой, сотрясая землю.

Пришедшие в себя не сговариваясь бросились к лодке, опрокидывая Хамела.

– Эй, сучьи дети! Меня забыли! – завопил тот, пытаясь подняться на ноги.

За ним вернулись, подхватили под мышки, затащили в лодку. Вёсла дружно ударили по глади реки, оставив рыжего редина наедине с жутким идолом.

Он лежал обнажённый у потухшего костра, раскинув руки. Загорелая кожа посерела, на ресницах и волосах бисер росы. Каменный истукан стоял над ним угрюмым стражем, и Арнике стало страшно. Однако она смогла убедить себя, что с восходом солнца ночное колдовство пропало, идол не сможет двинуться с места, тем более причинить ей вред.

Девушка шла, чтобы сказать редину нечто… неприятное, но, увидев на берегу распростёртое тело, забыла обо всём.

– Робаро! Робаро, любимый!

Кожа редина обожгла горячую ладошку Арники снежным холодом.

– Робаро!

Он дышал, но едва-едва.

– Робаро… – Слеза скатилась по девичьей щеке.

Она растёрла его грудь дрожащими ладонями, и Робаро дёрнулся, ожил. Сильное тело изогнулось, редин с хрипом вдохнул воздух.

– Не бойся, – слабым голосом произнёс Робаро.

Кожа приобрела прежний цвет, лицо прояснилось. Редин поднялся и сел. Синие глаза с прежней радостью смотрели на возлюбленную.

– Не бойся, – повторил он, протягивая руку.

– Ты только что был мёртв. – Арника отступила на шаг, крепко прижимая к груди руки.

– Вовсе нет, – улыбнулся Робаро. – Просто део забирает много сил.

– Значит, это правда?

– Что правда?

– Ты общался с демонами.

– Ха-ха! Нет-нет! Део – древний танец мореходов, а не злое существо, приносящее беду. Мы танцуем, чтобы стать сильнее. Део помогает выдержать дальние переходы, сильные шторма, выжить в поединке с акулой.

– Новел сказал, что человек не может танцевать всю ночь.

– Да уж! Новелу с его брюхом будет тяжеловато.

– Не смей смеяться над первосвященником!

Он смолк: не следовало оскорблять её чувства. Арника – девочка набожная.

– Новел получил от Всевидящего скрижаль, – гневно сверкая глазами, продолжала она, – и он строит сундук, в котором спасёт всех нас.

– Я слышал, – кивнул Робаро.

Страницы: «« « ... 1819202122232425 » ... »»