Повторите, пожалуйста, марш Мендельсона (сборник) Борисова Ариадна

Блокнот и карандаш – все, что нужно для общения в любой чужой стране. Слова можно заменить рисунками.

– Тебе нравится такая машина? – всплывает голос Щетки.

– Нет.

– Но ты ведь ее нарисовал. Это джип? Он чей – ваш?

– У нас нет машины.

Папина «Нива» сломалась, новую машину мы так и не купили.

– А пирамиды позади почему?

Глаза у Щетки изучающие. Сейчас спросит, ездил ли я в Египет.

– Ты бывал в Египте?

– Нет.

Иногда у меня получается предугадывать ее вопросы.

Она говорит:

– Знаешь…

– Не знаю.

Нечаянно вылетело. Так же нечаянно нарисовались джип и пирамиды.

Щетка смеется, и я невольно улыбаюсь.

– Знаешь, и я там не была. Мечтаю съездить.

…Папа врал про Египет. Мне не известно, где пропадала мама в первый раз. Может, ее заставили посидеть в тюрьме за дебош. А может, мама ездила к дяде Диме в его морской город. Как бы на репетицию – проверить, сумеет ли уйти от нас насовсем. Проверила и убедилась: сумеет.

– Она выбрала дядю Диму, – сказал папа, раз уж я все узнал и врать бесполезно. – Что поделаешь, мама разлюбила меня, так у взрослых бывает.

Меня оглушала мысль, что мама отказалась от нас ради чужого человека, даже в ушах звенело от невозможности в это поверить.

– А как же мы?

– Ну… выходит, по нему она скучает сильнее.

– Мама приедет за мной. Сказала, что заберет к себе.

– Посмотрим, как заберет. – На папиных бритых скулах выступили желваки. Он повернулся ко мне: – Ты хочешь к маме?

Я хотел к маме. Никогда не видел вживую моря. Но…

– Только с тобой.

– Увы, Артем, тебе тоже придется сделать свой выбор.

– Я сделал.

– И?

– Выбрал тебя.

– Твердо решил? Не маму?

– Я не вру. Даже тем, кто мне врет.

Он покраснел:

– Прости… Бывает, взрослые не могут сказать детям правду, чтобы не ранить…

– Папа, я уже не маленький, – вздохнул я. – Если б ты не соврал про Египет… То есть сказал бы, что мама не была ни в каком Египте, я бы огорчился, но гораздо меньше, чем когда узнал, что ты врешь.

– Ладно, – произнес он, помедлив. – Я больше не буду врать тебе.

Мы ударили ладонь о ладонь.

– Ты абсолютно точно хочешь остаться со мной?

Он сомневался. Он мне не верил!

– С тобой. Я не предатель.

Папа как-то странно посмотрел на меня. И засмеялся:

– Что ж, прекрасно! Будем жить вдвоем.

Мы снова ударили по рукам, и он встал:

– Тебе пора спать.

– Подожди. – Я достал фотографию из приготовленного альбома. – Кто этот человек?

– Этот человек? – замешкался папа. – Молодой мужчина, как видишь…

– Тут и мама рядом с ним молодая. Кто он?

Папа снова опустился на диван, но ответил не сразу:

– Это мамин брат.

– Мамин брат? – удивился я. – Мой дядя?!

– Дядя Семен.

– Почему я никогда не слышал о нем?

– Потому что твой дядя… в тюрьме, – трудно проговорил папа.

– Он вор?

– Нет.

– Бандит?

– Уф-ф… Кажется, я зря пообещал тебе не врать.

– Мамин брат вышел из тюрьмы, папа. Он был в машине.

– Вот как?..

Папа поднялся и зашагал кругами по комнате. Мысонок поскакал за ним, подумал – игра.

– Значит, вышел, – пробормотал папа. – Значит, Тася позволила этому мерзавцу приехать к ней… Зачем?! Не завидую Димке…

Он ходил, взлохмачивая пальцами волосы, глаза перебегали с предмета на предмет и сквозь меня. Я испугался, как бы папа нечаянно не задавил кота, и взял его на руки.

– Папа.

– Да? – взглянул он туманно. – Иди спать, Артем, скоро двенадцать.

– На фотографии у дяди Семена нет шрама на лице, а я видел. Это от удара ножом? Он выжил?

– Раз ты видел его, значит, выжил.

– Нет, я о другом человеке… Который ударил.

Папа рассердился:

– Все! Даже правде есть какой-то предел! Спать!

