Повторите, пожалуйста, марш Мендельсона (сборник) Борисова Ариадна

– Я на практике здесь, – сказал доктор. – И мне по-прежнему не хватает моей соседки по парте. Послезавтра уезжаю, времени нет на уговоры. Ты поедешь со мной?

– Да, – торопливо согласилась Леля, чтобы он перестал целовать ее ладони.

Бездетная, полная надежд семья вернулась в город, когда родители Лели купили себе дом с садом в пригороде, как им давно хотелось, и переоформили на Юрьевых квартиру. Главврач детского больнично-поликлинического объединения определил Валерия Михайловича заведующим урологическим отделением.

Все было хорошо, только с мечтой о детях вышла осечка. Первую беременность в дипломный год мужа Леля прервала без его ведома, чтобы не отягощать заботами о ребенке. «Три недели – срок безопасный», – заверила гинеколог. Позже Лелю, готовую к материнству во всех отношениях, кроме одного, уведомили, что возможность иметь детей она потеряла.

Узнав о самоуправстве жены, Юрьев чуть не прибил дуру-одноклассницу. Они ругались всю ночь, плакали, просили друг у друга прощения, и больше болезненная тема не поднималась. Дети в больнице обожали веселого Валерия Михайловича. Доктор увлеченно играл с ними в путешествия по далеким странам, рассказывал волшебные сказки…

Лелю приняли в отдел новостей городской газеты. Вечно голодный ежедневник плюс пятничная «толстушка» тянули из творческой части сотрудников мозги, жилы и время. Не важно, свои тексты или отредактированные – вынь да положь двести строк в день. Леля почти год ходила в «должниках», пока вдруг не поняла, что сдача нормы перестала ее утомлять.

За рубрику «Полит. yes» отделы отвечали по очереди. Леля «дежурила» послушно, отрепетировала для представительных встреч несколько постановочных улыбок, но обтекаемое, от общего лица, «мы» в устах руководителей упорно заменяла на «я». «Я обещаю. Я выполню. Я не бросаю обязательств на ветер». Таким образом, казалось ей, начальники, в случае чего, не могли переложить ответственность на плечи коллективов.

Долго сходило с рук, но все-таки заметили. Куратор газеты от учредителя-мэрии счел нужным явиться на планерку. Леля не ожидала, что за нее вступится завотделом. Николай Иванович непочтительно прервал кураторский разнос изречением Марка Твена: «Называть себя в печатном выражении «мы» имеют право только президенты, редакторы и больные солитером».

Резкий выпад Николая Ивановича удивил Лелю потому, что она считала его непробиваемым конформистом. В первый же ее рабочий день он предупредил, нахмурив знаменитые гусеничные брови:

– Выбросьте мечты о зубастых статьях. Газета не кусает руку дающего.

Леля «не кусалась» с начальниками до тех пор, пока возле Наташиного дома не снесли детскую площадку и Танечке стало негде играть. Вова Козлов шепнул Наташе по секрету, что некий Кутенкин собирается открыть на этом месте бизнес-центр с рестораном. Наташа написала против центра заявление в мэрию и собрала подписи родителей, но ответа они не дождались.

– Лель, займись, а?

– У нас критика строго дозированная…

Кутенкин занимал немаленький пост в мэрии и возглавлял к тому же общественный строительный фонд.

– Ты журналист или кто? – ощетинилась Наташа. – Кропаешь дифирамбы, читать противно!

Леля полмесяца собирала свидетельства, копировала добытые документы и выяснила, что Кутенкин, говоря неполиткорректным языком, вор. Она напросилась на интервью.

Кутенкин подготовился к беседе. На столе лежала стопка писем с прошениями горожан. Чуя в журналистке не простую гостью, Кутенкин не обманулся в подозрениях. Первый же ее вопрос нарушил дипломатическое табу: Леля без обиняков спросила о сносе детской площадки и заявлении протестующих. Сто восемнадцать подписей, между прочим. Площадка была одна на два многоэтажных дома.

Кутенкин любезно осклабился и, перебрав декоративную стопку прошений, сказал, что, во-первых, в глаза не видел эту жалобу, во-вторых, хозяин объекта вовсе не он.

– …а ваша супруга, – кивнула Леля, расцветая одной из своих артистических улыбок. – Горячо вами любимая.

– Да, но какое это имеет отношение…

Леля с особенно лучезарным видом выложила на стол копии счетов:

– На строительство ее частной собственности вы не пожалели средств даже из общественного фонда.

По мере ознакомления с бумагами на гладковыбритых скулах Кутенкина наливались кумачом маковые лепестки. Кутенкин не то чтобы не воспринимал правду. Он просто забыл, что это такое. Он видел перед собой правду под названием Компромат и вытекающий из него Шантаж.

– Вы славно поработали, – полыхнул Кутенкин глазами и замолчал. Наверное, прикидывал, кто и сколько заплатил газетчице, чтобы скинуть его с теплого кресла. Если не удастся договориться, в суде будет еще накладнее простирнуть честь и достоинство. «Так сколько?» – терзался Кутенкин.

– Я отдам вам результаты «ревизии», если вы восстановите площадку, – подсказала Леля, и ей стало дурно. Стены вокруг качнулись, за креслом Кутенкина замаячили трибуны с докладчиками. Трибунная толпа была стозевна и огромна…

Он замахал над ее лицом заявлениями из стопки, крикнул секретарше, чтобы нашла валидол. Дрожащими руками налил в стакан воды. Обошлось, слава богу, без «Скорой помощи». Леля пришла в сознание, извинилась – ничего страшного, с ней такое случается…

– Подлечить надо сердце, – совсем по-человечески бормотал и суетился Кутенкин.

Детское дворовое пространство удалось отстоять. На месте снесенной площадки общественный строительный фонд отгрохал новую, по современным технологиям. Жильцы двух домов благодарили мэрию и лично председателя фонда Кутенкина. Газета отрядила Лелю написать репортаж…

И все же «театр одной журналистки» не прошел даром. Журналистка устала от обслуживающей правды. Глядя на себя в зеркало, Леля видела румяную, довольную жизнью девочку. Отражение улыбалось миг и пропадало в зазеркальной стране. Или не стране. Счастье не страна. Счастье – состояние детства. Явь лица утомленной женщины совсем Леле не нравилась. Этой женщине хотелось сидеть в тихой книжной гавани малообитаемого домашнего острова и готовить вкусные блюда в ожидании Юрьева с работы. И больше ничего, ничего другого не хотелось.

Юрьев, как всегда, и спас ее от меланхолии. Объяснил, что сшибка с Кутенкиным и его стозевной К – вариант танца. Переворотного танца: не на трибуне перед народом, а из народа перед трибунами.

Лучше бывшего соседа по парте никто Лелю не понимал. Юрьев – снисходительный, насмешливый, докучный, бесконечно любимый – был необходим ей как сиамский близнец. Они вросли друг в друга дыханием и плотью. Умрет кто-то – придется резать по живому.

Тон Лелиных статей изменился. Представители «Полит. yesа» начали побаиваться непростодушных вопросов спецкора отдела новостей. За неправду Леля могла подкусить в материале так, что уличить ее в посягательстве на чьи-то «честь и достоинство» было невозможно.

– Наконец-то заговорила между строк, – ухмылялся Николай Иванович.

– Ты как певец, который вне выступлений заика, – посмеивался Юрьев. – Освобождаешься от дефекта своих фобий на сцене…

Машинально поднявшись по лестнице, Елена обнаружила себя дома у плиты со сковородой для котлет. Похвалила выработанный годами автоматизм. Шквал воспоминаний, взбаламученный весенним ветром, как будто улегся.

– Ялетаюночьюнаулице, – промурлыкала рассеянно и остановилась с коробкой чая в руке. Неужели придется ехать ночью в тьмутаракань к сумасшедшей?..

Чайные гранулы прыгали по столу. В маленьком кухонном телевизоре депутат толкал предвыборную речь: «Несмотря на кризис, мы выполняем… не сомневайтесь… надо сказать, что социология…»

– Патология, – дополнила Елена и побежала открывать дверь Юрьеву.

– Привет, – он коснулся губами ее щеки. – Что на работе?

– Нормально, а у тебя?

– Не совсем, но выживем, – вздохнул Юрьев.

– Что-то случилось?

– Да как бы нет…

Пока он, шумно фыркая, плескался под краном, она стояла на пороге ванной комнаты.

– И все-таки?

– Главным Казимирова утвердили, – глухо сообщил Юрьев из-под полотенца.

– Петра! – ахнула Елена.

Старый главврач видел на своем месте Валерия Михайловича, однако в мэрии решили по-другому. Елена знала: муж ждал повышения, чтобы дать ход намеченным в объединении планам, выбить наконец средства под строительство нового больничного корпуса. Назначение Петра Казимирова, руководителя со средними способностями и непомерными амбициями, было катастрофой для коллектива.

А не Вова ли подсуетился? Он мог. Он теперь возглавлял «крутой» партийный блок, не без его подписи совершались в ведомствах кадровые перестановки… В таком случае, в неудаче Юрьева виновата Елена. Вернее, неутоленная Вовина страсть и оскорбленное самолюбие, о чем Юрьев не догадывался.

– Козел, – сказала она.

– Зачем так грубо? Казимиров, конечно, не подарок, но не мерзавец… Ну-ну, не кисни! Зачем мне по большому счету это хозяйство? Я врач, а не завхоз. – Юрьев приподнял пальцем ее подбородок. – Где ужин, одноклассница? Я голоден как звер-р-р!

Она поставила перед ним тарелку с котлетами.

– Ура, каклетки!

Юрьев любил вынесенные из палат детские словечки, чем бездумно ранил жену…

– Ты ела?

– Нет, но не буду. Сегодня… девичник у Наташи. Собирает одноклассниц. Переночую у нее. Можно?

Юрьев приподнял брови:

– Ладно. Одну ночь побуду холостяком.

Елена мучилась от невозможности рассказать о летающей девушке. Дала слово – держись. Жаль, что нельзя поехать с Юрьевым. Страшно одной… но почему-то манил душок авантюры. Адреналина, что ли, в последнее время не хватало?

Она переоделась в джинсы и любимый черный свитер. От прикосновения к ворсистому джерси зачесались лопатки.

Привыкла носить одежду на голое тело, без маечек и шелковых комбинаций, с тех еще пор, когда они были в ходу.

«Я-не-летаюночьюнаулице». Задрала свитер, глянула в зеркало через плечо. Лопатки как лопатки – крыльев остатки…

– оздравляю соврамши, – бодро кивнула отражению.

– С кем разговариваешь?

– С собой.

– Женщина, ко мне! – Юрьев бухнулся на диван, хлопнул себя по колену. Обнял внимательными «докторскими» руками. – Обязательно надо идти?

Завитки бороды щекотнули шею. Елена повернулась лицом к мужу. Он насмешливо и доверчиво смотрел на нее эпикурейскими глазами. Захотелось прижаться к его большому телу, слиться с ним и ничего не видеть, не помнить, как было в отпуске на море. Юрьев спрашивал: «А не пойти ли нам искупнуться?» – «А не пойти!» – смеялась она. И они никуда не шли. Валялись весь день на диване обнявшись, слушали музыку…

– Соседка, ты чего-то не договариваешь?

– Ничего не недоговариваю.

Он обидно захохотал:

– Девичник! Старушник, скажи! Только не напивайся там.

Трясясь в знобком автобусе, Елена загадала: если сейчас на остановке будет больше мужчин, чем женщин, значит, меня у этой Антонины ждет экстрим. Вгляделась в окно, ловя себя на невольном волнении, и посмеялась – мужчин было больше.

Фу, ерунда какая. Все нормальные женщины сидят сейчас по домам, а ненормальные… Она и есть ненормальная. Впрочем, давно. Не стоит заморачиваться.

Порылась в сумке, в карманах: ну вот, еще и телефон дома оставила. Наташу забыла предупредить – вдруг не обрадуется экспромту? Но подруга счастливо взвизгнула, принялась тискать, вертеть – полгода не виделись.

– Ну-ка, ну-ка, покажись, не растолстела? Молодчинка, держишь форму!

Успевала между вопросами бросать короткие приказы пятилетней внучке – отнеси, убери, поставь. Это же Наташа! Наполеон в юбке.

– А я сама к тебе намыливалась! – кричала она потом с кухни, что-то резво нарезая и помешивая. – Все-таки четверть века, большая дата! Возьму, думала, кагора, и нагряну, а тут Настеньку привели!

«Что – четверть века?» – чуть не спросила Елена и вспомнила: Карелия Альбертовна… Поспешила достать из пакета бутылку красного вина, купленного в ближнем круглосуточном магазине:

– Вот и я решила, что надо помянуть. Юрьев до полвторого отпустил.

Сглотнула подкативший к горлу ком. Он был кисло-горький, со вкусом вранья.

– Так, детка, правильно, вилочки сюда, ложечки туда, – ворковала Наташа, мимоходом обучая внучку сервировке.

«Детка» – отметила Елена, в который раз восхищаясь умением подруги готовить живописные блюда из обычных продуктов. Мозаика заливного мяса, свекольная роза на салате, сбоку маслины в веточках укропа… До чего же несправедлива природа к произведениям искусства еды, во что она их, не к столу будет сказано, потом превращает…

– Тетя Леля, вам молока в чай налить? – вежливо спросила Настя. Очень красивая девочка, вся в маму.

…Бойкая Танечка рано развилась в диву с гламурных обложек. Папа Слава катал дочь по лондонам и парижам – мир посмотреть, себя показать. Вывозил на экспорт свое золотце (его словечко). Золотце вволю помучило Наташу «курсами койки и питья», как та, памятуя о собственной юности, называла бесконечные Танечкины кастинги. Известное фотоагентство пригласило девушку, когда она еще училась в колледже культуры. Наташа уговаривала не сниматься «в ню», видела это ню – голышом на камнях, в снегу, – дура, простудишься!

Дочь не послушалась, не простудилась и подцепила в снежных горах мужа-продюсера. Теперь супруг демонстрировал ее на столичных подиумах, а папа Слава со своей законной женой воспитывали Настеньку. К родной бабушке приводили «воскресную» внучку на выходные. Наташа вела детскую танцевальную студию при Театре танца и лишним временем не располагала…

Уложив девочку, Наташа включила мультфильм. Перешли в кухню. У вина оказался отвратительный химический вкус. Хозяйка прихлебывала из любезности, гостья – от неловкости, раз сама гадость принесла. Но градус был исправным, хмель взял, и всплакнули по Карелии Альбертовне. Перетрясли старые сплетни: Руслан Дементьев попивает, у Болдырева сын на стороне – не знала? Грушевскую разнесло, в двери не влезает, Галку Нигматуллину второй муж бросил…

Наташа горько вздыхала о своем прошлогоднем мужчине. Она поздно стала понимать, что гордая женская независимость не что иное, как банальное бабье одиночество. Раньше либидо сочилось из Наташи, как сок из груши, а нынче в телесное действо вмешалась тяга к любви. Разбавленная любовью связь дала какую-то невнятную реакцию, и мужчина ушел из жизни. Из Наташиной. Тогда на Наташу внезапно снизошло прозрение: она догадалась, чем мужчина отличается от женщины. Тем, что у него конец – делу венец. Сунул, вынул и пошел. У женщины наоборот – с конца начинается все основное. Она к нему крепче привязывается после секса. В смысле к человеку.

– А красиво, сволочь, обхаживал… Цветы, гитара, голос цыганский. Пел с надрывом, как Николай Сличенко… Не успела мертвой хваткой вцепиться, и смылся с какой-то соплюхой. Аля-улю.

Они добили бутылку. Настенька в ночной рубашке сунулась в дверь спросить о чем-то, но увлеченная горестями бабушка замахала рукой:

– Иди, иди, я же тебе «Смешариков» включила… Вот иди, детка.

Елена почему-то вспомнила юрьевское «Старушник, скажи!» и запоздало обиделась.

– Я тебе не ты, – сказала Наташа с черномырдинским оттенком («Здесь вам не тут»), – я женщина отважная, ни толп, ни очередей не боюсь. Толпу можно обойти кругом, а очередь взяткой начальству. Я не боюсь ядерной зимы и столкновения Земли с астероидом: помрем – не заметим. Но появился у меня, Лелька, страх. Не знаю, как называется. У меня фобия началась остаться совсем без мужчины. Без человека рядом.

В общем, Наташа решила найти себе такого мужчину, который удовлетворял бы ее во всех отношениях (во всех, Лелька, концах и началах!). И почти нашла.

Елена слушала Наташин пьяный треп, застыв сочувственной улыбкой, и размышляла о подозрительной лояльности Юрьева. Он явно потому с легкостью отпустил жену на ночь, что вознамерился зазвать одноклассника (одноалкашника) Дементьева, живущего в доме напротив.

Юрьев не был охотником до попоек, но раз в полгода мог хорошо дернуть с Русланом, хотя в школе не особо дружили и вообще люди разные. Тощий Дементьев мнил себя футбольным фанатом; здоровяк Юрьев считал, что ноги не должны быть умнее головы. Объединяли приятелей школьные годы чудесные, неиссякаемый источник бесед и стычек. Сидят, наверное, сейчас на спонтанном мальчишнике, спорят с пылом, кто кому в глаз засветил в пятом классе. И надираются Елениным «Курвуазье», припрятанным на папин день рождения! Руслан, вспыльчивый после третьего тоста, способен освежить фонарем темную, на его взгляд, память Юрьева. А того гневить – все равно что медведя в берлоге дразнить…

Елена позвонила домой с Наташиного домашнего телефона. Разбуженный муж с подвыванием зевнул в трубку:

– Такси вызвать?

– Нет, у Наташи переночую.

– Все о’кей?

– О’кей…

Отлучавшаяся в комнату Наташа завертела рукой:

– Зацени!

Жгутообразное золотое кольцо смотрелось на ее безымянном пальце как петля на шейке Барби.

– Да-а, – протянула Елена неопределенно.

– Всегда ты так! – Наташа с досадой брякнула кольцо о стол, но поделиться новостью хотелось больше, чем дуться. – Слушай…

Осенью она познакомилась с ученым китайцем. Ван Чуньцзао жил в Приморье и приезжал на симпозиум. Познакомилась с ним Наташа в гостиничном ресторане. Компания танцовщиков завернула туда вспрыснуть маленькое торжество, а Ван – Иван Доанович – там ужинал. Неделю Ваня с Наташей гуляли вечерами по городу. Ученый произвел на нее впечатление человека, не очень приспособленного к жизни.

– Зато умный – прямо Конфуций! А главное – вдовец и детей нет. На прощание прошлись по нашему Бродвею, заглянули в ювелирный магазин. Мне понравилось это кольцо, Иван заметил и купил. Просто так, в подарок. Потом посылали друг другу эсэмэски, а вчера получила письмо. Зовет, представляешь?! Пока в гости зовет, с мамой познакомиться, то-се. Она у него русская. Но я же не девочка, чтоб сразу с места срываться, да и ансамбль к фестивалю готовлю… Или все бросить и ехать, а? Вдруг это судьба?

– Ну не знаю, – засомневалась Елена. – Китайцы, говорят, агрессивные.

– Не скажи, – горячо вступилась за народ Наташа. – С чего им злобиться? Их вон сколько, им ничего не стоит в какую-нибудь локальную войнушку бросить горстку солдат в пять-шесть миллионов, но ведь не бросают! Да они, кто-то ихний сказал, могут напиться пива, встать на Китайскую стену, и начнется всемирный потоп! Бомб тратить не надо.

– Тогда езжай.

– Иван на семь лет меня младше, – вздохнула Наташа. – И мы с ним, знаешь, не того… ничего не было. В первый раз со мной такое. Он, наверно, романтик. Или импотент.

– Тогда не езжай.

– В гости же… не насовсем… Там и проверю. Правда, он с мамой живет. А если мы с ней характерами не сойдемся?

Елена жалела, что уедет единственная подруга. Но Наташа, если разобраться, была создана для дома. Хозяйка отменная, любая вещь в ее доме окутана теплом, все играет, переливается и блестит. А еще она порядочный и преданный человек, это мужчины ей попадались не те. Кто-кто, а Елена знала это и желала подруге счастья.

– Ну и что, что бабушка, разве наши годы – годы? – хорохорилась Наташа. – Нам же, Лель, до пенсии еще как до Пекина раком! Не седые, сиськи не висят. А ноги у нас двоих на всю школу были самые красивые, помнишь?

– Да… Не годы… Да, ноги, – кивала Елена, не понимая, к чему подруга клонит.

– Почему он сбежал?

– Кто? Китаец?

– Я о том, который пел. «Милая, ты услышь меня-а-а…» – Наташа вытерла слезы и усмехнулась. – А китаец… Может, и полюблю его. Когда переспим. – Она вдруг встрепенулась: – Забыла спросить: как это Валерка тебя почти до двух отпустил?

– Я его обманула, – с неожиданной горечью ответила Елена.

Наташа заметно воодушевилась:

– Ой, вы же вокруг одна счастливая пара! Я-то считала, что он без ума от тебя до сих пор! Неужели поссори…

– А твое, Наташ, какое дело?

– Лю-убишь, – не обиделась она. Прощаясь, слегка взрыднула от прилива чувств. Елена неприязненно подумала: пусть едет к своему китайцу.

Назрел, кажется, кризис их дружбы. Прошло время, когда многие мысли и мечты подруг совпадали. Что-то сбылось, что-то – нет, менялись годы, мода, хахали Наташи, а сама она, несмотря на осмысление разницы между мужчиной и женщиной, осталась прежней Наташей. Елена же, не заметив, потеряла в текучей Лете детское имя Леля и давно уже чувствовала себя другой. Вне обыденности.

– Приходи! – крикнула в дверь Наташа.

– Приду! – соврала на бегу Елена, расстреливая каблучками ступени.

На улице мел мерзкий сырой ветер. Мигнул зеленый глазок такси, опахнуло автомобильным теплом. Шофер бесстрастно кивнул, услышав название далекой улицы.

Елена ехала в криминальный квартал с дрожью в сердце: телефон, телефон! Хоть бы у Наташки догадалась попросить. Ведь невооруженным глазом было видно, что эта Антонина – шиза. Летает она! Чайка по имени Джонатан Ливингстон…

Сумерки липли к глазам. Хмурый шофер вез непонятно куда. Елена потеряла направление и находилась как будто в преддверии сна.

Она летела.

Внизу спал ночной город. Мимо ширкали звезды, сливаясь на горизонте в блистательную дугу. Елена летала к ничем не омраченному миру. Ее только мучило, что рядом нет Юрьева. Бок о бок с ней несся незнакомый человек. Он собрался проникнуть в неизвестный терминал зайцем. Свет фонарей на лице человека перечеркивали тени домов. Ему не удастся проскользнуть незамеченным. На нем кепи и толстый свитер. Воздушные волны нежно касались Елениного обнаженного тела. Хотелось подсказать попутчику, чтобы он снял одежду, иначе не примут. В чистом мире человек должен быть от всего свободным.

Машину качнуло. Пассажирка проснулась и уставилась в ветровое стекло. Продолговатые хлопья снега растекались по нему, словно лучи фар привлекли стаи летучих гусениц.

«Растиражировались брови Николая Ивановича», – засмеялась про себя Елена. Хлопья-брови были прямой конфигурации, что означало недовольство заведующего отделом.

– Апрель называется, – сказал шофер. – Снежинки какие-то длинные. Прямо чернобыльские.

Елена предположила, что неестественную форму хлопьям придает эффект движения, но, выйдя из автомобиля через несколько минут, убедилась: действительно «чернобыльские». Снег падал плотно, шерстисто, как руно.

Текучие стены поглотили капот машины вместе со звуком мотора. Елена выставила руки сквозь белый кокон и, ослепшая, двинулась вперед. Вспомнился обрывок старой песни: «…они слетают с неба, Мы же знаем, что они из снега, Мы же с вами не сошли с ума…»

Она едва не лишилась чувств, когда кто-то схватил ее за пальцы.

– Это я, Тоня, – донесся приглушенный снегом голос. – Ждала вас.

«Сон», – подумалось неуверенно. За спиной тяжко захлопнулась дверь подъезда. В пещерной темноте постанывали трубы. С возрастающим стуком в висках, опасаясь оступиться, Елена поднялась за девушкой по лестнице. Черная фигурка на мгновение отпечаталась в желтом квадрате, и ударивший в лицо свет вернул зрение. Гостья огляделась.

Прихожая в квартире отсутствовала. Закуток слева, очевидно, означал кухню. Мебель была поставлена как попало, будто здесь жил незрячий человек. Все в комнате говорило о временности и непостоянстве вещей. Посредине простерлась махина стола с монитором и кучей гаджетов неизвестного Елене назначения. В синеве экрана резвились флуоресцентные рыбки. На стенах ерошились ворохи рисунков, наколотые булавками на деревянные штырьки. Кипы рыхлых альбомов, стопки книг, коробки из-под обуви, цветные бутыли, непонятное лабораторное оборудование громоздились на полу. На журнальном столике стоял микроскоп. Диван был повернут спинкой к двери.

– Я падаю во сне, – объяснила Антонина расположение дивана. Запахнутая в бледно-розовый халат, она смотрелась в этом хаосе пятном зимнего рассвета. Вышла в кухню, и комната поблекла. Только снег мельтешил за окнами да на экране синел кусок моря.

Елена повесила куртку на штырь поверх выцветшей гравюры с изображением чего-то анатомического. Антонина внесла на подносе вкусно дымящуюся турку, две чашки. Выудила из-под недр стола два табурета:

– Садитесь.

Аромат свежезаваренного кофе смягчил насыщенный электричеством воздух. Елена взяла чашку и подавила зевок.

– Третий час. Снег, кажется, надолго зарядил. Не рискнете же летать в такую погоду?

– Нет. Но у меня есть, что показать вам.

Кофе был хорош. Наслаждаясь, Елена одновременно сердилась: глупость – пить кофе ночью, потом не уснешь. Она еще лелеяла надежду вернуться домой засветло и урвать для сна часа три. Рассматривала девушку украдкой. Красавицей Антонину сложно было назвать, но взгляд притягивался к ней. Двигалась она с изяществом танцовщицы, а холодноватое лицо ничего не выражало. Будто еще не доведенная до совершенства статуя решилась ненадолго выйти из камня.

– Вы знаете, что чувства можно изобразить как они есть, без человека? – спросила вдруг эта незавершенная Галатея.

– Сомнительно. Они же существуют только в «симбиозе» с нами.

– Да, и все-таки их можно представить отдельно, без нас и наших негативных состояний, которые делают чувства больными. Когда-то возникновение этих антагонистов спровоцировал вирус. Условно я называю его Деструктором. В древности он многое погубил в человеке.

– Что, например?

– Экстрасенсорные способности. До эпидемии они были естественны, как дар художника или певца. После института я как-то помогала одному орнитологу делать рисунки, и он уверял, что предки людей были крылаты. Отсюда и мечты о крыльях, хотя на самом деле это не мечты, а остаточные явления утерянной способности полета. Мы говорили о йогах и некоторых летающих святых. Я увлеклась книгами по аэронавтике.

– Начали мечтать о крыльях?

– Да. Поэтому прервала все связи и переехала в этот город. Четвертый год работаю над «мечтой».

– А на жизнь как зарабатываете?

– Фриланс, – небрежно махнула она рукой, не считаясь, очевидно, с тратами на существование. – Я начала с методики оптимального времени сна. Теперь сплю три часа в сутки. Меньше невозможно, окружающее становится нереальным.

Подобное состояние было Елене знакомо. Бодрствуя ночами за компьютером, она, казалось, уставала не мозгом, а зрением. Отдыхала, разглядывая обои на стене, и однажды на них появились зебры – плюшево-выпуклые, как звери в книжке с магическими картинками. Рисунок полос на шкурах повторял узор обоев.

Антонина пересела столу и, держа карандаш в левой руке, несколькими штрихами набросала поразительно точный Еленин портрет.

– Как быстро! Вы очень талантливы и вы… левша?

– Нет. Я просто возвратила рукам синхронность, утерянную нашими предками. Но в начале своего плана я взялась за исследование органов «простейших» контактных чувств – вкуса, осязания, чтобы позже перейти к более сложным дистантным: обоняние, зрение, слух. Это было нужно для изучения работы вестибулярного аппарата. В некотором смысле он – рудимент нашего чувства полета. После многих проб и ошибок мне удалось овладеть тонкостями вкуса. Вы не представляете, какой широкий вкусовой спектр обнаружился у обычной хлебной горбушки! Ощущения – от мускульного до теплового. Я почувствовала «историю» этого ломтика от зерна до металла формы, в которую вливали тесто. Будто попала в сопредельный мир, превышающий возможности человеческих рецепторов. Так же было потом с остальными чувствами. Затем у меня возникла идея создать графику чувствительности тела.

Она пощелкала компьютерной мышкой:

– Вот, смотрите.

На экране задвигалась ломаная алая линия, словно ребенок водил по бумаге фломастером, не отрывая руки от листа. Фон побагровел, линия забегала стремительнее. Чертеж обрастал веточками капилляров, наливался соком и на глазах вызревал в рубиновый плод… В глубине багряного сумрака засияло сердце! Живое и упругое, как сжатый кулак. Послышался прерывистый, наподобие морзянки, стук, и оно затрепетало.

– Впечатляет, – сказала Елена. Девушка торжествующе оглянулась.

Рядом с сердцем сконструировалось нечто двустворчатое, светло-розового цвета. Модель завибрировала и начала издавать колоратурные звуки. На верхних нотах она слегка вздымалась.

– Легкие?

– Да. Но вы, надеюсь, поняли: это не относится к биологии. Это, как бы точнее выразиться, духовная анатомия человека. Сверхчувственная его природа. Я придала чертежам многомерность, потому что мне было необходимо материализовать чувство полета.

На мониторе возникали новые фигуры. К почечным трелям подключился саксофон печени. Взбухая в лиловых изгибах, со звуками волынки загудел еще один петлистый «инструмент».

– Полтора года я работала над отдельными схемами органов. Когда все они были готовы, соединила их так, как они расположены в строении тела.

Макет понемногу заполнился плотью, кровью, покрылся кожей и принял окончательные очертания. Елена ахнула: перед ней всплыло фантастическое существо! Из подмышек его распахнутых рук выпростались сквозистые крылья. Красивое лицо приблизилось к реверсу экрана. Глаза напоминали крупные черные жемчужины, ноздри тонкого носа еле заметно подрагивали. Елене казалось, что существо не только разглядывает, но и обнюхивает ее. Какое-то наваждение!..

Антонина отключила звук:

– Я показала вам результат, полученный мной из сложенных диаграмм.

Существо раздвинуло глубокую продольную морщину в середине безбрового лба, и в ней, как всунутый в щель леденец, замерцало прозрачно-зеленое око.

– Дополнительный глаз.

– Он слепой?

– Я тоже так было подумала, но выяснилось, что у него не внешнее, а внутреннее зрение. Как бы рентген.

Внезапно леденец ярко вспыхнул, и морщина сомкнулась. «Сфотографировал?» – дрогнула Елена.

– Исследование подтвердило мою теорию об эпидемии. Деструктор изменил человеческий геном. Мы довольствуемся остатками возможностей, трансцендентный мир нам недоступен.

Рукокрылое существо полетело в экранное небо. Внизу белели плоские крыши разных геометрических форм. Гряда зубчатых гор уходила в синеву, легкая дымка окутывала пики средних вершин.

– Я нашла мускульную энергию, которая делает полет возможным, но не знала, как привести ее в действие. О звуке забыла. Обычно отключаю его.

– Мешает?

Она замялась:

– Видите ли, компьютерный человек – это я и есть. Просто в другом воплощении. Его органы – материализация моих чувств, а звуки – то, как они реагируют на внешние раздражители. Вот, возьмите наушники, прижмите к ушам плотнее… Слышите?

Елена кивнула, изумленная ожегшей уши лавиной звуков. Слуховые ощущения были полны и совершенны. Эфирный ток проник в кровь, разнесся по телу, и невесомое тело поплыло ввысь. Его несла музыка диковинного оркестра.

– Достаточно, – донесся смущенный голос.

Стены и вещи вытягивались и влеклись в иллюзорную пустоту. С минуту Елена еще парила во вневременье. Острая боль падения ударила не по наружной части тела, а словно гортань на мгновение замкнуло хрупким шаром тончайшего стекла и он разлетелся с явственно слышимым звоном.

За окном нехотя синели сумерки утра. Медленно возвращался привычный мир.

– Подозреваю, что «моя» музыка делает реальным только мой полет, – сказала Антонина. – Ведь я эксплуатирую собственные чувства. Кто-то другой, может, сумел бы заставить работать другие сенсоры.

А нужны ли человечеству крылатые? – размышляла Елена подавленно. Не угрожает ли бесспорное превосходство этой новой расы порабощением деградирующей популяции?..

Впрочем, бред! Чувства не более чем эмоциональные колебания в мозгу и не могут материализоваться. Человек не способен летать… но что я тогда видела и слышала? Что это было – высокохудожественная мистификация, гипноз, оптический и слуховой обман?

Передернула плечами, стряхивая с себя чары чужого внутреннего космоса.

Безумный поэт создал Страну крыс на себе. Безумная художница извлекла из себя сверхчеловека. А она, Елена, попалась на удочку больного воображения потому, что, кажется, сама находится где-то рядом.

– Мой аэродром, – кивнула Антонина в сторону балкона. – Жаль, места маловато для хорошего разбега. Я пока, честно сказать, трудно летаю. Поднимаюсь чуть выше фонарей.

Девушка определенно была сумасшедшей, но не без любопытных способностей. Елена вынула из сумки ручку и блокнот:

– У вас прекрасные мультипликация и музыка. Эти фокусы стоят материала! Почему вы не хотите, чтобы люди знали? Пусть не сейчас, пусть со временем вам будут нужны сподвижники, с которыми вы могли бы вместе…

– …весело летать по просторам? – перебила Антонина, сощурив глаза.

– Извините, я не хотела вас обидеть…

– Вы меня не обидели. Вы меня просто не поняли.

Она вышла в кухню.