Повторите, пожалуйста, марш Мендельсона (сборник) Борисова Ариадна

– Ты что – жадина? Стаж нашего с тобой общения десять лет! (Хотя десять мне исполнится только в сентябре.)

Я решил добиться папиного уважения. Пока он был в командировке, получал по математике сплошные пятерки. Починил протекший кран в ванной. Друзья бегали на каток – я катался на детской горке с Бэмби. Стыдно сказать – играл с ней в куклы. Проведай об этом Леха с Мишкой, померли бы со смеху. Я говорил папе мысленно: видишь, как стараюсь? Это все для тебя.

Он вернулся. Схватил Бэмби в охапку, похлопал меня по плечу. Бухгалтерша похвасталась моими достижениями.

– Артем обязан следить за техническими неполадками, – проговорил папа буднично. – Ведь он мужчина.

Ни слова похвалы за пятерки. Я не мог понять: это суровое мужское воспитание, или он больше не любит меня?..

Ночью я фантазировал о том, как стану ученым и изобрету сильнодействующие таблетки от алкоголизма и компьютерную флешку для человеческого мозга. С нее можно будет скачивать картинки, сохраненные в памяти. Я бы скачал день снегопада и смотрел по вечерам на маму.

На маму. Пушистую от одуванчиковых снежинок в свете желтых фонарей.

Одно из моих главных желаний теперь – чтобы снегопад замел за собой все мамины следы. Жаль, что память не блокируется. Непогасшие желтые фонари вспыхивают вновь и вновь. Неотключаемая опция.

Мне необходимо забыть маму. Когда меня выпустят из тюрьмы, я хочу жить с папой, тетей Надей и Бэмби. Только с ними, до конца своих дней.

Не помню, когда вопросы Бэмби переметнулись от папы ко мне.

Почему тень бегает только лежа? Почему говорят «сток сена», он же не течет? Почему у фей крылья, а у людей нет? Она начала повторять мои слова и повадки. Ходила за мной во дворе как привязанный к ноге щенок. Я сгорал от стыда.

…И я потерял Бэмби на детской площадке. Вернее, оставил там и заигрался с ребятами. А она потеряла меня. К ночи мы с папой чудом нашли ее под лестницей чужого подъезда.

Папа качал Бэмби на руках. Ресницы у нее слипались, лицо осунулось. Поднялась температура. Бэмби разматывала шаль, в которую ее завернул папа, и спрашивала, где я.

Вот я, вот. Ты меня нашла…

Бухгалтерша позвонила врачу. Он приехал, и пока осматривал Бэмби, папа в кухне дал мне болючий подзатыльник. Я стерпел молча. Если бы он взялся за ремень, я б и тогда смолчал. Безответственный человек, бросил мне папа и вышел. Я был уверен: теперь-то безответственного человека точно отправят к безответственной матери. Как я буду с ней жить? Как вообще буду жить, если Бэмби умрет? Я вдруг подумал, что живу без мамы – и ничего, а без папы и Бэмби – не смогу. И даже без Надежды Антоновны. Но умолять папу оставить меня дома я бы не стал.

Папа на время перенес Бэмби в другую спальню и зашел ко мне. Лицо у него было виноватым, он прятал глаза.

– Извини, Артем, я погорячился.

Мы долго сидели рядом просто так и смотрели в ночное окно. За стеклом первыми сосульками на ветках стыл март. Наконец папа кашлянул. Он всегда покашливает, когда собирается сказать что-то серьезное.

– Мне бы хотелось, чтоб ты понял: я люблю тебя и никогда не перестану любить. Ты мой сын. А с сыновей, Артем, у отцов больший спрос. Не забывай тех, кому ты нужен. Ни во дворе, нигде. Люди, которым ты нужен, верят, что они тебе тоже нужны. Пожалуйста, помни – они тебе верят.

Я услышал совсем не то, что предполагал услышать.

Бэмби сильно простыла, но, к счастью, не умерла. За время ее болезни я нарисовал множество фей и принцесс – ими можно было оклеить всю нашу комнату. Мы бесконечное число раз играли в «кони-огони». Опасаясь отбить Бэмби ладошки, я приговаривал: «Кони, огони, побереги ладони…» и «отмирал» первым, чтобы не она получила шишку в лоб.