…Ночью я бежал по тропе под высокими деревьями, полными желтых плодов. Кровь сочилась из них и капала на листья. Красные листья шумели, в их шелесте различались два слова, повторяемые бесконечно: «Убийство! Убийство! Убийство!»

Впереди показалась мама, за ней гнался бандит, настигал ее и хихикал точь-в-точь как Стас Москалев. В руках у бандита звенели наручники, изо рта лез толстый червяк, на лаковой розовой головке червяка бешеным хула-хупом вертелся кружок скотча… И в мою голову рухнула страшная догадка: это мистер Флинт!

Огр собирался убить маму, а я ничем не мог ей помочь. Ноги приросли к тропе, я только кричал. Далеко над колосьями пшеничного поля мелькали лица Томаса, Питера… мисс Эстер… Ни мама, ни Огр, никто из беглецов почему-то не видели меня и не слышали моего крика.

Но услышал папа.

– Проснись, Артем, – сказал он откуда-то снаружи. И добавил тихо: – Боже, какой я дурак…

Щетка сама принесла с раздачи поднос с двумя тарелками, полными борща. Неплохо! (Готовят ли борщ в тюрьме?)

– Не возражаешь, если я пообедаю с тобой?

Взрослые всегда так: сначала сделают, потом спрашивают.

– Вам разве домой не надо?

– Я одна дома.

Киваю.

У нее нет детей и мужа? Значит, по-английски она – мисс.

– На второе тефтели с гречкой, – сообщает Щетка. Держит ломтик хлеба под ложкой (у папы такая же привычка). – Вообще-то на обед я езжу к отцу. Но сегодня у него сестра с мужем. Впервые тут обедаю. Хозяйка из меня никудышная, а борщ люблю. Вкусный, правда?

Киваю.

Вполне съедобный борщ, хоть и с тушенкой. А тетя Надя готовит из овощей с мясом и каких-то хитростей. Хитрости в этом деле – самый необходимый ингредиент. Щетка, наверное, такого борща не пробовала. Мы с папой до тети Нади тоже варили борщ с тушенкой. Консервированный.

Мы привыкали жить без мамы – и понемногу привыкли. Папа перевелся на другую работу. Ближе к дому, с меньшей зарплатой, зато без командировок. На завтрак мы растворяли в чашках «Кнорр» суповой концентрат, а обедали в кафе. Брали домой сэндвичи, пару салатов в пластиковых контейнерах и что-нибудь для Мысонка вдобавок к кошачьему корму. Потом папа стал кухарить сам и снял с обеденного стола матерчатую скатерть – бесполезную вещь (заколеблешься стирать). Мне доверял разогревать к его приходу бутерброды в микроволновке: белый хлеб с оливками и сыром. Или с колбасой, вареным яйцом и помидорами. Мазнуть майонезом, соленый огурчик сверху – получается не хуже пиццы.

Папа аккуратно посещал родительские собрания. Проверял дневник и выполненные задания. Недопонятые темы объяснял после учительницы легко, но редко. Говорил, что я должен преодолевать трудности собственным умом.

Я мучился с задачами по три часа. В итоге подтянулся и вышел в хорошисты. Папина борьба с моей ленью понемногу воспитала во мне самостоятельность.

– Смотри на жизнь с оптимизмом, – велел папа, и я смотрел с оптимизмом. Если вдруг нападало плохое настроение, мы прогуливались по городу, шли смотреть какие-нибудь соревнования, или в кино, или навещали папиных друзей. В мае несколько раз выезжали с ними в лес на шашлыки.

К лету выяснилось, что я сильно подрос. Папа кучу денег истратил на покупку одежды. Оказывается, хотел во всем новом отправить меня на каникулы в какой-то детский лагерь. Я взбунтовался. Мишка уехал с родителями на курорт, но Леха с Варей оставались дома.

Полторы недели я до вечера сидел взаперти дома с риском погибнуть при случайном пожаре в обнимку с Мысонком. Еще неделю умирал от безделья у папы на работе. В конце концов мы поговорили как разумные мужчины, и он разметил территорию моих прогулок. Она включала четверть нашего небольшого квартала с заходом в детский игровой зал Железнодорожного клуба. Это вполне меня устраивало. Раз в два часа я был обязан рапортовать папе по телефону, что делаю и где нахожусь. Я посещал игровой зал, если были деньги, играл с ребятами во дворе, а в дождь смотрел мультики и «зависал» у компьютера с Лехой. В выходные дни мы с папой ездили на рыбалку. Лето не было скучным. Если рядом с тобой друзья и папа, оно не может быть скучным.

