Повторите, пожалуйста, марш Мендельсона (сборник) Борисова Ариадна
– Да, тоже. Волосяные сети незаметны в воде и практичны в применении. («А то я не знаю», – усмехнулся про себя Василий Игнатьевич.) Но пользоваться ими владельцы, скорее всего, не будут, – охотно поделился предположением продавец. – Редкость музейного уровня, мастер вообще уникум. Сомнительно, что где-то еще сохранилось старинное искусство вязания таких сетей.
– Кто ж этот мастер?
– Посредник сказал, что вяжет их его дядя. Без работы, говорит, в деревне остался, вот и начал вязать от скуки. Ну и деньги, конечно, а нам – реклама.
– Где, интересно, он столько волос-то берет?
– С какого-то питерского конного завода вроде бы присылают.
…Ошеломленный нечаянным открытием Денисова лукавства, брел мастер-уникум по краю тротуара в стороне от быстроногих толп. Не замечал, что подметает полой куртки фары припаркованных машин. С питерского конного завода, значит, хм-м… То-то волос был чистый, мытый, свернутый отдельными прядками…
Подозревая магазинщиков в сильном превышении стоимости сетей, Василий Игнатьевич думал о шалопае, который втройне больше всучил ему из своего кармана. Как теперь сказать обманщику, что он разоблачен? Хорошо бы добыть где-то волосяное сырье и навязать на сторожевой работе снастей. Сдать их потом в охотничье-рыбачий магазин без посредника, чтобы возвратить этому посреднику деньги, переплаченные мастеру сверх настоящей цены… Забыв о принятом перед собой обещании никого не осуждать, Василий Игнатьевич ругал племянника: «Эх, Дениска, Дениска, «Виагра» ты стоеросовая», – и не находил других слов.
До назначенного времени остался целый час. Скоро тот, кто отвечает за уличный рубильник, зажжет фонари, и желтый электрический свет создаст иллюзию тепла. Пальцы студеного ветра забирались под приподнятый воротник, дергали мерзнущие уши. Не дождавшись сочувствия фонарей, продрогший Василий Игнатьевич зашел погреться в аптеку. В кутерьме людей и вихрей она оказалась оазисом спокойствия. Вспомнив, что хотел купить тонкий резиновый жгут, всегда нужный в хозяйстве, Василий Игнатьевич склонился над стеклянным прилавком.
Корпулентная дама-аптекарша приметила заинтересованность посетителя к бело-синей упаковке с наименованием «Виагра», лежащей отдельно от прочих коробочек. Строго сказала:
– Препарат выдается по рецепту.
Василий Игнатьевич очнулся от размышлений о своей охотничьей прорухе. Погружаясь в жгучий стыд, повернулся было к двери, но дама неожиданно проговорила заговорщицким шепотом:
– Мужчина! Возьмите.
– Спасибо, – он покорно взял высунутую в окошко картонную пачку. В некоторой оторопи отсчитал деньги – таких денег полтора месяца хватало бы на хлеб…
Стеснительным людям всегда трудно отказаться от ловко предложенной покупки.
– На здоровье, – аптекарша кивнула с доброжелательным значением.
Фонари отодвинули сгущенный сумрак. По городу шли и шли юные люди, озаренные улыбками и сердцами, парящими на нитках. Людям было тепло. Несмотря на вьюжный ветер, они ели мороженое и смеялись. Всюду горели неоновые огни, остатки новогодней мишуры посверкивали в окнах. Василий Игнатьевич быстро выкинул коробочку с «Виагрой» в урну, взглянул на часы и побежал к торговому центру.
Долго-долго стоял он на нижней ступени лестницы. Покупатели так и сновали за голубым стеклом первого этажа. Хороший навар будет у Дениса. Продавщиц не было видно, лишь раз мельком Василий Игнатьевич видел чью-то фигуру в бело-розовой форме. Может, и не Любу. Он все равно слышал ее смех. Любин смех звучал в его ушах и продолжал неоконченную улыбку Адели.
А еще откуда-то издалека, наверное из парка, доносилась прерывистая дробь дятла. В феврале дятлы всегда сильнее стучат. «Зовут весну», – говорил дед Володар. А в марте прилетят вороны, в апреле – орлы, коршуны, чайки, за ними – гуси и журавли. Лебеди и утки…
В нагрудном кармане зазвенел телефон.
– Ты где гуляешь?! – закричал в телефоне Денис. – Я у аптеки десять минут торчу!
И вдруг что-то случилось. В голове у Василия Игнатьевича произошла какая-то встряска, какой-то маленький взрыв, и в уши ворвался лихой свист февральского ветра. Дышать сразу стало легко.