Своей старой зубной щеткой Бэмби чистила Мысонку зубы. Он «лечил» Бэмби своими теплыми боками и песнями. Я гордился, что у нас такой чуткий кот. Мой четвертый пункт из списка «Что мне не нравится» отпал сам собой. Затем отпали все, кроме первого. Так же, как мысленная «Бухгалтерша». Надежда Антоновна не напрашивалась мне в мамы, но была внимательна и добра. Она действительно оказалась такой, какой виделась, – хорошей. Я случайно назвал ее тетей Надей и быстро привык. Бэмби к тому времени привыкла звать моего отца папой.

Я стал ловить себя на том, что мне нравятся спокойные отношения папы и тети Нади. Они еще ни разу не поругались и даже не говорили на повышенных тонах. Я думал – наверное, папа устал от мамы. От ее подруг, ее джина, криков и слез, потому и выбрал такую тихую вторую жену. А потом догадался – папа любит тетю Надю. Подтверждение этому я видел каждый день, и никакой эксперимент тут был ни при чем.

Я затемняю на рисунке мамины волосы. Глаза делаю больше и чернее, как у тети Нади. Пусть от мамы ничего не останется.

За спиной феи вырастают разноцветные крылья. Она должна получиться самой красивой. Бэмби будет в восторге.

Щетка села напротив и тоже рисует. Принцессу, что ли? Прямо как девочка.

Девочки любят рисовать фей и принцесс. Или чтобы им рисовали. Мальчишки рисуют машины, самолеты и танки. Всякую технику. А все маленькие дети, мальчики и девочки, рисуют дома.

– Дом хоть старый, но крепкий, – сказала папе тетя Надя. – Подремонтировать – и выйдет отличная дача. Мы бы пожили там втроем, пока у меня отпуск, а ты в разъездах.

В рабочем графике папы было на все лето запланировано строительство какого-то важного комбината в области.

– Не опасно без меня? – усомнился он.

Тетя Надя рассмеялась:

– Ну что ты, Игорь! Никакой опасности. Я же после того, как мамы не стало, у бабушки год жила, всех знаю. В деревне детям раздолье, скучать некогда. Лес рядом, за двором есть небольшое озеро. Овощи бы посадили, занялись садом, если сохранился.

Мне сделалось не по себе. Я почти забыл Анфисину страшилку, а тут она всплыла в памяти во всех красках, именах и событиях… Я сжал кулаки. Трус! Кого испугался – Огра? Его не существует, я его сам придумал из частей двух отвратительных типов, и пусть только он посмеет явиться! Я сумею за себя постоять.

В ту ночь я нарочно спал с высунутой из-под одеяла ногой, и никто ее не тронул.

…Вначале мы отправились в деревню с папой. Около часа ехали на электричке, потом минут двадцать шли по лесной дороге. По словам тети Нади, на опушках с краю просеки бабушка уже к середине лета набирала полную корзину рыжиков и маслят.

Дорога вывела к домам, окутанным зеленью. Изредка в них краешками взблескивали окна, будто подсматривали за нами. В руках у тети Нади были сумка и пакет, папа нес ящик с инструментами, топоры и пилу, завернутые в мешок, я – рюкзак за плечами, а Бэмби несла себя. Судя по вывескам, мы прошли школу, детский сад и Дом культуры. Подошли к магазину. Наверное, мы с Бэмби будем бегать сюда за хлебом.

У крыльца магазина на перевернутых ящиках сидели три старушки в платочках. Продавали молоко в пластиковых бутылках из-под газировки, огурцы, редиску и лук.

– Это чьи будете? – окликнула одна старушка и подслеповато прищурилась: – Ой, не Зинаиды ли Анатольевны внучка?

– Ее, ее внучка, – радостно закивала тетя Надя. – Добрый день!

– Частенько поминаем твою бабушку, хорошим человеком была Зинаида Анатольевна… А вы, поди, хату проведать приехали?

– Да, хотим лето здесь пожить.

Старушки с любопытством оглядывали нас всех, особенно папу.

– А то молочка деткам возьмите. Натуральное молочко, не порошковое. С коровки моей.

Мы купили у разговорчивой старушки бутылку молока, пару длинных огурцов и пучок зеленого лука.

– Видишь, помнят меня, – повернулась к папе довольная тетя Надя.

Ряд длинной улицы терялся где-то у леса. Бэмби отставала, я потащил ее за руку. Вдруг из-за чьей-то калитки высунулся веснушчатый мальчишка и проверещал тонким голосом:

– Говнюки городские!

Я сделал вид, что не услышал. Бэмби оглянулась и угодила ногой в коровью лепеху. На дороге полно было таких «мин», засохших и свежих. Мы свернули на обочину, и я вытер сандалию Бэмби травой.

– Не плачь, – сказал я ей. – Он трус. Дразнятся только трусы. Попробовал бы выйти, я б ему сразу по шее настучал.

Веснушчатый за калиткой заливался визгливым смехом. Я подумал, что в магазин буду ходить один, а то кто их знает, этих деревенских говнюков.

Дорога к последним, заброшенным домишкам в ряду заросла кустами и бурьяном. Мы до них не дошли, остановились у ворот низенького дома с волнистой серой крышей. Только она и выглядывала из густого палисадника.

Ставни на окнах были крест-накрест забиты досками. Штукатурка стен кое-где осыпалась. На ступенях крыльца валялись упавшие с козырька куски шифера. «Сад», по колено в траве, оказался четырьмя хилыми деревцами. Остальные засохли. С теплицы на задворках возле озера помахивали, шурша на ветру, остатки огородной пленки.

Не сумев отомкнуть замок, папа просто выдрал ржавые петли. Мы вошли в узкие сенцы, и тетя Надя открыла незапертую дверь.

В доме не было перегородок для спален и кухни. Он состоял из одной комнаты с печкой, не считая вещей. Слегка попахивало мышами. Сквозь мутные окна лился сказочный свет. Над щелястыми половицами танцевали пылинки. Пыль лежала на темной клеенке стола как пепел. Я написал по пыли пальцем: «Привет, это мы». Тетя Надя тоже здоровалась с бабушкиным домом. Обрывая паучьи сети, гладила буфетную полку, деревянные «локти» дивана, поверхность комода в чешуйках треснувшего лака. Радовалась, что целы стекла в окнах и печь. Папа сказал – в окна видно, что поживиться тут нечем, а бомжи поленились подселиться – далековато до деревенского центра.

Поручив мне наколоть дров, папа принес воды из озера и стал проверять печные ходы, тетя Надя с Бэмби вытирали пыль и труху. Я нашел несколько сухих поленьев. Боялся не смочь разрубить, никогда же еще этого не делал, но смог. Это было здорово – настоящий мужчинский труд. Вокруг на деревьях звонко щебетали птицы. В ветвях скрывались гнезда с птенцами. Я надеялся, что Мысонку хватит охоты на мышей…

Папа затопил печь «моими» дровами. Веселый огонь забился в печную дверцу, и вкусно запахло дымком. За обедом мы мечтали, что когда-нибудь папа перестроит старый дом, возведет мансарду и засыплет песком камышовый берег озера. Если удастся прочистить озеро, у нас будет собственный пляж. Но до этого папе надо купить не очень дорогую машину с вместительным багажником.

Тетя Надя пошла с Бэмби на могилку к бабушке, а мы с папой надели брезентовые рукавицы и принялись прореживать палисадник. Я вырвал все сорняки, папа срезал верхние побеги кустов и спилил ветки деревьев, которые загораживали вид на дорогу из окон. Мы так заработались, что едва не опоздали на последнюю электричку.

Позже папа в выходные несколько раз выбирался в деревню с дядей Ваней на его машине. Они подремонтировали дом, провели новое электричество и повесили над крыльцом фонарь. А когда папа уехал на строительство комбината, дядя Григорий перевез нас на подготовленную дачу в своей «Тойоте» с кое-какими вещами и продуктами.

Щетка, оказывается, рисовала не принцессу, а куклу. Кукла была красивая, но с недобрыми почему-то глазами. Ну, может, нечаянно так получилось.

Мы похвалили рисунки друг друга, как петух и кукушка, и посмеялись. Щетка сказала, что отец подарил дорогую фарфоровую куклу по имени Сильвия ее старшей сестре Юле. Давно-давно, еще до рождения самой Щетки. Отца она не помнит, он бросил семью… А говорила, что ходит к отцу обедать! Врунья.

Щетка поняла и усмехнулась:

– Настоящим отцом стал мне другой человек. Из-за этой Сильвии он к нам и пришел. Кукла… она была ужасом моего детства.

Я замер.

Ужас детства?.. Словно холодом повеяло, а руки почему-то вспотели.

– Мама много работала. – Щетка начала подрисовывать кукле бант. – Мы с сестрой сидели по вечерам одни. Юля была серьезной девочкой, считала себя взрослой, а меня маленькой. Мне тогда исполнилось пять лет, как вашей Марише. Юле шел двенадцатый год, она воспитывала меня без мамы и ходила со мной в магазин за хлебом и молоком. Но зимой я часто болела, и в морозы Юля оставляла меня дома. Усаживала Сильвию лицом ко мне и приказывала: «Сиди, Валюшка, и не двигайся! А ты, Сильвия, следи за этой шалуньей. Станет что-нибудь вытворять – пощекочи ее, я разрешаю». До этого я в ожидании сестры залезла раз на подоконник, замерзла и простыла, вот она и придумала, как обезопасить меня такой «игрой» от моих же проделок.

Щетка раскрашивает бант розовым карандашом.

– Вы боялись щекотки?

– Я боялась Сильвии. Боялась и ненавидела. Мечтала изрубить ее на куски, сжечь и рассеять пепел с балкона. А сама глаз с нее не спускала. И она таращила на меня свои стеклянные гляделки. На вид они были абсолютно живые и человечьи, но злобные, как у ведьмы, с «настоящими» волосяными ресницами. Красный рот сложен сердечком, в середине чуть-чуть приоткрывались мышиные зубки… Сильвия так и ждала, что я ослушаюсь приказа. Сколько времени ходила сестра в магазин, столько Сильвия и стрекотала мне одни и те же слова. Тр-р-р-р, тр-р-р-р, ж-ж-ж-ж – будто заведенная механическая игрушка.

Перевариваю услышанное. Мы поменялись ролями, теперь я задаю Щетке вопросы:

– Вы разобрали, что она вам стрекотала?

– О да! Она обещала, что когда-нибудь защекочет меня до смерти.

Этого не может быть. Я не верю:

– Правда?

– Нет, Артем, – улыбается Щетка, – конечно, нет. Кукла вовсе не стрекотала и не жужжала, в ней и механизма никакого не было. Мне чудилось так от страха. До прихода сестры я даже пальцем не смела шевельнуть. Однажды, когда Юля задержалась в очереди, я свалилась со стульчика без сознания. Сестра пришла и перепугалась. Я очнулась уже, но смотрела в одну точку и перестала разговаривать. Она поняла, что переборщила с «воспитанием», и сильно плакала. Рассказала все маме. Мама куда-то унесла Сильвию, больше я никогда ее не видела. Но запомнила на всю жизнь. Закрою глаза – и вот она, сидит передо мной. Смотрит. Бр-р!..

– Вы до сих пор ее боитесь?!

– Не боюсь, – опять улыбается она, но как-то загадочно. И, улыбаясь, рвет рисунок на части.

– Зачем?!

– Я всегда рисую Сильвию, когда мне становится трудно. Я рисую ее по памяти, потом рву лист, и сразу становится легче. Меня научил этому очень хороший врач.

– Разве вам сейчас трудно?

Щетка вздыхает:

– Есть такое. Я не могу разговорить тебя. Поэтому и помочь тебе не могу.

– Не надо меня «разговаривать», – бурчу я, – и помогать мне не надо. Все равно не сможете.

– Этот врач, кстати, и стал моим отцом, – совсем некстати сообщает она. – Лечил меня, лечил, и влюбился в мою маму. Они прожили вместе счастливую жизнь. Но мама ушла…

Я собирался заканчивать опасные тары-бары с опасными вопросами и не стерпел:

– Куда?

– Так, Артем, говорят, когда человек умирает, – говорит Щетка, сгребая со стола в пакетик бумажную кучку.

– Ваш врач… э-э, отец… он гипнотизер?

– Он психотерапевт. Я и сама выбрала эту профессию.

– Психотерапевты лечат психов?

– Психов, вернее душевнобольных людей, лечат психиатры.

– А вы кого лечите?

– Я пытаюсь помочь обычным людям, у которых случаются большие неприятности, связанные с разными психическими состояниями. Например, с состоянием аффекта.

– Состояние аффекта… это что?

Ее взгляд скользит мимо меня.

– Ну вот, допустим, человек внезапно столкнулся с чем-то, что ужасно его возмутило или испугало. В нем сейчас же собираются горячие чувства и эмоции. Они пока только искрят, но стоит ситуации усугубиться, эмоции вспыхивают сильнее. И психика человека может не выдержать, дать сбой. Это и есть состояние аффекта. Оно вызывает кратковременное помрачение рассудка. В таком состоянии человек либо почти не способен управлять собой, либо никак не способен.

– Он как будто видит кино?

Щетка взглядывает на меня, сдвинув брови, и задумывается:

– Человек с сильным воображением, возможно, и видит… Возможно, он начинает воспринимать окружающее фотографически. Но даже человек, наделенный способностью «кинохроники» собственных реактивных состояний, вряд ли осознает свои действия. Пленка памяти неизбежно засвечивается, и он забывает, что видел.

– А если человек видел, помнит и просто не хочет ничего рассказывать?

– Тогда очень жаль такого человека. Если он будет держать гнетущие мысли в себе и не освободится от них, его психика рано или поздно действительно расстроится.

– И он станет психом… то есть сойдет с ума?

– Скорее всего.

Щетка завязывает узелком пакетик с «трудными» бумажками и выбрасывает его в урну.

Я рисую рамку из цветов на портрете феи для Бэмби.

Хуже того, что со мной случилось, случиться уже не может. Слабое утешение, но другого у меня нет. Интересно, изобретены ли на свете такие лекарства, которые успокаивают гнетущие мысли и не дают человеку сойти с ума?

Я сомневаюсь, что психотерапевты выписывают лекарства. Кажется, они только разговаривают с пациентами. Какое-то странное говорильное лечение.

– Валентина Александровна, вы умеете разговаривать глазами?

– Не пробовала.

– А читать мысли?

– Очень редко.

Смотрю ей в глаза:

– А попробуйте угадать, какое я дал вам прозвище. Только, чур, не обижаться, если угадаете.

Она улыбается (немножко кривовато). Проводит ладонью по ёжиковой голове и вытягивает из вороха бумаг лист, на котором я нарисовал щетку для обуви:

– Это?

Глаза Мысонка горели охотничьим огнем. Кот обнюхивал углы и терся боками о ножки мебели. Дом пришелся ему по душе. Папа с дядей Ваней прямо-таки теремок из избушки сделали. Подштукатурили, подкрасили. С побеленной печкой стало светлее, на столе сияла новенькая скатерть в подсолнухах. Тете Наде осталось повесить занавески.

День выдался душный. Сильные запахи трав поднялись и стояли в дрожащем зное словно невидимый рой. Я снес к дровянику чурбаны, какие нашлись, и все их переколол. Натаскал воды из озера в железные бочки, вскопал грядки для укропа и лука. Пот катил с меня жарким дождем. Я раз двадцать ополаскивался с мостков.

На озеро было больно смотреть. Оно полыхало слепящим пламенем. На волнах переливались и вспыхивали огненные блики, будто солнце покрошило в воду свои лучи. Но блики горели сверху, а под ними темнела неизвестная глубина. Я подумал, что там, должно быть, плавают рыбы. Может, большие окуни и щуки водятся на самом дне. Я мечтал порыбачить с папой, когда он приедет.

Небо к вечеру стало сизым и красным по краю, как раскаленный металл. Тетя Надя сказала, что ночью будет гроза. На улице быстро сгустилась темень. Без привычных городских окон напротив и неоновых реклам было жутковато. Я зажег уличный фонарь. Во дворе повеселело, но свет упирался в ворота и таял во мгле. Чудилось, что мы остались на маленьком светлом островке одни во всем мире.

Мы поужинали сосисками, и сморенная жарой Бэмби уснула на диване. Нарядные занавески не шевелились в распахнутых окнах. Дремлющий воздух за ними был как парное молоко, ни намека на ветер. Птичий щебет затих. В сонной тишине Мысонок азартно постукивал хвостом, предвкушая ночную охоту.

Скоропортящиеся продукты могли скиснуть без холодильника, и тетя Надя вспомнила:

– Бабушка всегда в подполье еду хранила.

А я и не знал, что в доме есть подполье. На месте кольца виднелись затертые дырочки, папа почему-то не приколотил новое кольцо. Тетя Надя принесла топор из сенцев и, зацепив острием плотно прилегающую к полу крышку, открыла ее с трех попыток. В лицо мне дыхнул прохладный воздух погреба – немного затхлый, грибной и осенний. Вот как пахнет внутри земля.

В подполье вела лестница, сбитая из крепких плах, даже с перилами. Мысонок сунулся за мной, но тетя Надя его придержала:

– Ишь какой! Дома лови мышей.

Я смахнул упавшую на лоб паутину и огляделся, втянув голову в плечи: как бы на меня впрямь не посыпались мышата. Но мышьих гнезд я не увидел. Подполье было устлано досками, с левой стороны его делила надвое загородка для картошки, с правой стоял деревянный короб с крышкой. Туда я и сложил нашу провизию.

Рокот приближающегося автомобиля послышался из окон, когда я собирался вылезти из подполья. Мысонок выгнул спинку и заурчал. Дыхание его завелось, как будильник. Кот нервничал, будто чуя что-то недоброе.

– Это к нам, – прошептала тетя Надя, – дальше дороги нет.

Я подумал – может, снова приехал дядя Григорий или дядя Ваня решил проверить, как мы тут устроились.

Тетя Надя, видимо, думала иначе. Лицо ее побелело, глаза сверкнули тревогой:

– Стой здесь!

Я остановился на верхних ступенях. Столкнув топор на приступку, откуда начиналась лестница, тетя Надя метнулась к дивану. Жаль, что папа не посчитал нужным завести собаку, поверив, что никакой опасности нет, ведь тетя Надя знала деревенских людей. Но они бы в крайнем случае пришли пешком. А машина ехала из города. Ночью. К нам.

Страх расплылся в воздухе точно кисель, стало трудно дышать. Казалось, кошмарные огры с наручниками и кляпами подкрадываются к дому.

Тетя Надя кинула вниз две подушки и передала мне завернутую в одеяло Бэмби:

– Уложи Маришу, постарайся не разбудить.

Я спустился с Бэмби на руках и поместил ее на коробе. Взмыл на лестницу. Вся суета не заняла и пятнадцати секунд.

Кто-то хлопнул дверцей машины.

– Сиди тихо, Артем, – свесилась надо мной тетя Надя. – Заткни уши и молчи. Молчи, что бы ни случилось!

Лязгнул железный засов калитки. Она скрипнула.

Крышка подполья закрылась. Мы со спящей Бэмби очутились в темноте, как заживо погребенные в склепе. Правда, тонкие лучи электрического света все-таки проникали сюда сквозь щели и трещины в половицах.

Я поднялся по ступеням выше и прильнул ухом к расширенной щели крышки: как раз грохнула дверь сенцев.

– Кто там? – спросила тетя Надя.

– Дед пихто! – весело ответил хрипловатый мужской голос. – Открывай, хозяйка, дядя Сеня за пацаном пришел!

…и я понял, что это значит, когда говорят «Душа ушла в пятки». Дверь мягко отворилась на смазанных петлях…

Мои ступни вмиг окоченели, и на лбу выступил холодный пот. Сердце вспухло и затрепетало. Я почти не дышал, но, кроме громкого сердечного стука, слышал все. Далекий собачий лай, мыший писк в норке под досками картофельного закута, колебание листьев и комариный звон за окном, взволнованное тарахтение «моторчика» в груди Мысонка и множество-множество других звуков. А главное – тяжелые шаги переступившего порог мужчины и щелканье жевательной резинки на его зубах. Вслед за тем в моих глазах посветлело, словно в подполье загорелись свечи.

Такое бывает во сне. Я пытался проснуться и не просыпался. Потому что это был не сон. Мне снова сделалось жарко.

– Где Артем?

– Я увезла детей на лето к своей матери.

– Куда увезла?

– Мама живет в другом городе.

Спокойный голос тети Нади резанул меня по сердцу. Я же знал, что ее мать умерла.

– Ты его спрятала!

Человек протопал за печку. Шагнул дальше. Клацнули дверцы шкафа, громыхнула крышка сундука. Послышался шорох занавесок… шаг… два… еще два… Человек встал над моей головой! От силы два с половиной сантиметра отделяли мой затылок от подошв его обуви. Я совсем перестал дышать и впервые в жизни подумал о Боге. О Господи, думал я, спасибо, что папа не прибил кольцо к крышке подполья! Спасибо, Господи, что тетя Надя не успела расстелить мою раскладушку! Всей покрывшейся мурашками кожей я ощущал над собой присутствие человека, которого боялся как никого на свете.

Я оглянулся на Бэмби. Она спала. Безмятежно и бесшумно, без малейшего сапа. Наверное, видела хорошие сны. Она не знала о существовании на земле огров и приходе одного из них в наш дом… И тут к моему обостренному слуху и зрению добавилось обоняние.

Я унюхал запах жвачки.

Ее аромат.

Со вкусом груши.

И отдушкой омерзительной слюны.

С тошнотворным перегаром табачной слюны.

Несмотря на ужас и гадливость, мгновенно подключилось воображение. Перед глазами замаячил желтый, сочный, светящийся от спелости плод, напитанный человеческой жидкостью. Десятки плодов. Страшный сад страшных плодов… Разве так бывает? Разве с людьми случаются настолько невероятные совпадения? Так действительно бывает?!

Так и было.

Желудок дернулся и сжался от спазма. Видение исчезло. К горлу взлетела кашица недавнего ужина. Полупереваренные сосиски. Я сглотнул их. Я сумел беззвучно протолкнуть кислую кашицу обратно в живот. Усилие, равное, должно быть, поднятию гантелей весом в полста кило.

Никогда не буду есть сосиски.

В моей психике началось состояние аффекта. Щетка… вернее, Валентина Александровна правильно все объяснила.

Огр отошел и плюхнулся на табурет. Крепления табуретных ножек заскрежетали. Я вцепился в рукоять топора на приступке и еле выровнял вдохи и выдохи. Легкие чуть не лопнули от напряжения.

– В окно детей выкинула? Гляди, промокнут, гроза собирается.

– Я здесь одна. – Тетя Надя помешкала. – Но Игорь скоро приедет. Жду его с минуты на минуту.

Он рассмеялся:

– Электрички четыре часа назад отъездили. Неужто Игорек все еще колесит на своей развалюхе? Или новую машину купил? «Бугатти», «Феррари», калину-малину? – Голос его повысился. – Черта с два! Нет у него таких денег! И в городе его нет! Не ври мне, поняла?!

– Но я…

– Ты врешь, – проговорил он сдержаннее. – Игорек в длительной командировке. Таисия с подружками созванивалась, рассказали ей все. Несложно было разведать, что ее бывший зашибает нынче деньгу на строительстве комбинатов. А дачный адресок твои же коллеги по телефону подсказали… Чего вскинулась? Ай-ай, грешно думать о людях дурное! Люди кое-как название деревни вспомнили, чтоб хорошие знакомые навестили тебя по-приятельски. Вот я и приехал с визитом издалека. Решил сделать подарок Таисии – привезти ей ребенка на лето. Родная мать, имеет законное право пообщаться с сыном, а Игорек пусть вспомнит, как выступал против меня на суде… Я ничего не прощаю.

– А если бы… мальчик не захотел… с вами поехать? – с заминками спросила тетя Надя.

Под увесистым телом снова затрещали ножки табурета.

– Мал еще хотеть, не хотеть. И не твоего ума это дело. Артемка мне племяш, сын моей любимой сестры, а тебе никто. Он и своему, так сказать, папаше никто. Игорек Таисию с ребенком взял. Привычка у него такая – с детьми баб в жены брать, хе-хе. Со своими-то аут, ты в курсе?

Пауза наполнилась табачно-грушевым дыханием. Я закрыл глаза.

Я не верил. Ни одному слову. Этого лгуна. Самого Поганого Из Всех Поганых Огров и Лгунов.

– Ну, прекрати кукситься! Грозы боишься? Все женщины почему-то боятся грозы. – (Я так и представил розового червя, извивающегося в гнусной усмешке.) – А налей-ка кофейку. Найдется? Раз некуда торопиться, я, пожалуй, перекантуюсь здесь до утра. Полтысячи кэмэ гнать – это тебе не хухры. Да еще досюда из города.

Брякнул снятый с плитки чайник. Дзинькнула чашка, забулькала вода. Громко прошуршала бумага – Огр высыпал печенье из пачки на стол. Со смачным харканьем выплюнул на пол комочек жвачки. Она упала недалеко от крышки подполья. Запах слюны и груши умножился, терзая мой желудок. Я задышал ртом.

– Надеждой тебя зовут? Надеждой? Четкое имя. В общем, Надежда, не переживай. Как говорится, надейся и жди. Отдохнем, поболтаем… а-ха-ха-ха!

Сквозь щели по моей голове замолотил мерзкий хохот. Так хохотали гиены в программе «Animal Planet». Отсмеявшись, Огр зазвякал ложкой. Он в самом деле не торопился. Звуки его движений – шарканье подошв под столом, всплеск и хлюпающее всасывание кофе, клекот глотков – были несуетливы. Кажется, нам с Бэмби придется торчать в «склепе» до утра…

Я чуть не закричал от неожиданности! Тети-Надин телефон прозвенел словно над самым ухом. Звонил папа… конечно, папа! Кто еще мог позвонить, беспокоясь о нас? Ко мне на мгновение вернулась надежда. Надежда действительно прекрасное имя!

…Когда каменным каблуком плющат мобильный телефон, он хрустит так, будто кому-то разом сломали все пальцы на руках и ногах.

Щелкнула зажигалка. В щели втекли струйки сигаретного дыма, поплыли надо мной как призраки. Мысонок… Ему не нравился табачный дым! Кот протяжно мяукнул.

– Кошка! Кс-кс-кс. На печенюшку. Иди ко мне.

– Это кот, – пролепетала тетя Надя.

Под ворот моей рубашки скользнула липкая змея. Поползла, приклеивая рубашку к взмокшей спине. Как я, дурак, мог оставить кота! Цокотнули о пол коготки.

Человек погладит Мысонка. Погладит – и отпустит… Бывает, что даже очень плохие люди любят котов… Только бы Мысонок не распустил когти. Я хотел посмотреть, вертел голову под щелью так и этак, но видел над собой только беленый потолок и сидящую на нем муху. И всё.

– Ар-р-р-р-р-р-ртем! – позвал Мысонок.

В моих глазах полыхнули блики – те, что я видел днем на озере. Выскочить? Сказать – я согласен ехать с вами, я на все согласен, только не трогайте Мысонка?..

– Это кот Артема, – сдавленный голос тети Нади был еле слышен. – Мальчик любит его.

– Тогда возьмем кота с собой…

– Огр-р-р, – на низких тонах зарычал Мысонок. – Огр-р-р! Огр-р-р-р-р!

Я стиснул зубы. Хотелось набить рот чем угодно, хоть землей. Мне бы сейчас пригодился кляп. Я изо всех сил сдавил в горле крик, вздувшийся как пузырь…

И крик раздался! Визгливый, будто женский. Но кричала не тетя Надя. Не я. Орал и жутко матерился Огр. Мысонок укусил его. Наверное, не один раз, и больно оцарапал.

А потом заплакала тетя Надя.

– Убийца! – крикнула она, и что-то деревянное глухо стукнулось о стену. Следом с грохотом опрокинулся табурет. Легкую дробь тапочек заглушил треск раздираемой ткани. По полу градом застучали пуговицы… и дом содрогнулся в раскатах грома. Взвыл, засвистел ветер, загремели железные листы на дровянике. Задребезжали стекла окон. Грянула гроза.

Передо мной плясали осколки разбитых картинок. Как в калейдоскопе. Но они не складывались в узор. Им мешали блики. Тысячи озерных бликов вспыхивали вокруг. Я перестал различать, откуда доносится шум – рев, гром, обрывки рычащих слов, – из дома или извне. Я перестал понимать, кто я и что делаю в этом странном месте. Земляные стены ощутимо кренились. Лестница тряслась под ногами. Зыбкий мир сдвинулся и стал куда-то съезжать вместе с приступкой, на которой моя рука сжимала топорище.

Я пришел в себя от дикого вопля (не ручаюсь, что не сам завопил). Все чувства загорелись во мне живьем, и в глазах взорвался ослепительный свет.

Вот тогда-то и появился он.

Питер.

Для изображения бликов нужна акварель, а не карандаши. Люди увидят в картине озеро в солнечный день и больше ничего. Валентина Александровна тоже видит озеро в бликах.