Несколько раз мне снился один и тот же сон – про маму и Огра. Я больше не кричал, научился просыпаться до появления червя. А после ворочался, потея под одеялом, – призрак с наручниками таился в углах. Я подзывал Мысонка, но даже его колыбельная не могла меня усыпить. Признаться папе в бессоннице я стыдился. К тому же пришлось бы рассказать о сне. Я предпочел молчать о нем.

Лекарство от бессонницы нашлось в ящике стола. В один из худших дней положил я в стол книгу «Любовница французского лейтенанта», а теперь она мне помогла. Ее написал английский писатель Джон Фаулз, речь в ней идет о мистере Чарльзе и странной женщине, которая ходила смотреть на море. Это все, что я понял из описанного на пятнадцати страницах. До шестнадцатой я так и не добрался. Засыпал на девятой-десятой крепко, без снов.

Осенью я стал нормально спать без «Любовницы…», но однажды проснулся на рассвете и обнаружил, что папина спальня пуста. Папа скоро пришел и сделал бутерброды к завтраку. На мой вопрос, куда он ходил, отвечать отказался (из-за обещания не врать).

Участившиеся отлучки и недомолвки укрепили меня в подозрении, что папа решил войти в одну реку дважды. Взрослые любят с умным видом произносить всякие поучительные изречения, если это не касается их самих. Я понял, что у папы появилась женщина.

Я не доверяю женщинам (Варя исключение, она не блондинка и не задавака). В старшей группе детского сада мне нравилась одна девочка с очень светлыми волосами. Не зная, чем привлечь к себе внимание девочки, я щипал ее и дергал за косички. Но недаром говорят, что блондинки дуры. На прогулке она позвала подружек, когда воспитательница отдалилась, и они меня поколотили. Я сказал маме, будто прокатился по горке лицом.

Из-за маминых приятельниц я совсем разочаровался в женщинах. Они бурно тискали меня при встрече и тотчас обо мне забывали. Да и мама с ее лживым обещанием… Я желал дяде Диме, чтобы она нашла себе мужчину богаче его и устроила разнос во всех ресторанах морского города. Пусть бы дядя Дима тоже помучился!

И все-таки до осени во мне теплилась надежда на возвращение мамы. Я был уверен: папа любит ее, несмотря ни на что. Иначе зачем существует любовь? Даже если она зла…

Мысль, что придется делить папу с чужой тетенькой, была невыносима и тикала в моей голове точно бомба.

Я ждал объявления о женитьбе, как взрыва и краха всего, чем осталось мне дорожить. Боялся стать ненужным папе в его новой жизни с новой женой. У них же родятся свои дети. Папа пошлет лишнего ребенка к матери, а там человек с «червячным» ртом! Я холодел, вспоминая, что этот бандит – мой родной дядя.

А разве дядя Дима сумеет заменить мне родного отца? Лживый друг, называющий меня Артемоном, как пуделя?! А мачеха?.. Ни в одной книге не читал я о добрых мачехах. В сказках эти злобные женщины только и делали, что заставляли трудиться неродных детей. Мужья верили подлым обманщицам. Отец Питера, мистер Хэйвуд, даже отравительнице поверил!

Я не ощущал себя сиротой, оба моих родителя были живы, но их разрыв поймал меня в капкан. Ни туда, ни сюда…

Березы облетели и стали как веники после бани. В воздухе запахло газировкой близкого снега.

Выпал снег.

Отсалютовал петардами Новый год.

Папа помалкивал.

Я начал подозревать, что он просто опасается одиночества в старости. Если это так, думал я, ему не обязательно жениться. Не факт, что я и сам женюсь. Мой выбор между ним и Варей был предрешен (у Вари кроме меня есть Леха с Мишкой). В любом случае я буду с папой до скончания дней. Так я ему и сказал.

– До скончания чьих дней? – спросил он весело.

– Наших, – уточнил я. – Мы с тобой вместе постареем, и нас похоронят в одной могиле.

– Рано ты заговорил о смерти, – засмеялся папа. – До твоей старости жить да жить, и у меня масса планов… Да, кстати, Артем, в субботу к нам придут гости.

– Дядя Ваня и дядя Григорий? – дрогнул я в нехорошем предчувствии.

Он загадочно улыбнулся:

– И еще кое-кто.