– Погоди, Денис, – заторопился Василий Игнатьевич, – я тут… понимаешь, к одному человеку пошел, мне надо очень важную вещь ему сказать. Не жди меня, потом сам на такси приеду, – и отключил телефон.
Он пошел. Взошел по ступеням с чувством, что безрассудный порыв ни при чем, что свое действие он давно и основательно продумал. Это же хорошо, когда человек может греть кого-то и греться сам, чтобы никому не было холодно. И пусть женщины в деревне судачат, пусть осуждают малахольного Тихонького, сколько их душе угодно. Кто они ему такие?..
…кроме самого страха
Отдели смятение от причины, смотри на само дело – и ты убедишься, что в любом из них нет ничего страшного…»
Сенека
Предисловие
В ящике моего письменного стола лежит стопка старых журналистских блокнотов с выдранными страницами черновиков интервью и репортажей. На оставшихся страницах – вкратце описанные случаи из жизни, заметки о происшествиях, обрывки разговоров – словом, мелочи, способные пригодиться в рассказах. Теперь такую же мишуру я вношу в компьютерную папку, как, наверное, делают большинство людей, занимающихся литературным трудом. Иногда записки становятся отправной точкой сюжетов, в одну историю могут «вмонтироваться» несколько – вот ответ на частый читательский вопрос: «Ваш рассказ (повесть, роман) – это правда или вымысел?» Но даже если сюжетная канва – плод воображения, текст все равно какой-то частью состоит из реальных подробностей.
Замыслы двух повестей о страхе зародились давно, когда мы с коллегами нашли в Интернете список человеческих фобий и обнаружили в нем свои. Со смехом. Потом выяснилось, что кто-то на полном серьезе с детства боится очередей, а кто-то – лифта. Сотрудница поднималась на лифте домой, и вдруг погас свет. Мобильных телефонов в то время еще не было. Она просидела в темном замкнутом пространстве около двух часов, пока в доме не устранили неполадку с электричеством. С тех пор предпочитает топать на свой восьмой этаж по лестнице. Еще кто-то признался, что из-за боязни высоты не смотрит вниз из распахнутого балконного окна. Тут мы посмеялись: другой, как выяснилось, с опаской относится к открытым балконам – ему хочется что-нибудь скинуть с высоты. Или кого-нибудь. И прыгнуть следом. Хотя это, вероятно, не фобия, а просто некоторая странность.
Порой странности жизни в нашей стране оказываются большей аномалией, чем распространенный частный страх высоты или темноты. Разве не аномалия, что боязнь нечаянной идеологической «крамолы» и, как следствие, «стук» энтузиастов-осведомителей с последующим приездом специфической машины, когда-то въелся в плоть и кровь едва ли не четверти советского народа? А сейчас весь мир погряз в боязнях беженцев, террористов, отключки Интернета, транспортных аварий, военных новостей, эпидемий вируса Эбола… список потенциальных фобий продолжается. Человечеству всегда есть чего опасаться. Значит, оно, по крайней мере, живо.
Но мы тогда до обсуждения «общих мест» не дошли. Остановились на столкновении детей с ложью в семье, о неподготовленности их к социальным отклонениям в обществе, разочаровании и страхе очутиться в беспощадном мире взрослых.
Болезненные детские травмы на почве разочарования, конечно, редко трансформируются в фобии, но могут породить в растущей личности зачатки цинизма и скрытой мизантропии. Могут стать, наконец, причиной асоциальности человека. Подобный печальный случай замечательно изложен в новелле Мопассана «Гарсон, кружку пива!..». С согласия коллеги, пережившей стресс в детстве, я по свежему впечатлению написала повесть «Танцующая на трибуне». Параллельная тема о летающей девушке составилась из нашествия в редакцию душевнобольных людей, когда психиатрическую клинику в городе закрыли на ремонт. А для завязки сюжета повести «Вкус груши» послужила байка, рассказанная в дедовском доме кучке двоюродных братьев-сестер, младших школьников, родственницей постарше. В начале 70-х триллеров в нашей среде не существовало по многим причинам, и мы просто оцепенели от ужаса именно потому, что ничего особо сверхъестественного в рассказе не было. «Встольные» записки о детских боязнях дополнили недавно написанную историю о том, как страх мальчика, умноженный разочарованием в отношениях взрослых, перерос в семейную драму. Здесь я намеренно пропустила «протокольные» подробности, признательные показания, заключения экспертов и т. д. Все только глазами ребенка.
Повести получились странные, неожиданные даже для себя, читательскую же реакцию вообще не предугадаешь.
Любой писатель надеется на эмоциональную сопричастность к созданному им и побаивается высокомерных откликов. О таких мой друг и кума Татьяна Данилевская, тоже автор книг (публицистических), говорит: «Это сродни погружению в крещенскую купель. Сначала дух вышибает, потом наступает уныние и за ним – неизменно – благодарность Тому, Кто не дает занестись в гордыне». Вот и у меня так. Но боязнь читательского неприятия легка и преходяща, а отклики тех, кто понял и принял, всегда подпитывают творческую энергию.
Боюсь ли чего-то я сама? Боюсь. Больших агрессивных собак. Больших аудиторий, заполненных людьми, где зачем-нибудь должна толкать речь (иногда приходится). Боюсь однажды сесть перед белым экраном монитора и не нарушить цепочкой следов этот девственный снег. А главный мой страх связан с родителями. Страх, обычный для каждого, у кого они старенькие, но по-прежнему самые лучшие, хранящие любовь и семью.
Танцующая на трибуне
Весной в редакцию городской газеты «Наши известия» началось паломничество «шиз» – так называл этих специфических визитеров заведующий отделом новостей Николай Иванович. Сумасбродный ветер, несущий смутные запахи и волнения, летел дальше, а весенних приятелей оставлял на крыльце. Движимые сезонной жаждой публичного слова и славы, они шли с заметками, стихами и открытиями века.
Бомжеватый мужчина, по уши утонувший в слоях шерстяного шарфа, вначале не производил впечатления из серии «Шизы прилетели». Он предлагал по дешевке печатную машинку «Ятрань» в надежде на то, что кто-нибудь собирает подобные раритеты. И вдруг, артистично выкинув руку, заявил:
– Страна крыс! Вы, наверное, слышали? Это мое поэтическое имя.
Брови Николая Ивановича вздернулись в красноречивой пантомиме. Мохнатые и седые, они напоминали толстых гусениц и жили своей эмоциональной жизнью на хозяйском лице. «Шиз», – изобразили брови.
– Оригинальный псевдоним, – сказал завотделом.
– Крысы населяют меня, – простодушно пояснил поэт, перебирая шарф желтыми никотиновыми пальцами. – В круге первом они гуляют и резвятся, во втором обедают, в третьем спят и занимаются сексом. Все как у людей.
Страна крыс наклонился к Елене Даниловне, и ее обдало душком застарелого перегара, крепленного пометом. Из-под пальца высунулаь востренькая, мелко обоняющая воздух розово-серая мордочка.
Елена не боялась грызунов и не беспокоилась, если их не сажали ей на плечо, а поэт так и сделал. Не успела она пошевелиться, как любознательное животное юркнуло в вырез ее блузки. Мужчина бросился спасать жителя своей страны…
На вопли сотрудницы сбежалась вся редакция. Поэт бушевал, пришлось вызвать «Скорую». Увидев людей в белых халатах, он заложил руки за спину, как арестант, и прогнусавил над шарфом:
– Атас, ребята, гестапо на пороге!
– Опять крысий шарф, – вздохнул врач. – Памятный субъект, осенью в психушку возили. А нынче вообще работы прибавилось…
– Собственную газету не читаете, – упрекнул потом журналистов заведующий секретариатом Роман Афанасьевич. – Наши уже писали, что психдиспансер закрылся на ремонт. Буйные раскиданы по домам инвалидов, остальные выпущены на время.
– Нашли когда дурдом ремонтировать, – удивился Николай Иванович. – Весна же, обострение у шиз.
Елена чувствовала себя виноватой. Потом позвонила подруга Наташа:
– Ты помнишь, какой сегодня день?
– Какой?
– Двадцать пять лет со дня смерти Карелии Альбертовны, – укоризненно сказала Наташа и отключилась.
Елена так и не смогла дописать материал, который должна была сдать к вечеру. Впереди ждали выходные, народ разбежался пораньше, а она задержалась – не хотелось нести работу домой. Но завершить статью не удалось. Забытая продавцом машинка «Ятрань» стояла на столе и навевала мысли о докомпьютерном прошлом.
* * *
Двадцать пять лет назад журналист «Наших известий» Елена Юрьева, тогда десятиклассница Леля Нефедова, была отличницей и активисткой. Брала равнение на передовых и все такое: коса до пояса, школьную форму носила до выпускного бала, к торжествам – белый верх, темный низ. Только к занятиям балетного класса во Дворце пионеров закручивала волосы в пучок, чтобы не мешали, переодевалась в тунику, лосины и на целый час сбрасывала всегдашнюю зажатость.
Леля с Наташей посещали дворец со второго класса по десятый, пока над ними не начали посмеиваться: «Все пляшете, детки?» Хотя в «детках» ничего обидного не было. Так старая балерина, руководительница класса Карелия Альбертовна, называла учеников, невзирая на их возраст. Бывшие «детки», сами уже пожилые, водили к ней внуков.
Девчонки заслушивались рассказами Калерии Альбертовны о происхождении танцев и вознесении их до классических высот. Она обожала испанскую и латиноамериканскую танцевальные культуры. Говорила под льющийся из магнитофонных колонок голос Сигера:
– Язык румбы потрясает каждым движением как крик. В Кубу ее привезли африканские рабы. В танце, ставшем символом освобождения, они пытались раскрепостить душу, вот почему в первых тактах столько внутреннего страха и вместе с тем дерзости. Румба рвется из тела, будто путы спадают с человека. А еще в ней как нельзя лучше раскрывается противоречие женской натуры: танцовщица одновременно нежность и холод – влечет и выскальзывает, уходит и возвращается. Женщина измучена собственной строптивостью и сама не знает, чего хочет.
Леля следовала указаниям наставницы:
– Твое тело – стиснутая пружина. Шаг назад с опущенной головой и руками, поворот влево – ушла… Остановилась. Переступила с ноги на ногу в повороте обратно, сделала неуверенный шажок. Качнула бедрами, недоступная, дразнящая. Скупое обещание сводит партнера с ума, и ты «отпускаешь» себя понемногу… понемногу… до полного растворения в танце. Детка, румба живет в тебе!
Леля танцевала и видела потерянную где-то на краю земли Наташу. Приметив наконец страдания забытой ученицы, балерина спохватывалась:
– Наташенька, твоя энергетика совсем другая. У тебя прекрасно получается модерн…
«Детки» выросли, и Калерия Альбертовна посоветовала им обратиться в студию танца Дворца культуры. Но там оказались другие требования. Хореограф за любую оплошку беззастенчиво шлепал пониже спины и гонял подопечных почем зря. То ли его зарплата, то ли звание коллектива зависели от бесконечных смотров художественной самодеятельности.
Подруги не смогли привыкнуть к студии и стали навещать Карелию Альбертовну по вечерам просто так. Усталая после занятий, она оживала. Увлекшись беседой о самбе или фламенко, могла, к радости гостий, внезапно сорваться и полететь. Танец возвращал молодость ее жилистому телу. Лозы кистей вились, расплетались, играли подолом незримой юбки. Аскетическая скудость учебного зала уступала место миру карнавальных страстей. Вместо старой женщины в застиранном трико девушки видели Кармен. Из воздуха, заряженного токами движений, вылетали фестоны веера, кастаньеты отбивали ритм, пурпурные цветы мешались с огнем глаз и блеском кудрей… Как же подруги любили эти сольные выступления! В Леле закипала ответная дрожь, и под подошвами туфель начинало плавиться солнце. Счастья танца было так много, что экспансивная Наташа гортанно вскрикивала.
– Не шуми, детка, а то попадет мне, что на вас время трачу, – морщилась Калерия Альбертовна. – Ведь вы уже не пионеры!
…Когда она улетела в страну вечного гран-па, Леля тоже летала – во сне. Спрыгнув с подоконника, ныряла в воздух не вниз, а вверх, и медленно плыла по-над городом. Рассматривала его в птичьей проекции: былинки антенн на плоских крышах, тускловатые луковки церкви, узорчатые фронтоны старинной библиотеки. Нисколько не удивлялась неожиданному умению. Автомобили бегали по дорогам как разноцветные жуки. Пешеходы на тротуарах не видели девушку, парящую над сетью проводов. Торопились куда-то, притянутые к земле…
Стук в дверь извлек Елену из забытья. Чувствуя, как где-то в мыслях продолжает колыхаться смутная даль, она машинально отметила легкую походку юной посетительницы.
– Да, отдел новостей… да, это я Юрьева…
Заторможенно ответив на вопросы, Елена сосредоточилась: речь шла об эссе в предыдущей «толстушке».
«Выручайте, Елена Даниловна, – прибежал тогда за помощью Роман Афанасьевич, – номер сплошь серьезный, надо чтивом разнообразить». Пришлось отвлечься на тему о человеческой странности – «частице черта в нас», хоть раз в жизни заставляющей добропорядочных граждан выкидывать безумные коленца. Под «чтивом» стоял псевдоним, но девушка вычислила автора по стилю и не поленилась прийти похвалить.
Не часто читатели лично захаживают в редакцию засвидетельствовать восхищение трудом журналиста. Елена с интересом взглянула на гостью: пальто кроя ретро из черного ратина, высокие шнурованные ботинки. Фигурка обтекаемая, без «трамплинов», и ноги ставит чуть врозь носками. Из балетных?
Следовало поблагодарить на добром слове. Елена украдкой глянула на часы: до семи вечера осталось десять минут, достаточно для приятной беседы.
– Вы собираетесь стать психологом? Или журналистом?
Читательница в ответ спросила:
– Полагаете, я учусь в школе?
– Разве нет? Вы так молоды…
– Спасибо, – усмехнулась она. – Я четыре года назад окончила институт.
– Хореография?
– Нет. Но танцевала в ансамбле.
– А чем теперь занимаетесь?
Залившись мгновенным румянцем, поклонница авторского стиля подалась ближе, как делают дети, когда хотят поделиться секретом:
– Я летаю.
– Летаете?
– Да.
(Надо же, какое совпадение… Не хотелось сомневаться в критическом состоянии ее рассудка.)
– Вы стюардесса?
– Художник.
– Ясно. Летаете во сне.
– Наяву.
Сквозь смущение в голосе девушки прозвенела нотка вызова, и нехорошее подозрение укрепилось. Мало на сегодня Страны крыс…
– На чем?
(Туповатый вопрос.)
– На крыльях.
(Естественно. Не на метле же.)
Елену вдруг пробрало трепетом воспоминания: пробежка, прыжок, выступ над пропастью… Неужели обострение чьей-то шизофрении заразительно действует на чужую психику?
Гостья деликатно молчала. То ли ждала очередного вопроса, то ли выдерживала время для осмысления более чем странного признания. Елена вздрогнула: тополиная ветка хлестнула в окно.
– Апрель начался ветреный, летать легко, – улыбнулась девушка.
(Неизвестно, что взбредет в голову душевнобольному человеку в следующий миг. В редакции, должно быть, никого не осталось.)
– Вы подумали, что я сумасшедшая.
– Нет, отчего же…
– Я вижу – думаете.
– Отчего же, – невыразительно повторила Елена. – Но почему вы открылись именно мне?
Девушка пугающе вдохновилась:
– Я в этом городе одна, ни родных, ни друзей. Рассказать некому, а я… а мне нужно… Вы одна способны понять… и поверить, потому что не похожи на других… Как я.
– В чем же, интересно, вы видите наше отличие от других?
– Я разгадала по вашему рассказу: под иронией вы скрыли правду. Вы стараетесь втиснуться в рамки, окрашиваете себя в цвета окружения. Мимикрируете… Вы не исполнитель по содержанию, по духу… поэтому мечетесь. Хотите ускользнуть… улететь!
Прерывистые фразы, смятение и вместе с тем решимость напомнили Елене начало румбы. Девушка безнадежно махнула рукой:
– Не могу объяснить! Вы все узнаете, если согласитесь прийти ко мне.
– К вам? Куда?
– Ко мне домой. Меня зовут Антонина, – запоздало представилась она. – Можно просто Тоня.
– Очень приятно… Но я журналист, а не писатель-фантаст.
– Ой, только не надо об этом писать, – встревожилась девушка. – И говорить никому не надо!
– Если так, то зачем?
– Мы поможем друг другу.
– Не знаю, что уж вам померещилось в моем эссе. Напрасно вы идентифицируете с ним мое мироощущение. Я описала не свой случай и не нуждаюсь ни в чьей помощи.
– Ну ладно, пусть вам не нужна помощь, но я надеялась, что… Я тоже не легковерный человек и прекрасно все понимаю. Просто… я больше не могу держать это в себе!
Отклонив в неловкости паузы несколько вариантов отказа, Елена так ничего и не придумала.
– Ялетаюночьюнаулице, – выпалила девушка скороговоркой.
– Почему бы, в таком случае, вам не прилететь ко мне самой?
– Боюсь отдаляться от дома. Живу на окраине.
Она назвала квартал, и Елена затаила дыхание. В голову полезли глупые слухи о притоне на отшибе, где людей проигрывают в карты.
– Значит, я должна прийти к вам ночью?
Девушка подавила смешок:
– Вы догадливы. Не бойтесь, у меня нет преступных намерений.
– А вы прозорливы…
– У нас много общего.
– Что ж, вы меня заинтриговали, – сдалась Елена. – Когда?
– Сегодня в два ночи. Сможете?
Елена охнула про себя, но кивнула:
– Смогу…
– Телефона у меня нет. Встречу вас у подъезда ровно в два. Не опоздайте, пожалуйста.
Блокнот обогатился сомнительным адресом. Еще не поздно отказаться. Категорически, без объяснений. А то ведь убьют в криминальном районе, и концов никто не найдет!
У двери Антонина остановилась и напомнила:
– Не говорите никому.
– Хорошо.
– Буду вас ждать.
– Я приеду, – вяло пообещала Елена.
Не проходило томительное ощущение гипноза.
Хотелось немедля на волю, на воздух, словно девушка заперла за собой кабинет. Елена еле дождалась у окна, когда фигурка в черном пальто скроется за поворотом. Отбив чечетку вниз по лестнице, помахала рукой вахтеру, кинула на конторку ключи. Легкие на грани удушья вдохнули спасительный ветер, и мысль пришла спасительная, бытовая: надо купить хлеба.
За стеклом супермаркета кишели толпы покупателей. «Куплю в магазине ближе к дому», – струсила Елена. Она с детства боялась большого скопления людей.
…Изучив пластику тела «детки», Карелия Альбертовна не разглядела, что в ней нарушена гибкость восприятия среды. Леля прочла румбу как демонстрацию присущего ей поведения. Только поэтому она, а не более способная Наташа, поняла и приняла душой суть танца. Раскрепощение румбой помогало потом Леле в трудные дни, но и шутку сыграло с ней злую…
Елене не без сарказма подумалось, что даже действия ее похожи на урок Карелии Альбертовны: «…поворот влево – ушла… Остановилась. Переступила с ноги на ногу в повороте обратно, сделала неуверенный шажок».
Она вернулась к магазину.
Узконаправленный взгляд сквозил по стеклянным прилавкам и полкам: коробки, банки, бутылки – все броское, кричаще-яркое, глаза устают. Корзинку отяготили первые попавшиеся полуфабрикаты. Купить хлеб забыла.
Шла домой и чувствовала, как в голове просыпается «частица черта». Сгусток коварной энергии считал себя независимым фрагментом разума, существующим наособицу. Об этом и упоминалось в эссе. В дурную минуту выбился потаенный соблазн оправдать простительной шалостью выкинутый в юности фортель.
Ну находит на законопослушного человека одноразовое сумасбродство, ну совершает он что-то за гранью пристойного… Ну и что? Кто застрахован? Случай был придуман другой… и тем не менее… тем не менее…
– Пошел вон, – сказала Елена вслух ожившему в ней «бесенку». Молодой прохожий оглянулся и внимательно на нее посмотрел.
– Не вам, извините, – бросила она и в веселом ужасе высунула язык, но молодой человек успел отвернуться. Зато дама с уксусным выражением лица покачала головой в окне отъезжающего с остановки автобуса. Елена сняла перчатку и показала даме «американский» средний палец. Голый палец выразительнее… Удовлетворенным взглядом проводила отвисшую челюсть дамы и зашла в чей-то пустой двор. Присела на скамью под деревьями: снять приступ нервного веселья, успокоиться, покурить…
Кто бы в начале десятого класса предсказал, как дико станет себя вести в отсутствии знакомых взрослая (даже почти пожилая) Елена! В шестнадцать лет она просто не поверила бы в такую метаморфозу.
А через полгода – да. «Бесенка» в себе Леля обнаружила ровно двадцать пять лет назад. Кошмар был в том, что ее «концерт» увидел полный зал людей.
Елена размяла сигарету, а зажигалку не достала. Так и застыла с ненужной сигаретой в пальцах.
Комсомольская организация школы отправила Лелю на горкомовскую конференцию, посвященную грядущему юбилею Ленина. После мероприятия договорились встретиться с Наташей во Дворце пионеров у Калерии Альбертовны.
Сидя в середине третьего ряда, Леля ругала себя за то, что не устроилась сбоку поближе к двери. За спиной дышала толпа, впереди белели шеренги спин. Нестерпимо жали новый лифчик и пояс жесткой гэдээровской юбки плиссе (итог маминого полусуточного бдения в универмаге). Над трибуной надолго завис с докладом второй секретарь горкома комсомола Владимир Козлов, известный в девичьих кругах как Вова-козел. С представительницами юной общественности прекрасного пола он любил проводить работу наедине. Какое-то время, будучи еще инструктором, погуливал с Наташей.
Скорей бы кончилась говорильня.
Прежде чем включить музыку, Калерия Альбертовна, как всегда, предложит чай и ахнет над коробкой конфет – опять потратились! А глаза засияют: фундук в шоколаде, где достали? За чаем начнется пересказ дворцовых интриг. Девчонки большие, можно чуток посплетничать…
Багровый от усердия, Вова вошел в словесный раж. Делегаты откровенно дремали. Члены президиума дрыхли профессионально, с открытыми глазами. С Лелей же что-то случилось. Пальцы инстинктивно схватились за подлокотники кресла: пол под ногами ощутимо завибрировал, стало трудно дышать. Послышался вой сирены, хотелось открыть рот, как при посадке самолета. Леля не сразу сообразила, что звук сверх возможностей микрофона – голос докладчика. Уши глохли, но все вокруг продолжали спать. Она зажмурилась, пока зрение тоже чего-нибудь не отчебучило.
«Иди к сцене», – сказал в ней кто-то.
– Зачем?
«Залезь на трибуну и спляши».
– Что-о?!
«Да хоть румбу».
– Зачем?..
«Чего заладила – зачем, зачем… Пусть Вова заткнется. Разбуди их».
Леля заметалась в себе:
– Трибуна покатая!
«С краю покатая, дальше как стол. Места хватит».
– Кто ты?
«Ты».
– Я такую себя не знаю!
«Если ты себя не знаешь, значит ли это, что ты вообще существуешь? – хихикнуло ее второе «я». – «Хочу танцевать» – твоя мысль?»
– Да, хочу, но не здесь же…
«Почему не здесь? Было бы желание».
– А потом? – мучилась Леля.
«Потом – хоть потоп!»
Позже она не могла вспомнить, как выбралась из ряда, взбежала по ступеням на сцену и очутилась на трибуне. Вова не воспрепятствовал, дал запрыгнуть на листы с записями доклада. Видел же – девушка идет к нему, и почему-то посторонился с микрофоном в руке. Испугался?..
С этого момента, со сброса ногой бумаг, Елена помнила все.
Твердые школьные туфли мешали. Она их скинула. Блузка расстегнулась, тугой лифчик сковал грудь… Прочь блузку и лифчик! Вслед за ними юбка взмахнула плиссированным крылом. Леля вздохнула свободно: теперь ее ничего не стесняло. Танцевать перед публикой она не боялась. «Зал кажется вам живой пропастью? Ну и пусть кажется, – говорила Карелия Альбертовна. – Главное, что вы над ней, а не в ней!»
Тело трепетало в ожидании нот. Немые безвольные руки не верили в освобождение, но сразу ожили, когда музыка румбы поднялась изнутри. Ноги высекли первые искры на краю пропасти: шаг вперед, шаг обратно, уход, поворот, переступ.
Сквозь стены распахнулся танцующий город. Сетчатым маятником качалась шея телевышки. Кружились дома, в них пружинами скручивались лестничные марши. Движения нанизывались одно на другое. Облака раздвигались как горы капроновых лент. В белой вышине пылал костер солнца. Леля то приближалась к огню, то отлетала, чувствовала себя Икаром и сама не могла понять, чего хочет. Свистящий ветер охлаждал разгоряченную грудь. Музыка билась в каждой жилке, заглушая городской шум…
Беспрецедентный акт делегатки был таким неожиданным, что никто из членов президиума не догадался сдернуть ее с возвышения. Вова застыл рядом, некрасиво разинув рот. Зал стоял как зачарованный лес.
Минуты с половиной много для тишины перед взрывом, но достаточно для короткого танца. Тишина наконец лопнула, и громкоголосая ударная волна сшибла танцовщицу с ног. Леля спрятала голову в колени, съежилась горсткой догорающего пепла. Вот он и случился – обещанный потоп… обвальный стыд. Несколько рук под визг и вопли стащили ее с трибуны, натянули юбку, блузку, сунули под мышку туфли…
Запал обвинителей угас, когда «стриптизерша» расплакалась. Они невесть чего от нее требовали, а при виде раскаяния отступили.
Леля неслась по горкомовскому коридору, выкрашенному в белый верх, темный низ, как проштрафившийся солдат через строй со шпицрутенами. По плечам хлестал глумливый гогот. Юные барабанщики гремели палочками по ушным перепонкам. Кто-то настиг на крыльце, остановил. Ей подали пальто, пакет с сапожками и забытую в кресле сумку с коробкой конфет для Карелии Альбертовны. Судьба лифчика осталась неизвестной. На бегу застегивая пуговицы, преступница помчалась домой, домой…
Еще ни о чем не подозревающая мама встретила с сочувственным лицом:
– Наташа просила тебя позвонить…
Леля механически набрала номер, и подруга, рыдая, известила, что Калерия Альбертовна умерла утром от инфаркта.
Леля проплакала в подушку весь вечер и проспала сутки.
* * *
Городская газета ни словом не упомянула о вопиющем хулиганстве комсомолки Е. Нефедовой. Журналисты тогда не гнались за скандалами – или цензура вовремя вырезала. Вскользь упоминалось только о неких прениях – странных, вообще-то, на предъюбилейной конференции. Но и прения, может, не имели отношения к отколотому Лелей финту.
Ее, разумеется, исключили из комсомола. Прощайте, отличная характеристика и высшее образование. Спасибо, хоть в школе оставили и уголовку не завели. В общем, замяли.
Убитая горем мама отвела дочь к психиатру. Он задал ей незначительные, показалось, вопросы, сделал пометки в тетрадь и велел выйти. Мама жалобно забормотала за прикрытой дверью – наверное, рассказывала об инциденте, и доктор вдруг громко хохотнул. Леля в изумлении приникла к двери. Он перестал смеяться и назвал диагноз, если это было диагнозом, – «синдром отторжения».
Мама потом убежденно сказала, что психиатр сам нуждается в клиническом лечении. Жизнерадостный врач выдал рецепт каких-то антидепрессантов и справку на две недели, чтобы Леля в спокойной домашней обстановке отошла от последствий румбы.
– Не бывает людей с идеальным поведением, – попытался утешить обеих папа. – Слишком правильные подозрительны, они-то чаще всего и оказываются психически нездоровыми.
Больше родители не говорили о казусе. Боялись суицида. Мама ходила за Лелей по пятам. Папа незаметно вывинтил ручки в раме окна дочкиной комнаты и совершенно бесшумно выдернул пассатижами задвижки в ванной и туалете. Это папа, не умеющий гвоздя заколотить без того, чтобы не попасть по пальцу!
А Леля вовсе и не собиралась умирать. Не вспоминала о конференции, не думала о смерти. Вообще ни о чем не думала. Послушно ела мамины витаминные салаты, глотала таблетки и много спала.
Стоило закрыть глаза, как окно само открывалось и увлекало ввысь. Танцевать в воздушных волнах было просто – все равно что кружиться в воде. Сны чудились реальнее яви. Леля удивилась бы, назови ее кто-нибудь «улетевшей» в ироническом смысле. Она всерьез опасалась очнуться на крыше или, чего доброго, верхом на плечах какого-нибудь памятника, поэтому на ночь стала переодеваться в любимую тунику и трикотажные легинсы. Побывала на кладбище. Видела в свете месяца заваленную цветами могилку Калерии Альбертовны…
Месяц, как гигантская рыбина, покачивал острыми плавниками. Над городом плескалось море сумрачного воздуха, фонари-медузы до рассвета высвечивали уличное дно. Вдыхая весеннюю свежесть розовых со сна облаков, Леля невиданной птицей гонялась за горлинками. За счет чего она естественно и свободно летала без крыльев, оставалось непостижимой загадкой, в которую не хотелось вникать.
К окончанию «карантина» летучие видения прекратились. Придя в себя, Леля ничего не сказала о них врачу. Сны как сны. Мало ли что кому снится. Он продлил справку еще на несколько дней.
С помощью Наташи Леля наверстала упущенное и хладнокровно подготовилась к урокам. Мама посматривала вопросительно, о чем-то шепталась с папой. Утром он проводил дочь до школьной аллеи, купил газету и скрылся за киоском. Папа опаздывал на работу, но спиной Леля чувствовала тревожный и любящий взгляд до тех пор, пока не взошла на крыльцо.
В классе она ни с кем не общалась, кроме верной подруги и соседа по парте Юрьева. Валерка Юрьев делал вид, что не слышал ни о каком позоре. Скоро остальные тоже забыли об опале Нефедовой. Кто-то распустил слух, будто Лелька Нефедова съехала с катушек потому, что ей прямо на конференции сообщили о смерти близкого человека. В школе перестали реагировать на Лелю, как на психопатку. На улице уже не слышалось шепота: «Ой, смотрите-смотрите, это идет та Нефедова, которая…» После успешной сдачи экзаменов классная руководительница Тамара Геннадьевна смягчилась и переписала характеристику.
Любая невероятная история теряет со временем сочный привкус эпатажа. В стране взбурлили такие события, что случай в горкоме неожиданно покрылся флером бунтарства. Все изменились, изменилась страна. Бывшие одноклассники при встрече с Лелей одобрительно вспоминали ее «путч в миниатюре»: «Буревестник ты наш!» А с годами и «путч» поблек. С тех пор она посетила массу собраний, заседаний, пленумов и прочих конференций. Порой от трибунных речей к голове приливало что-то горячее, в теле звенело подзуживающее эхо… Не раз приходила мысль проконсультироваться у психиатра, но начиналась ремиссия (если недуг действительно был), и благие намерения отступали. Нет, больше юные ножки Лели не отражались на лаке официозной мебели. Не говоря уж о нынешних, с голубыми разводами наметившегося варикоза…
Наташа подшофе как-то спросила:
Читать бесплатно другие книги:
