Повторите, пожалуйста, марш Мендельсона (сборник) Борисова Ариадна

– Ты читала у Фрейда о перверсиях? С чего это, интересно, на тебя, скромницу нашу, напал приступ эксгибиционизма?

Не уточнила когда и где. Знала, что «больной» случай лежит поверх всей памяти подруги.

Не веря Наташиному ножу в спину, Леля чуть не задохнулась от обиды:

– Экс… гибиционизма? Я правильно услышала?

– Ну да, – струхнула Наташа. – Нудизма то есть…

– Думаешь, я там еще что-то кроме груди показывала?! – закричала Леля с мгновенными слезами. – Вы все так думаете? Мне что – повеситься надо было сразу? Или сейчас повеситься?! А… плевать! Меня тошнит от вас и от вашего озабоченного Фрейда!

Хлопнула дверью, аж штукатурка на площадке посыпалась. Потом Наташа позвонила, голос был кротости голубиной:

– Прости… я не хотела…

Помирились.

Елена давно провела свой психоанализ и знала, откуда растут ноги ее страха. Он возник в детстве, во время невольного погружения маленькой Лели в трудно управляемую стихию. Это была всего лишь очередь за колбасой – в некотором роде образчик поведения общества и вожделенный продукт, ставшие притчей в постсоветских языцех.

Открытие издержек социального времени крайне редко способно вызвать нарушение в детской психике. Но и тогда, когда соприкосновение ребенка с грубой средой ранит его, любовь и терпение способны уничтожить причины травмы. А случается, что даже небольшое, на взгляд взрослых, происшествие поражает доверчивую душу скрытым недугом, с которым человеку приходится бороться всю жизнь. Не везет единицам. Елене не повезло.

…Папа развернул бумажный пакет и гордо произнес мычащее слово:

– Мутоновая!

Мама с бабушкой восторженно ахнули. Розовая шубка была чудо как хороша. Шестилетняя Леля погладила рукав: он ластился под ладонью будто теплый котенок.

– Что такое «мутоновая»?

– Значит, из настоящего меха, – смущенно ответила мама.

– Бывает ненастоящий?

– Бывает, – пришел на помощь папа. – Из ниток.

– А настоящий из чего?

– Ну ладно, я пошла, – громко сказала бабушка. Жила она отдельно, ходила только присматривать за внучкой.

Пока мама провожала бабушку к автобусной остановке, Леля гуляла во дворе в новой шубке. Собралась было взойти на горку, когда подоспела мама, схватила за руку, и они помчались в гастроном.

– Колбасу выбросили, – пояснила на бегу мама.

Леля вообразила гору выброшенной колбасы, которой они набьют полную сумку и пойдут домой, но все оказалось по-другому.

В магазине скучились сто людей или даже тысяча. Взрослые люди рвались к прилавку, ссорились и толкали друг друга, как драчливые мальчишки. От толпы исходил нехороший густой запах. Так пахло в зоопарке, Леля помнила. Душные животы и спины сдавили ее со всех сторон, оторвали от маминой руки и запихали в угол.

– Стой там! – закричала мама и, кажется, еще что-то крикнула, Леля недослышала.

Кто-то дохнул на нее луковым салатом:

– Дают, уже дают!

Перекрывая нарастающий шум, продавщица рявкнула:

– Палка на одного!

Не успела Леля удивиться, зачем людям палки – драться, что ли? – как события понеслись с бешеной скоростью. Очередь взревела на разные голоса, зажевала девочку внутрь и притиснула к большому пузу в пальто с колючим ворсом. Ворс натирал ей щеку. Вдруг над пузом кто-то взвыл:

– Рожу сейча-ас… Люди-и, рожаю-у-у!

Человеческое месиво снова быстро задвигалось, поволокло Лелю по меховым и драповым кишкам. Страшная мускулистая сила больно, с хрустом в косточках, закрутила ее и, довертев до выхода, выплюнула в одном платье на улицу. Следом вылетели и упали на грязные ступени розовая шубка и шапка.

Хотелось броситься к дверям, пинать их, бить кулаком и ругаться плохими словами. Сидя на снегу у лестницы, Леля цепенела в ужасе от крамольных мыслей и отказывалась понимать, что происходит. Перед глазами тряслась вставшая дыбом дорога, качалась улица, валились деревья. Незнакомый женский голос истерично выкликал:

– Лелечка, ты где? Леля-а-а-а!