Неотвратимо приближался взрыв тикающей бомбы. Как бы я ни заталкивал миссис Хэйвуд в глубину памяти, в моем мозгу сформировался отчетливый образ мачехи – габаритной и широкоплечей тетки с грубо размалеванным лицом и словами «капец, однозначно». Я подготовился дать отпор, когда она предложит папе пожениться.

Он тоже готовился к предложению… Выгладил и расстелил на столе белую скатерть. Расставил тарелки и приборы – вилки, ножи, ложки-ложечки, в которых я всегда путаюсь. Из кафе принесли заказанную еду в судках…

И вот прихожую с привычным гомоном заполонили папины друзья с женами, конфетами и фруктами в пакетах. Я слегка воспрянул духом: может, «еще кое-кто» касалось дружеских жен, а вовсе не…

Но тут следующий звонок в дверь заставил меня подобраться.

…Эту девушку трудно было назвать теткой. Ничего не оказалось в ней ни от жуткой внешности миссис Хэйвуд, ни от маминой яркой красоты. Худенькая, невысокая. Незаметная, как человек из очереди.

Девушка держала за руку маленькую девочку. Глаза у обеих темнели на светлых лицах как крупные ягоды черной смородины. В них застыло одинаково вопросительное выражение, словно гостьи не поняли, куда явились, а спросить стесняются.

Я был разочарован.

Папа помог им раздеться, повесил в шкаф курточку и пальто. Обернулся ко мне:

– Артем, познакомься, это Надежда Антоновна. Это Мариша, дочка Надежды Антоновны.

– Очень приятно, – вежливо солгал я (большинство вежливых слов – препротивная, но обязательная ложь).

Они прошли с папой в гостиную напряженно, как по шатким мосткам. Я двинулся следом и встал у стены.

Похоже, все гости чувствовали некоторое смущение. Смущенный папа суетился со стульями, друзья смущенно шутили, их жены украдкой разглядывали смущенную девушку со строгим взрослым именем. Папа наконец поборол замешательство и бодрым тренерским голосом пригласил всех к столу. Разлил по бокалам вино. Гости оживленно забрякали тарелками и ложками в салатах.

Общая еда объединяет людей, неловкость быстро исчезла. После тоста «за знакомство» начали задавать вопросы. Надежда Антоновна отвечала правильными фразами, без единого «капец» и «однозначно». И даже без «блин». Вела себя как примерная школьница. Ни малейшего сходства с жизнерадостными манерами мамы.

…Мама была разной – доброй и не очень, отзывчивой и неприступной. Плавной, резкой, молчаливой, разговорчивой. Дошколенком я всерьез подозревал, что в ней живут и не всегда ладят друг с другом два человека – хороший и плохой. Хороший мамин человек любил меня и папу, плохой подзуживал ее лгать, пить джин и скандалить. Но с гостями она умела быть веселой и лучистой, все любовались ею, а эта тетя Надежда Антоновна, наоборот, старалась уйти в тень. Улыбалась натужно, будто давно исчерпала свое веселье и улыбку выдавливает с трудом.

Работает Надежда Антоновна, как выяснилось, в бухгалтерии папиного нынешнего предприятия.

Я совсем расстроился. Видимо, папа не удосужился подыскать себе женщину с более интересной профессией в дальних местах. Хотя бы на своей старой работе. Там много было красивых тетенек-инженеров. Что бухгалтерия? Ведомости и отчеты, скука. К тому же бухгалтеры, мама говорила, люди скупые. Они всегда старались начислить ей меньше денег…

Из-за суматохи мы не позавтракали. Я проголодался с утра, но пожевал крабовый кусочек из салата и не ощутил вкуса от стыда за папу. Он не отрывал от Надежды Антоновны восторженных глаз, словно только что прилетел с планеты, где особи противоположного пола вымерли в прошлых веках. Друзья и жены пили вино, резали мясо, подцепляли, жевали, глотали… А мне изменил аппетит. Я отставил недоеденный салат. Не попробовал блюдо с диковатым названием «цыпленок табака».

«Его душили слезы» (цитата). То есть меня душили.

Девочка потихоньку начала сползать под стол.

– Артем, если ты поел, поиграй, пожалуйста, с Маришей, – попросил папа.

Еще чего!.. Я хотел встать и уйти, но девочка вдруг ухватилась за мои пальцы и взглянула снизу вверх. Вблизи ее черносмородиновые глаза были доверчивыми, как у олененка из старого диснеевского мультика, и ждали моих слов. Я сам не понял, как сказал:

– Пойдем, Бэмби.

Она не была виновата, что ее мама собралась завладеть моим отцом.

Я включил «Черепашек ниндзя». Потом рисовал фей, запускал самолетики, изображал дракона. Бэмби и Мысонку понравилось. Из гостиной доносились песни. Друзья и жены развлекали мою будущую мачеху.

После ухода гостей папа перемывал посуду два часа. Я вытирал и складывал. Папа напевал под нос «Lasciatemi cantare» и о чем-то думал.

– Артем, ты не против, чтобы Надежда Антоновна с дочкой пожили с нами?

Вот о чем он думал. Не против ли я. Странные люди эти взрослые. Зачем спрашивать, если мое «против» никакой роли не играет? Он все равно поступил бы по-своему.

– Мы с Надеждой Антоновной хотим поэкспериментировать. – Папа словно оправдывался. – Видишь ли… у каждого мужчины должна быть женщина, которой он мог бы полностью доверять.

В досаде от своей плаксивости я с силой втянул носом воздух, и слезы в холодном голосе не отразились:

– Наверно, ты не полностью доверял маме, если она уехала от тебя.

– Она уехала и от тебя, – напомнил багровый папа (у его лица удивительная способность с космической скоростью менять цвет).

– Мама когда-нибудь разлюбит дядю Диму.

Он вытер вспотевший лоб:

– Мы с Тасей полярные люди, Артем. Твоя мама ко мне не вернется.

Я отметил, что папа сказал «ко мне», а не «к нам», будто уже отделил меня от себя.

– А вдруг ты опять ошибешься?

– Поглядим. Разве тебе не понравилась Мариша? Ты назвал ее Бэмби, я слышал.

– Она маленькая. С ней неинтересно.

– Зато ей интересно с тобой, и ты почувствуешь ответственность за другого человека.

Меня озарило:

– А! Вы с Надеждой Антоновной хотите, чтобы я присматривал за Маришей? Вам нужна нянька?

Папа опять побагровел:

– Марише скоро пять лет, она вполне самостоятельная девочка. Ты мог бы стать ей старшим братом.

Пусть бы он, черт с ним, проводил опыты со своей бухгалтершей, но не слишком ли это – навязывать сыну экспериментальную сестру?!.

– Значит, ты не согласен, – вздохнул папа.

Я дернул плечом, что при желании можно было посчитать знаком согласия.

Мы убрали посуду и сели доедать остатки угощений.

– Папа, скажи честно: ты отправишь меня к маме?

– А ты передумал и хочешь уехать к ней?

– Я боюсь дядю Семена.

– Дядя Семен живет в том же городе, что и мама, но отдельно.

– Откуда ты знаешь?

– Иногда она звонит мне.

– Зачем?

– Грозится забрать тебя.

– Я не хочу! Там дядя Семен все равно рядом, и дядя Дима с мамой, и я буду скучать по тебе, я сбегу сюда, а если стану не нужен, то сбегу дальше.

– Куда «дальше»? – усмехнулся папа и обнял меня за плечи. – Я никому не собираюсь тебя отдавать. Да и мама вряд ли скоро решится отнять тебя через суд.

– Через суд? Судьи могут скрутить меня и отдать ей?..

– Судебные приставы, – поправил он. – Но до этого не дойдет.

– Конечно, не дойдет! Я сбегу!

– Пусть угрожает, ничего у нее не получится… Ты уже совсем большой мальчик… ты должен понять… – Папа забормотал как-то сбивчиво: – Я не стану молчать на суде о пьянстве Таси. Дядя Григорий сказал, что у Димки… то есть у дяди Димы, возникли с Тасей те же проблемы, и мне очень жаль, мне действительно жаль их обоих… но я постараюсь добыть доказательства, что она алкоголичка, я подниму шум… Такой матери ребенка не отдадут.

– Мама хоть не в обезьяннике сейчас? – спросил я хриплым почему-то голосом.

– Нет, – сказал папа устало. – С дядей Димой ей повезло больше, чем со мной.

Соус несвежий. Щетка тоже отставляет тарелку с недоеденным вторым.

В дверь заглядывает раздатчица в белом халате.

– Спасибо, – говорим мы со Щеткой хором.

– Ой, какие дружные, – улыбается она. Убирает на поднос тарелки, тряпкой смахивает в него со стола невидимые крошки.