Голос был чужим, но заставил ее очнуться. Она подобрала шубку и заковыляла прочь.

У Лелиного слуха была хорошая память. Голоса с их интонационными особенностями отпечатывались как на магнитной ленте. После выяснилось, что звала Лелю все-таки мама, и дочь поняла, что значит кричать не своим голосом. Мама скоро прибежала домой. От великого облегчения не стала ругать ее за самовольный уход из магазина. И за потоптанную шубку с оторванными пуговицами Леле не попало.

Папа неодобрительно высказался о какой-то стране, помог маме почистить испачканный шубкин мех и спокойно уткнулся в газету. Ничего же смертельного не произошло. Просто дочь потеряла в очереди маму, мама потеряла очередь и розовая шубка утратила свой шелковый блеск. Зато, пусть без колбасы, все остались в относительной целости и сохранности.

Леля узнала много нового о колбасе. «Палкой» продавщица, оказывается, назвала батон вареной колбасы. Докторскую делали для всех, не только для врачей. Чайную – без чая. Молочную, возможно, с добавлением молока. Копченую краковскую и сервелат было не достать. Ливерную «собачью радость» люди покупали понятно для кого, но ели и сами.

Леля уже умела читать и впервые сама написала карандашом на коробке хлебцев «Я боюс гастраном». Коробку вкуснейших хлебцев с изюмом мама принесла в больницу, когда кризис воспаления легких у дочки миновал.

Родители так и не поняли, почему 1 сентября их послушная девочка бросила у школы красивый букет на землю и мертвой хваткой вцепилась в маму. Пришлось папе взять дочь с букетом и ранцем в охапку и через всю толпу пронести в класс. Только услышав смех, Леля опомнилась и отпустила мамино запястье.

Она привыкла к школе, привыкла бороться с собой. Не боялась, как другие девочки, волосогрызок, мышей, одичалых собак, темноты и лифта.

Среди первоклашек ходила страшилка о душительнице в белых перчатках. Проведя час без света в сломанном лифте, эта женщина поседела от страха и сошла с ума. Стала будто бы ловить детей в лифтах и душила, надев зачем-то белые перчатки. Девочки стремглав взбегали по лестнице. А Леля и душительницы не боялась. Из ее рук (если что) Леля собиралась храбро вырваться и, может быть, по-хорошему поговорить с несчастной женщиной. Страшилка потрясла Лелю осмыслением человеческих страхов. Выяснилось, что их уйма. Все они были разные, но одинаково жестокие и труднопреодолимые.

Взрослая, она пересмотрела множество статей медицинских и около. Детское открытие об уйме страхов подтвердилось. Елену даже рассмешили некоторые экзотические страхи в списке фобий, не имеющие под собой научного обоснования, – такие, например, как боязнь лысых (пеладофобия) или бородатых (погонофобия). Синдромов и психических отклонений тоже оказался воз с тележкой, но нигде не обнаружила Елена синдрома отторжения. Она и подруге не смогла бы объяснить, что румбу на трибуне спровоцировала борьба с собой. Измаялся сдерживающий механизм, резьба сорвалась…

А вот почему, танцуя, юная девушка испытала всплеск острого наслаждения, взрослая женщина не сумела объяснить и себе.

Леля выбрала общественную профессию, чтобы доказать родителям: никакого синдрома у нее нет. Уехала, сдала экзамены на пятерки, но в удаче сильно сомневалась. Все-таки не комсомолка, а институт идеологический. Не сразу поверила, найдя свою фамилию в списке поступивших. Учиться и жить в студенческом общежитии было интересно, и никто из ребят и преподавателей не знал о темном пятне в ее жизни.

Леля отбывала в родном городе практику за четвертый курс, когда журналистов обязали ответить на вопросы важной анкеты. В графе о том, является ли работник «членом партии, членом комсомола, подчеркнуть», усеченное слово «беспарт.» отсутствовало. Леля сама его вписала и, поколебавшись, зачеркнула. Стержень ручки, как назло, протекал, на месте ответа образовалась клякса, а чистые бланки кончились.

Подозрительная анкета была подписана пока еще скандально памятной фамилией, и респондентку вызвал в горком комсомола лично первый секретарь Владимир Ильич. То есть повышенный в должности В. И. Козлов.

В чем Леля так уж провинилась в этот раз, она не поняла, но пока он с укором говорил об отсутствии сознательности у некоторых представительниц беспартийной молодежи, заметила в его глазах блеск внеслужебного интереса. Секретарь смотрел на нее как снимающий мерку портной. Леля вдруг подумала: а ведь он не помешал ей танцевать, несмотря на сорванный доклад… Да что доклад – все мероприятие! И в дальнейшем никак не отреагировал. Почему? Школа ходатайствовала? Директор, комсорг… или мама? Кто словечко замолвил?

Владимир Ильич явно считал неблагонадежную студентку своей должницей и через две минуты, страстно сопя, распустил руки, а также бретельки Лелиного бюстгальтера. До оторопевшей девушки не сразу допер предпринятый с места в карьер переход от идеологического осуждения к взиманию долгов.

Бой был коротким и неистовым. Она вылетела из приемной, оставив бюстгальтер в руках секретаря, искренне изумленного оказанным сопротивлением.

– Поздравляю, – мрачно сказала Леле на другой день Наташа. – Ты, оказывается, мужчин боишься вдобавок.

Подруга мыла посуду. Тарелки, пронзительно взвизгивая, брякались в сушилку на грани быть разбитыми вдребезги.

– Взяла бы, Лелька, и легла. А что? Вова, к твоему сведению, не из самых неприятных членов горкома.

Леля брезгливо содрогнулась. Влажные Вовины руки, хватательные движения пальцев в пустоте, когда она с молчаливым остервенением выдралась из них…

Наташе легко было говорить. Девическую помеху она устранила еще в восьмом классе с помощью молодого темпераментного физрука. Он сам от себя такого не ожидал, испугался и уволился. А Наташа, не особо скорбя, влилась в тусовку будущего комсомольского вожака Вовы.

Красивой Наташиной маме, перманентно озабоченной устройством собственной жизни, не хватало сил на воспитание дочери. Только удачно выйдя замуж в пятикомнатные апартаменты директора рынка, мама обрела наконец покой и время задуматься о дочкиной судьбе. Неоперившаяся эта судьба, подпорченная преждевременной тягой к взрослым развлечениям, тревожила маму звонками классной руководительницы. Наташе был обещан малогабаритный кооператив, если она образумится.

Получив аттестат зрелости, Наташа стала сразу обладательницей квартиры и солисткой Театра танца. Режиссер посчитал ее перспективной. Слухи насчет любовной с ним связи были безосновательны. Во-первых, режиссера в интимном плане интересовали не женщины, во-вторых, Наташа оказалась действительно талантливой. Да и класс Карелии Альбертовны не нуждался в рекомендациях.

Леля в поте лица грызла граниты наук в другом городе, а Наташа танцевала и в редкие свободные часы встречалась на своей территории с двумя поклонниками. По отдельности, конечно, и по системе: один был для тела, второй – из материальных соображений. Наташу не угнетал моральный аспект. Больше беспокоило, как бы посещения нечаянно не совпали. Но однажды от приятеля, систематизированного для тела, возникла совсем другая проблема: Наташа, что называется, залетела.

Хорошо поразмыслив, она решила рожать и дала виновнику отбой. Оставила второго. Этот немолодой, приятный человек был щедр, имел руководящий пост и демократичное имя Слава. То, что быт его обременяли жена и сын, Наташу устраивало, замуж она не торопилась. Избранник, понятно, не обрадовался известию об отцовстве, но скоро привязался к ребенку и удвоил содержание «левой» семьи.

Таким было положение дел подруги, когда она поздравила Лелю с андрофобией. Вымыв посуду, Наташа прислушалась к сопению Танечки, спящей в коляске на балконе, и вздохнула:

– Ты молодец. Не легла под козла, и правильно. А я… ну ладно. Меня от одного его имени колбасит.

Она, конечно, полагала, что, вопреки склонности к «перверсиям», Леля не имеет ни грамма сексуального опыта.

Наташа заблуждалась. Проба в данной области у Лели была. Не вся же подноготная выкладывается подругам.

…После ужасной конференции Наташа не могла выудить затворницу даже в кино. Мама безуспешно уговаривала дочь сшить ей в ателье платье для выпускного бала. Леля слышать не хотела ни о каком бале. Тогда хитроумная мама подбросила ночью к изголовью ее кровати шелковое полотно цвета чайной розы – беж с персиковым отливом.

Утром Леля смущенно похмыкала и не устояла: завернулась в ткань перед зеркалом. Показалось, что любимый актер Сергей Юрский в роли Бендера загадочно улыбнулся ей с журнальной картинки, всунутой в паз зеркала. Прохладный шелк льнул к телу и, мягко струясь, менял оттенки в изгибах.

Туфли мама с Лелей нашли на барахолке вообще сказочные – перламутровые, на элегантном каблучке.

– Смотри не потеряй в полночь, – пошутил папа…

Девчонки умирали от зависти, подправляя прически у трюмо в раздевалке. Увидев Лелю на лестнице, фаворит старшеклассниц историк Сан Саныч изумленно присвистнул. Она бесспорно затмила школьную мисс Грушевскую, затянутую в платье с кринолином.

Прочувствованная речь завуча вызвала потоки слез и благодарственных слов. Учителя оптом простили выпускникам все их двойки, лень, разбитые окна. Бабахнула пробка «Советского шампанского». Дружно съеден был великанский торт с корабликом из сладкой мастики. Начались танцы… Настороженная Леля услышала бы любую ехидную реплику, но все словно напрочь забыли о некомсомольских ее экзерсисах.

В самый разгар веселья родители и учителя деликатно исчезли.

– К одиннадцати по домам, школу закроют, – заговорщицки предупредила Тамара Геннадьевна и затворила за собой дверь актового зала.

Мальчишки вытащили припрятанный под лестницей ящик с красным вином и бутербродами… Здравствуй, взрослая жизнь!

– Поехали! – скомандовал Юрьев, уже бывший Лелин сосед по парте.

Так, с бумажными стаканчиками в руках, и запечатлелись на фотографии. Юрьев на первом плане, в скошенных на Лелю глазах – безрассудство и печаль; на Юрьева с тающей надеждой смотрит влюбленная Грушевская, а Леля отвернулась к окну. Следующий исторический кадр был пропущен – Юрьев пролил вино на ее чайно-розовое платье. Она страшно разозлилась. Передразнила:

– «Поехали»! Размахался, Гагарин!

Сконфуженный «космонавт» принес из туалета воды. От воды на подоле расползлось уродливое малиновое пятно…

Опасаясь неприятностей, сторож поднялся в верхний коридор. К означенному времени компания замела следы нелегального пиршества и любезно попрощалась со сторожем. Леля ахнуть не успела, как чья-то рука в доли секунды выдернула ее из гурьбы девчонок и помчала вперед. Каблучки туфель отбили по лестнице бешеную дробь…

– Валерка! – Леля упала в объятия к подхватившему ее Юрьеву. Он и тут не дал опомниться – повлек по вестибюлю к спортзалу.

Стоя в тени угловой колонны, она растерянно наблюдала за Наташей и Грушевской, плавающей в кринолине по фойе, как раненая лебедь в пруду. Наташа пожала плечами, и девчонки заторопились на улицу.

Левая рука похитителя стиснула Лелину ладонь, правая возилась с замком.

– Пусти, меня дома ждут, – шепотом взбунтовалась Леля.

Юрьев не ответил. Дверь отомкнулась, когда сторож задвинул внутреннюю щеколду парадного входа.

По спортзалу раскинулась крупноячеистая лунная сеть – окна были забраны решеткой. Тишина была такой плотной и непривычной, что подмывало крикнуть «Ау-у!».

– Я давно хотел… – голос Юрьева разбудил дремлющее эхо.

– …хотел… тел!.. тел! – насмешливым баском раскатилось в бархатистом сумраке. Юрьев сконфузился.

– Чего ты хотел?

– …сказать, что решил поступить в медицинский.

– Ты затащил меня сюда, чтобы в этом признаться? – тихо засмеялась Леля. – Твой медицинский ни для кого не тайна.

– Да, но я…

Его нерешительность раздражала. Натертые новыми туфлями волдыри жгли пятки. Хотелось снять туфли, очутиться дома на диване, выпить чашку горячего чая, поцеловаться… много чего хотелось одновременно. Леля еще ни с кем не целовалась. Глупо было не воспользоваться случаем, а Юрьев все тянул. В свете луны он был очень даже ничего. Не Бендер, но вполне. Глаза… черные, карие? Надо же, за десять лет не рассмотрела. Впрочем, к чему ей помнить цвет его глаз? Пройдет десять-пятнадцать минут, и бывшие соседи по парте расстанутся навсегда. Леля отвела взгляд от по-детски пухлых губ Юрьева и невольно застонала – волдыри возгорелись огнем.

– Туфли жмут? – посочувствовал Юрьев. Она кивнула и усмехнулась: неромантичный вариант сказки.

Юрьев предложил посидеть на матах – «чтобы ноги отдохнули». Кипа сложенных матов чернела в углу как рыба-кит. Леля сняла туфли, пробежалась по залу на цыпочках. Русалочья тень затанцевала в лунном неводе, путая ячеи. Иногда так мало надо, чтобы почувствовать себя счастливой!

Большие ладони Юрьева обхватили Лелю за пояс, и вспорхнувший подол опустился на «китовую» спину. Прохладные пальцы ощупали одну горящую пятку, вторую.

– У тебя водяные мозоли. – Руки с докторской бесцеремонностью продвинулись к икрам. – Замерзла?

– Мг-м, – зевнула Леля с дрожью.

Запрыгнув наверх, Юрьев откинулся к стене:

– Иди сюда.

…Спустя вечность где-то далеко, как в насмешку, пробили часы. Вот тебе, Золушка, и Юрьев… ночь. Леля засмеялась, чтобы не заплакать. Золушки теряют не туфельки. То, что теряется ими раз в жизни, не находится больше никогда и нигде.

За дверью она запоздало охнула:

– Так ты украл ключ?!

Глаза у Юрьева были не черные и не карие, а серо-зеленые. Эпикурейские. Как в «Золотом теленке» у Юрского, почти однофамильца.

– Не украл, а на время снял с доски, сторож ведь был наверху. Разве ты не видела, как я открывал дверь ключом?

Да, видела… Но как-то мимо сознания.

Сторож храпел. Ключ беспрепятственно вернулся на место.

К вечеру мама, встревоженная затянувшимся сном дочери, сунула ей в ухо телефонную трубку:

– Кто-то звонит и звонит каждые полчаса! И сколько же можно спать, Леля?!

Трубка взволнованно дышала.

– Чего тебе, Юрьев?

– Соседка, я привык сидеть с тобой за одной партой. Мне будет недоставать тебя. Давай поженимся.

– Не звони мне, – сказала Леля. – Меня нет. Меня нет для тебя, не было и не будет.

Пакет со сказочным платьем и туфлями отправился в мусор. Последняя школьная фотография, принесенная Наташей, убралась с глаз долой в самую толстую энциклопедию. Картинка с загадочной улыбкой сына турецкоподданного провалилась в паз зеркала. Юрьев, по слухам, поступил в медицинский.

Новое качество жизни разочаровало Лелю раз и… Насчет «навсегда» она, разумеется, заблуждалась.

* * *

Окурок выпал из пальцев. Елена и не заметила, что курила. Стряхнула пепел с колен, переносясь со спины «рыбы-кита» в чужой двор и свой нынешний возраст. Как из пункта А в пункт Б… Да какое там Б, давно уже Е.К.Л.М.Н., пенсия маячит на горизонте.

Было сыро, тени стали резче. Прикурив новую сигарету, Елена усмехнулась. Говорят, убивает не алкоголь и табак, а люди, по которым пьют и курят. Она курила сегодня по воспоминаниям. Боже, что за инъекцию впрыснула ей эта летающая девушка Антонина?!

«…под иронией вы скрыли правду… стараетесь втиснуться в рамки, окрашиваете себя в цвета окружения. Мимикрируете… Но вы не исполнитель по содержанию, по духу… поэтому мечетесь. Хотите ускользнуть… улететь!»

Ускользнуть, улететь как можно дальше Леле хотелось после института, но заболела мама, и пришлось вернуться домой.

В первую же неделю новоиспеченной журналистке кто-то позвонил.

– Тебя, – позвал к телефону папа. Прикрыв трубку ладонью, шепнул: – Мужской голос, официальный. Наверное, редактор «Наших известий».

– Владимир Ильич Козлов, начальник Управления по делам молодежи, – в полном объеме представился… тот, кто представился, и без околичностей пригласил к себе в кабинет.

– Зачем?

Начальник помедлил. Дыхание сперло, или еще не придумал повод для вызова. Пригласи он, например, в ресторан, Леля сразу бы отказалась, но управление влияло на большинство структур почти так же, как раньше горком комсомола. Запросто останешься без работы.

Владимир Ильич пояснил, что его актив запланировал выпуск молодежной газеты и надо побеседовать.

– Вас предложили в качестве редактора органа.

– Кто предложил?

– Есть положительные рекомендации, – молвил он не допускающим возражений тоном.

– Но меня… но я… не комсомолка, – пробормотала Леля.

– Ленин-партия-комсомол! – засмеялся начальник. – Заговариваетесь, Елена Даниловна? Комсомол остался в прошлом, теперь у нас другие приоритеты. Нам известно, что вы специалист с успешным дипломом, человек инициативный, творческий, и вы нам нужны.

Дал понять, что знает о Леле все, включая отчество. Она попробовала возразить:

– К осени меня обещали взять в отдел газеты, где я проходила практику…

Вовин голос снова перешел из смягченного регистра в категорический:

– Жду вас в четверг в шестнадцать ноль-ноль. До встречи, Елена Даниловна.

Вождь молодежи не принимал несогласия, а может, не понимал. Он сам привык к непререкаемым приказам.

– Кто это? – поинтересовалась мама из другой комнаты.

Леля уклонилась:

– Так, знакомый…

Пошла мыть руки. Казалось, повеяло удушливым потом, словно телефонная трубка принесла с голосом Вовы и запах. Если Наташу колбасило от его имени, то Лелю тошнило. Было просто необходимо поговорить с подругой о неоднозначном приглашении.

– Прости, это я тебя сдала, – созналась Наташа. – Вова же репей, не отстал бы.

Ничего путного она не присоветовала, сама маялась с личным трудноразрешимым вопросом. В далекой деревне умерла старая тетка, бабушкина сестра, вечером Наташа с матерью собрались ехать. Мать настаивала на девяти днях – следовало соблюсти приличия и разобраться с наследством.

– Не думает, с кем я Танечку оставлю, – возмущалась Наташа. – Возьми, говорит, с собой… Как я возьму? Ребенку четыре года, а там похороны… поминки…

Леля знала, что прерывистое Наташино сожительство с «воскресным» папой девочки давно превратилось в платоническую дружбу ради ее счастливого детства, и осторожно спросила:

– Слава помочь не может?

– В командировке, как нарочно…

Но Наташа не была бы Наташей, если б не выкрутилась из сложных обстоятельств.

– Давай-ка сделаем так: пока я в деревне, ты поживешь у меня. Вова ко мне ни ногой – был уговор… Позвони ему, объясни, что сидишь с Танечкой. Ни на минуту, скажи, нельзя отлучиться, а сад на ремонте. Сад, вообще-то, правда на ремонте. Поглаженные платьишки в шкафу, белье в комоде, мультиков в кассетнике куча. Деньги вот, на полке, цитрусовые не покупай – аллергия. Отмажешься от Вовы на девять дней, потом еще что-нибудь придумаем.

Леля опасалась, как бы родители не обиделись, ведь только успела приехать. Они, честно говоря, недолюбливали Наташу, почему-то подозревая ее дурное влияние в Лелином горкомовском преступлении. Но раз такое скорбное дело, разрешили. Папа был в отпуске, мама шла на поправку.

Слыша в телефонной трубке, кроме голоса Лели, Танечкин лепет, молодежный начальник принял причину неявки стойко и отсрочил встречу. Затеплилась надежда, что Вова отвлечется. Отвяжется, забудет…

Увы. Вова с Наташей оказались схожи в умении извлекать пользу из ситуаций. Он нашел способ приятно провести ожидание: принялся названивать каждый день после десяти вечера, зная, что Танечка спит. Речи, конечно, велись не о будущем издании. Владимир Ильич задумчиво и самоуглубленно рассказывал о собственных переживаниях. Будто тайный дневник вслух читал.

Это был не секс по телефону, но вполне себе эротика. Томный, без начальственных ноток голос нес сущий бред. Бред сивого ме… вернее, козла, приводил Лелю в паническое изумление и завораживал, как шипение адского змия.

– …ты оскандалила форум, а мы умирали совсем не от этого. Перед нами, почти в наших руках распускался прелестный бутон… набросок женщины… бальзам на душу и нож в сердце.

Леля не смела положить трубку. Что делать, когда вернется Наташа, куда рвануть?!

– Нам хотелось подхватить тебя, унести, спрятать от всех… Мы бы ничего не просили. Мы сами были готовы отдать себя и отдали бы, но ты исчезла…

– Кто это – мы?

Вова отвлекся от своей песни песней:

– Ой-ёй. Извини, привык. Мне же часто выступать приходится.

Она поняла. «Мы» – местоимение трибуны. «Мы обещаем… мы выполним… мы не бросаем обязательств на ветер».

– Больше не буду, – Вова смущался, как провинившийся мальчишка. – Ты не сердишься? В четверг у меня неприемный день, и он твой. В четверг после обеда я уединяюсь в кабинете и прошу секретаршу никого ко мне не пускать. В нижнем ящике стола я храню две драгоценные вещи. Я вынимаю их, и наступает блаженство… Моя нежная бестия! Я не растерялся, любуясь твоим демаршем, я затолкал ногой под трибуну атласную штучку номер один серии ширпотреб… В подмышках изделия остался твой запах…

Вовина пошлятина напоминала задушевные откровения серийного убийцы из какого-то триллера. Леля в ужасе думала, что ее безумный танец притянул к ней маньяка.

– Мой второй трофей льется из руки в руку как струйка кагора. Шелковый, красный… На знамя повесь – не заметят… Неизвестный парфюм – жасмин, жимолость, протертая с медом и перчиком… Что за духи?

Слушательница не ответила, и рассказчик продолжил:

– Может, я и забыл бы тебя, все-таки годы прошли. Но, разглядывая вещь номер два, я вспоминал твое сопротивление. Ты разгневала меня и тронула, обидела и притянула к себе. Ты, танцующая на трибуне… Ни до тебя, ни после я не знал отказа. Другие считают за честь быть со мной. Я красив, спортивен, женщины сравнивают меня с Александром Абдуловым в варианте блондо. Женщины… Их много, а ты одна. Мой колючий цветок. Не хочу думать плохо о нашей с тобой приятельнице, но не она ли настраивает тебя против? Что бы Наташка ни говорила, не верь… Не верь! Это зависть. Наташка любила меня. Я – не любил. Она не смогла простить, хотя мы остались друзьями… Ты напрасно боишься нашей встречи. Я к тебе не прикоснусь. Все будет законно, не сомневайся во мне. Во мне невозможно сомневаться. Я умею быть впереди, даже имя мое говорит за себя. Я вижу в тебе человека неискушенного, не приспособленного к этому миру, вижу хрупкую, уязвимую душу… Я несу за тебя ответственность.

Владимир Ильич привычно придерживался регламента и уделял монологу, со всеми его многоточиями, пять минут. Фетиши, атласный и шелковый, он собирался предъявить «колючему цветку» при встрече как вещественное доказательство любви.

За два дня до приезда Наташи Леля попросила Вову не звонить – у ребенка температура, плохо спит. Танечка действительно приболела.

Телефонный голос в регистратуре детской консультации забросал вопросами:

– Нет температуры, говорите? Зачем тогда на дом вызываете? Сильно кашляет? Вызовов много, участковые не успевают… Сами не можете подойти?

Леля не боялась брать интервью у врачей, но поход в больницу не исключал очереди. Допрос регистратуры вызывал у Лели косноязычие.

Вспомнилось, как однажды на журналистской практике ей попался врач, который боялся слушающих/воспроизводящих звуки устройств. Натянуто улыбаясь, этот пожилой человек попросил Лелю убрать диктофон: «Из приборов для слуха меня не пугает только стетоскоп». Беседа с доктором была хорошей и долгой. Потом Лелину работу похвалил сам главный редактор. В очерке говорилось о старом враче, спасшем жизни сотен людей. А «не для печати» он рассказал о своей боязни. Когда ему было пять лет, кто-то всю ночь трезвонил по телефону. Звонки были тревожные, длинные. Отец неохотно брал трубку, мама плакала. Под утро раздался звонок в дверь, тоже длинный. Пришли люди в сапогах с высокими голенищами и навсегда забрали отца из дома…

Все падало у Лели из рук. Разыскивая медицинскую маску для Танечки, разбила любимую Наташину вазу. Им было приятно держаться за руки по дороге в больницу: Лелина ладонь стыла от страха, Танечкина разгорячилась. Температура у девочки все-таки поднялась.

– Мы последние, вы за нами, – деловито ответила Танечка кому-то в очереди. Девочка поняла, что тетя Леля робеет.

– Участок? Год рождения? – спросило окошко.

В дверях остановился молодой врач. Белая докторская шапочка, «геологическая» бородка.

Леля назвала участок и замолчала. Забыла, в каком году осчастливило Наташу материнство.

– Скорее, пожалуйста, очередь ждет.

– Мне почти пять лет! – закричала Танечка. – А пока – четыре.

– Имя, фамилия?

Леля быстро назвала то и другое. Окошко надолго затихло и наконец проворчало:

– Что-то нет вашей книжки. Лена ходит в садик?

– Ее зовут не так… Это я Лена… тетя Леля… В садик – да, ходит… он на ремонте, – забормотала Леля.

– В чем дело, женщина? – звуковой вопросник материализовался в окошке. – Как зовут вашу дочь?

– Она не дочь! Не моя дочь…

– Что вы мне голову морочите? Вы ей кто? Где у ребенка мать? Отец?

– Я Танечка, маму зовут Наташа, папу – Слава, а тетю Лелю – тетя Леля, – обстоятельно пояснило смышленое Наташино чадо. – Папа с нами не живет, мама уехала в деревню, поэтому за мной смотрит тетя Леля. Мы с ней съели эскимо и простудились.

– А фамилия у тебя есть, Танечка? – подобрела регистраторша, с удовольствием разглядывая бойкую девочку и ее бестолковую тетю.

– Есть, – важно кивнула Танечка. – Только я не Владиславывна. У папы другое имя.

– Не Владислав?

Доктор с геологической бородкой медлил и улыбался.

– Станислав, – подсказали в очереди.

– Бронислав!

– Вя… вя… – на грани обморока вякнула Леля, уверенная, что регистраторша интересуется отчеством ребенка по производственной необходимости.

– Вячеслав, – поняла та.

– Да! – радостно подтвердила Танечка. – Вячеслав Лосев. А мама – Наталья Арбенина. Я тоже Арбенина.

Через полминуты на подставку шлепнулась медкарта в целлофановом переплете. Танечка встала на цыпочки, забрала тетрадь и потащила тетю Лелю за руку к кабинету.

В коридоре, густо усиженном женщинами, разгуливали малыши. Ближняя дверь опахнула этиловым сквозняком. В бесполезной Лелиной голове закрутилась строчка наполовину из Агнии Барто: «Наша Таня заболела».

Эти же слова Леля воспроизвела вслух перед суровой докторшей. Не дождавшись продолжения, докторша окинула ее неуютным взором и повернулась к Танечке:

– Ротик открой. Так… Молодец.

Велела Леле:

– Платье снимите.

В этот момент в кабинет вошел бородатый врач и, конечно, заметил, что Леля бессознательно и покорно расстегивает пуговицы на груди. Докторша ворчливо уточнила:

– Дочкино платье снимите, мамаша, не свое…

Женщины в очереди с недоумением уставились на выскочившую из кабинета молодую маму. Споткнувшись о чью-то игрушку, она едва удержалась на ногах и вылетела в коридор. Следом метнулась девочка. Чуть погодя промчался доктор.

Он догнал их на крыльце. Его серо-зеленые глаза смеялись.