Мы люди опрятные. Стол, вытертый бумажным полотенцем, снова превратился в письменный. Вернее, в рисовальный. А скоро тихий час.

– Ты не любишь спать днем?

На такой вопрос можно ответить и «нет», и «да», смысл ответа «не люблю» не поменяется.

– Нет.

– Будешь рисовать?

– Да.

Я не люблю спать днем, а ночью – не могу. Бессонница вернулась ко мне. Тяжелые мысли наваливаются скопом, как стая летучих мышей. Запускают в мозг острые зубки. Я воюю с ними. Читаю стихи, пою песни – военные, эстрадные, после них – бесконечную песенку о верблюдах.

Сегодня попробую припугнуть мышей Мысонком. Он же кот. Не буду прятать рисунок, положу под подушку.

Папина девушка с дочкой переехали к нам. Причем Бэмби – в мою комнату. Все мои вещи сместились к правой стене, с девчачьей стороны встали маленькая кровать и журнальный столик с кукольным домом. Там же остались на полках мои игрушки и книги. Папа пояснил, что тесниться придется максимум два года, а тем временем он подкопит деньги на размен квартиры:

– Семья у нас теперь большая.

Я в очередной раз убедился в бесповоротности прошлого.

К Надежде Антоновне я обращался на «вы», без имени, ограничиваясь местоимениями. Она вела себя все так же тихо, но я ей не верил. Где они с Бэмби жили до нас, я так и не понял, но узнал, что собственной квартиры у них не было. По телевизору показывали, на какие ужасные преступления способны люди ради присвоения чужого жилья. Возможно, Надежда Антоновна усыпляла нашу бдительность и напускала на себя скромный вид с далекоидущими намерениями. В уме я стал называть эту хитрюгу Скупой Бухгалтершей, потом просто Бухгалтершей.

Она скребла нашу с папой квартиру так, будто мы бездельничали со дня маминого отъезда. Окна, зеркала и посуда заблестели. Выстиранная и выглаженная одежда убралась в шкафы. Обедать мы снова начали в гостиной за столом с матерчатой скатертью. Папа бессовестно изображал поборника столового этикета и надзирал за мной. Не дай бог капнуть соусом на скатерть. Не пытаться сунуть пирожок в карман джинсов. Не вытирать жирные руки и рот рушником. И многое другое. А между прочим, совсем недавно мы покупали вместо салфеток пачку кухонных полотенец и выкидывали их по мере загрязнения. Из одной тарелки ели первое и второе, собирали соус с тарелки корочкой хлеба. Вкусно, и мыть легче…

Я удивлялся странной потребности взрослых мужчин в ущемлении своей свободы. Наверное, так полагается в мире, и папа ощущал себя в неволе, как сытый лев в зоопарке, но я возражал против новых правил. То есть возражал бы, не вторгнись они в нашу жизнь с безудержной силой. В моем тайном списке под заглавием «Что мне не нравится» утвердились четыре основных пункта:

1. Мне не нравится, что папа из-за большей зарплаты перешел обратно на работу с командировками.

2. Мне не нравится, что в папино отсутствие я чаще думаю о маме.

3. Мне не нравится, что папины выходные я делю с «экспериментальными» людьми.

4. Мне не нравится, что они нравятся Мысонку.

Умный кот быстро сообразил, от кого зависит вкусное наполнение его миски. Он постоянно ошивался в кухне у ног Бухгалтерши, посверкивая плутовскими рыжими глазищами и выпрашивая лакомые кусочки. Пекла она, честно признаться, здорово. Дух по дому стоял умопомрачительный, лучше всяких духов. Пироги, пирожки, кулебяки, шарлотки, блинчики не сходили со стола. Папа блаженствовал, кошачья морда лоснилась (в смысле Мысонкина). При этом сама Бухгалтерша ела меньше кота, а Бэмби еще меньше.

Кот, который в плохом настроении кого угодно мог оцарапать или укусить, покорно сносил девчачью тиранию. Бэмби тормошила его, тискала, трепала за щеки – он терпел. Мысонок пал так низко, что позволял ей наряжать себя в кукольные наряды. Перед сном, торопливо потершись для приличия о мои руки, ускользал к Бэмби и усыплял ее колыбельными песнями. А мне петь перестал.

Она вилась вокруг папы как юла, лезла к нему на колени, когда он смотрел кино. Я редко мог подступиться. Приметив мою обиду, он легонько щелкнул меня по носу и шепнул: