Око за око Сад Маркиз

Еще один афинянин отобрал у готового заплакать от досады раба свою дощечку и протянул Эвбулиду:

— Я — триерарх несчастной «Деметры», — густым басом сказал он. — И тоже вручаю свою судьбу твоему рабу, хотя вид его, честно говоря, вызывает у меня сомнения...

— Да он же сдохнет, прежде чем доберется до Афин, клянусь молнией Зевса, копьем Паллады, жезлом Гермеса!.. — принялся метаться между купцом, триерархом и пожилым мужчиной услужливый раб. — А ведь нужно обойти целых три дома! Даже — четыре! — неприязненно покосился он на Эвбулида. — Нет, вам нужен здоровый и быстрый раб!

— Действительно... — засомневался Писикрит. — Если он даже доберется до Афин, то любой мальчишка может отобрать у него наши деньги. И тогда мы погибли!..

— А я что говорю? — ухмыльнулся раб.

— Да разве кто подумает на Армена, что у него за пазухой — три с половиной таланта? — усмехнулся Эвбулид.

— Как три с половиной? Два! — поправил его купец.

— Три с половиной... — вздохнул Эвбулид и пояснил: — За то, что я убил одного из этих негодяев, за меня одного они назначили два таланта!

— Тогда я верю тебе, раз ты доверяешь своему рабу такую большую сумму! — сразу успокоился купец.

Подошедший Аристарх, узнав в чем дело, ощупал плечи Армена, послушал, как бьется его сердце. Затем внимательно поглядел на подавшегося вперед услужливого раба и заметил:

— Я больше доверяю Армену, и как лекарь заверяю, что он доберется до Афин и вернется обратно.

— Тебе легко говорить! — возмутился пожилой мужчина.

— Почему? — удивился Аристарх. — У меня ведь тоже есть дощечка. Сейчас я заполню ее и попрошу передать моим родителям — именно Армена!

Аристарх взял стиль у метнувшего на него ненавидящий взгляд предлагавшего свои услуги раба, сел и стал быстро покрывать дощечку мелкими буквами.

— Быстрей, быстрей! — торопил его купец, но лекарь, не обращая на него внимания, продолжал водить стилем.

Наконец не выдержал и невозмутимый триерарх.

— Что-то больно длинный у тебя адрес! — недовольно бросил он. — Поторопись.

— Готово! — разогнулся Аристарх и, собственноручно вложив дощечку за пазуху Армену, шепнул ему: — Иди в Афинах медленно и чаще отдыхай. Мои родители дадут снадобье, оно поможет тебе.

— Ну, — еще раз обнял своего раба Эвбулид. — А теперь стучи в крышку люка, кричи часовому, что готов ехать за нашими выкупами!

— Но как я оставлю господина? — спохватился Армен. — Ты весь в крови! Ты ранен...

— Не беспокойся, я позабочусь о нем, — пообещал Аристарх.

Беспрестанно оглядываясь, Армен заторопился наверх и слабым голосом стал звать:

— Откройте! Откройте же!..

Эвбулид не выдержал, покинул свое место, чтобы помочь Армену, но крышка уже откинулась.

Часовой, узнав в чем дело, выпустил раба.

Эвбулид нашел свободное место и сел.

«Спасен! — с облегчением подумал он. — Хвала богам, что здесь оказался Армен и что именно он отправился за выкупом, а не этот хитрый раб, готовый бежать без оглядки, лишь только лодка пиратов пристанет где-нибудь к пустынному берегу!»

Кто-то неосторожным движением задел его.

— Проклятье! — вскричал Эвбулид. — Нельзя ли полегче?

Он повернулся и замер.

Из полутьмы на него смотрело лицо сколота. И хотя голова раба была замотана грязным тряпьем, а запекшаяся на щеках кровь делала его похожим на нумидийца, сомнений не было: это был тот самый сколот, который прошлым утром испугал его на сомате, а вечером, вырвав из крыши мельницы петли вместе с крюками, избил надсмотрщика и убежал с остальными рабами...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Беглецы

Пока в Эгейском море набирал силу шторм, Тирренское море, омывающее берега Италии и Сицилии, равномерно катило свои блестящие, как спины дельфинов, волны.

Ветер бил в туго натянутые паруса, долон подрагивал под его порывами.

Владелец небольшого рыбацкого парусника, хмурый и неразговорчивый вольноотпущенник, то и дело покрикивал на бородатого кормчего, приказывая ему крепче налегать на рулевое весло, чтобы корабль не рыскал.

Прошла ночь, отрозовело утро, наступил полдень, разливший по морю серебряный блеск, от которого болели и слезились глаза. А долгожданной Сицилии все еще не было видно. Рабы, у которых давно закончилось прихваченное у бывших хозяев вино, а носы и уши распухли от игры на щелчки в угадывание выброшенных партнером пальцев, шептались:

— Проклятый римлянин, куда он везет нас?

— Где земля? Почему мы до сих пор не видим берега?!

Один из беглецов, знакомый до рабства с корабельным делом, прямо спросил у проходившего мимо владельца парусника:

— Почему ты все время уменьшаешь ход? Хочешь, чтобы нас догнали хозяева?

— Как раз этого я хочу меньше всего! — огрызнулся владелец парусника.

— И для этого ты подобрал парус посередине? — подозрительно прищурился раб.

— Глупец! — оборвал его моряк, окидывая море неспокойным взглядом. — Если нас заметит римское судно, то меня ждет самое страшное, что только может быть на свете, — возвращение в рабство!

— Так оставайся с нами в Сицилии! — предложил седобородый грек, которого товарищи уважительно звали Афинеем, хотя он почему-то всячески сторонился их.

— Не могу! — развел руками владелец парусника. — У меня в Риме семья. Я бы и вас ни за что не согласился везти, если б не мой бывший хозяин Авл Метелл. Отпустив меня за пятнадцать тысяч сестерциев на волю, что я копил десять лет, он и сейчас не дает мне прохода. Неделю назад забрал всю выручку от проданной рыбы. А позавчера — даже дырявые снасти!

— Выходит, своим спасением мы обязаны римлянину? — усмехнулся Афиней. — Вот уж никогда б не подумал, что могу сказать благодарное слово в адрес этого самого страшного на земле народа!

— Увы! — подтвердил моряк. — Мне больше ничего не оставалось делать, как согласиться на предложение вашего философа, чтобы купить хоть дешевые снасти...  А кстати, где он? Опоздал? Могли бы и подождать его!

— Оттуда, куда он ушел, не возвращаются... — печально ответил Афиней.

— Жаль! — искренне огорчился владелец парусника. — Умный был человек. Не дождался какого-то дня до свободы! Хотя, разве раб может знать, что ждет его даже через мгновенье?

Продолжая рассуждать на ходу о бренности рабской жизни, он направился к кормчему, и сам налег на рулевое весло, давая паруснику новый курс.

Примолкшие было рабы оживились при упоминании о свободе и снова засели за игру в пальцы.

Афиней подошел к владельцу парусника, и тот, обрадовавшись нечаянному собеседнику, стал рассказывать ему о своей жизни, начав с того, что родился в бедной семье на самом юге Греции…

Прот, отойдя от них, прислонился спиной к борту, закрыл глаза и стал мечтать о том, как вернется в Пергам свободным и богатым человеком.

Мысль, как добраться до пятидесяти миллионов Тита, не беспокоила его. Это казалось ему очевидным в Сицилии, где, в Новосирийском царстве, по словам римских рабов, все свободны, сыты и счастливы. Первым делом, думал Прот, он зайдет во дворец к Атталу и предупредит его об опасности. Скажет, что Луций Пропорций прибыл в Пергам убить его. И — конец Луцию... Потом он сразу пойдет домой. Увидит лицо отца, открывающего перед ним дверь, мать, сидящую с глиняной миской на коленях, в которой размалывают зерно.

«Ну что, — спросит он их. — Не признаете?»

Где им будет признать его, одетого в самый дорогой персидский халат, обутого в сапоги из мягкой кожи, скрепленные золотой застежкой! А еще лучше — он наденет римскую тогу с бахромой на рукавах, как у Луция Пропорция, и тогда родители примут его за сборщика налогов. То-то будет потеха! Он насладится их растерянностью и громко крикнет:

«Да это же я — ваш сын...»

«О боги!» — ужаснулся Прот, поймав себя на мысли, что не может вспомнить свое настоящее имя.

Протом, то есть «Первым», его назвал еще отец Луция, этот толстый, вечно задыхавшийся римлянин. Купив на рынке его десятилетним мальчиком, проданным отцом за долги в рабство, он заставил Прота испытать такое унижение, от которого до сих пор горят щеки. Правда, нет худа без добра. Он выделял его из всех остальных рабов и прощал небольшие шалости, такие, как пролитые благовония или плохо заправленную постель, а то и воровство одного-двух ассов, за что других ждали бы плети или даже остров Эскулапа. После смерти старика хозяином Прота стал Луций, оставивший ему по привычке прежнюю кличку и многие привилегии. Но как же звала его мать?..

Пятнадцать лет прошло с того дня, как за кормой римского торгового корабля остался Пергам с плачущими на берегу родителями, и все эти пятнадцать лет он ежеминутно слышал: «Прот, опять ты медленно меня одеваешь! Прот, негодяй, снова ты утаил асс от покупки мяса? Прот, Прот...» Мудрено ли так забыть свое настоящее имя?

«Так как же звала меня мать? Что-то такое нежное, как утренний ветер, и легкое, как прыжок воробья... — мучительно вспоминал Прот. — Дейок! — вдруг вспомнил он и засмеялся от радости. — Конечно же, Дейок! Как я мог забыть это...»

«Ну что, — спросит он перепуганных родителей. — Не признали? Это же я — ваш Дейок! Я привез пятьдесят миллионов сестерциев!»

Проту вдруг вспомнился Луций, и хорошее настроение улетучилось без труда. Луций, а не он был сейчас в дороге к Пергаму, и именно Луций мог скоро войти в дом его родителей, и не как мнимый, а как настоящий римский ростовщик! И он же, Луций, наскоро закончив все дела в Пергаме, мог опередить его и первым добраться до сокровищ Тита. Тогда пропало все: мать и отец будут сами проданы в рабство, и Проту никогда уже не увидеть ни их, ни миллионов Тита!

«Убить, отравить нашего доверчивого базилевса — дело нескольких часов! — думал Прот, судивший о пергамских царях по Эвмену, простому и доверчивому правителю, который даже в указах не именовал себя царем. Он видел его лишь однажды, когда они с отцом гуляли по городу.

Эвмен — болезненный, худощавый человек с трудом вышел из носилок и охотно беседовал с греками, купцами и пергамскими простолюдинами.

«Это сам царь!» — сказал тогда отец Прота. «А это?» — спросил он, показывая на роскошно одетого юношу примерно его лет. « А это его сын Аттал, наш будущий правитель!» — ответил отец.

Через год Эвмена не стало, на престол взошел его брат, опекун несовершеннолетнего Аттала, тоже общительный и человечный, как Эвмен.

А еще через год Прот стал рабом...

«О, совоокая богиня! — взмолился он, не зная, как теперь ему называть покровительницу своего родного Пергама Афину — ее настоящим греческим именем, от которого он отвык за годы рабства, или, как это было принято в Риме, — Минервой. — Отверни свой светлый лик от Луция Пропорция! Помоги мне первому добраться до миллионов убитого им Тита и вернуться в Пергам, чтобы предупредить царя об опасности! Спаси мой народ от проклятых римлян, а мою исстрадавшуюся в нищете семью — от бедности на вечные времена! Разве я не заслужил твоей благосклонности столькими годами рабства?..»

Легкая качка и слабость сморили Прота, и он даже не заметил, как уснул. Очнулся он от крика и топота.

— Земля! — кричали рабы, обнимая друг друга и выплясывая на палубе.

— Земля!

— Свобода!!

— О, совоокая... О — Афина! — поправился Прот, с удовольствием выговаривая истинное имя богини. — Ты всегда славилась своей мудростью и справедливостью!..

— Плыли долго — зато добрались целыми и невредимыми! — объяснял повеселевший владелец парусника, опуская в мешочек денарии, врученные ему рабами. — Пираты и римские военные суда предпочитают широкие, короткие пути в Сицилию, а мы — все закоулочками, закоулочками... Вот и перехитрили их! Эх, жаль обратно порожняком плыть! — пошутил он и окинул рабов смеющимися глазами: — Желающих вернуться в Рим — нет?

2. Два Афинея.

Владелец парусника даже не подозревал, сколь пророческими окажутся сказанные им в шутку слова. Едва его судно пристало к берегу заброшенной со дня восстания рабов гавани, как вдалеке появились всадники и крытая повозка.

— А вот и твои попутчики! — усмехнулся бывший гладиатор Фрак, на всякий случай поднимая с земли огромный сук с острыми обрубками ветвей.

— Мне одинаково опасны как римские легионеры, так и рабы Евна! — пробормотал испуганный владелец парусника, пятясь назад, к морю. Но Фрак остановил его.

— Это не легионеры! — покачал он своей изуродованной головой.

— Да и на рабов не похожи... — пробормотал кто-то.

— Скорее всего, это здешние господа — беглецы от Евна! — вглядываясь в даль, предположил Афиней. — Видите — у них богатые одежды и хорошие кони!

— Тогда я запрошу с них втрое, даже впятеро больше, чем с вас! — обрадовался владелец парусника. — И это будет справедливо: ведь вы бежали от рабства, а они спасаются от смерти!

Прот во все глаза смотрел на приближавшихся всадников и трясущуюся на ухабах за ними повозку. Его разум отказывался верить в то, что господа могут убегать от своих рабов. Да так прытко! Похоже, эти же мысли одолевали и остальных беглецов.

На радостях он обнял пожилого Афинея, но тот неожиданно отстранился от него и прошептал:

— Неужели я дожил до этого счастливого дня?..

— Э-э-эй! — донеслось до рабов отдаленное.

— Торопятся! — проворчал Фрак, перекидывая грозную палицу из одной руки в другую. — Может, покажем господам ближайшую дорогу на римское кладбище? Поможем Евну?

— Их пятеро, и они хорошо вооружены! — не без тревоги заметил бывший моряк.

— А нас девять! — свирепо взглянул на него Фрак. — И, клянусь Аресом-людобойцем, нет в мире славнее оружия, чем дубина в руке познавшего свободу раба! Разбирайте сучья! Встретим этих господ, как полагается!

Рабы быстро расхватали разбросанные по берегу палки и с самым воинственным видом стали поджидать всадников. Встав ближе к Фраку, Прот тоже сжимал в руке корявую дубину, надеясь в душе, что ее не придется скрещивать с остро заточенными римскими мечами.

Не доехав до берега полстадия, всадники остановились и стали поджидать повозку. Один из них — черноволосый, с короткой курчавой бородой подскакал к рабам и, сдерживая горячего коня, крикнул:

— Кто вы такие? Что за люди?

— Рабы! — с вызовом ответил Фрак, косясь на длинный меч в позолоченных ножнах, свисавший с пояса незнакомца.

— Вижу, что не господа! — гарцуя и оглядываясь на повозку, усмехнулся всадник.

— Заходи с боку! — раздался громкий шепот бывшего гладиатора. Прот последовал его приказу и вдруг заметил на щеке всадника рабское клеймо в виде сложившей крылья совы.

— Стойте! Это же — наш! — закричал он, бросаясь к Фраку.

— Наш?!

— Взгляни на его щеку!

Всадник ударил плетью взвившегося коня, крутнулся на месте, и теперь не только ошеломленный Фрак, но и все остальные рабы увидели страшное клеймо.

Владелец парусника испуганно юркнул за могучую спину Фрака.

— Откуда вы? — невозмутимо продолжил допрос всадник.— Из Катаны? Из Энны?

— Из Рима! — выкрикнул Прот.

— Из Ри-има?!

Всадник с любопытством взглянул на рабов.

— Да! — подтвердил Афиней, который с особым интересом прислушивался к его неправильной латинской речи.

— Вот он привез нас! — сделал шаг в сторону Фрак, показывая на владельца парусника.

— Римлянин? — удивился всадник.

— Пощади, добрый господин! — повалился на колени владелец парусника.

— Отпусти его, — вступился Афиней. — Он тоже был рабом, пока не выкупился на свободу!

— Встань! — приказал моряку всадник. — Надеюсь, что, помня свою рабскую долю, ты помог этим людям не за деньги, а от чистого сердца? Из жалости к их мукам и несчастной судьбе?

— Да, господин! Только из жалости! От чистого сердца!..

Всадник снова оглянулся, обратив опечаленный взгляд на приближавшуюся повозку.

Владелец парусника торопливо сунул мешочек с денариями Проту. Тот хотел развязать его и разделить деньги между рабами, но Афиней сердито выхватил мешочек и, не слушая возражений, сам заткнул его за пояс владельцу парусника. Это не осталось незамеченным всадником.

— Когда ты собираешься возвращаться в Рим? — уже приветливо спросил он моряка.

— Сейчас же! Если, конечно, ты отпустишь меня...

— Отпущу, — кивнул всадник просиявшему моряку. — А ты не попадешь в руки пиратам?

— Нет! Я — закоулочками! — объяснил владелец парусника. — Потихоньку, поближе к скалам и мелям, там, где не ходит ни одно пиратское судно!

— Допустим. А не разобьешься ли ты о скалы? Не сядешь на эти мели?

— Мне никак нельзя делать этого! — вздохнул моряк. — Дома меня ждут дети, жена, старики родители. Они без меня пропадут...

Он замолчал, увидев, как внезапно изменилось лицо всадника при виде подъехавшей к берегу повозки. Словно борясь с самим собой и мучаясь чем-то, незнакомец крикнул своим товарищам:

— Эй! Выводите господ...

— Сейчас мы увидим, во что превратили рабы Евна наших мучителей! — радостно шепнул Афинею Прот. — Я бы лично собрал на их казнь всех рабов Рима, и...

Он во все глаза уставился на повозку и осекся на полуслове, увидев пленников.

По группе рабов тоже пронесся вздох разочарования. Вместо связанных, избитых сицилийских богачей взору опешивших рабов предстали трое даже не тронутых плетью господ. Одежда их была чистой и целой.

Первым сошел с повозки пожилой мужчина в тоге, за ним женщина, примерно его лет, и девушка. Ей помог спрыгнуть на землю юркий, невысокий каппадокиец, спешившийся с лошади.

— Серапион! — крикнул ему всадник. — Сажай господ в этот парусник!

— Как? — воскликнул изумленный Прот. — Вы отпускаете своих господ?!

— А ну, дайте их мне! — проревел Фрак, срываясь с места.— Я оторву их безжалостные большие пальцы, которыми они приговорили к смерти сотни моих друзей!

— Еще шаг — и ты умрешь! — воскликнул незнакомец, загораживая дорогу гладиатору и вырывая из ножен меч.

Его товарищи тоже обнажили оружие.

— Эх-х! — Фрак от досады ударил палицей по валуну так, что она разлетелась вдребезги. — Поднять меч на своих собратьев из-за каких-то римлян! Из-за господ… Ничего не понимаю!

— Скоро все поймешь! — пообещал ему всадник, засовывая меч в ножны, и крикнул Серапиону: — Ну, что же ты медлишь? Уводи их!

Тот понимающе кивнув, заторопил господ.

Девушка, идущая последней, оглянулась на незнакомца, их взгляды встретились, и Прот заметил, как невольно подался к ней всадник.

Девушка отвернулась. Всадник с отчаянием в голосе крикнул:

— Да благословят тебя боги! Прощай!..

Серапион подозрительно посмотрел на него и что-то сказал своим товарищам. Те удивленно переглянулись.

Девушка, взойдя на палубу парусника, подняла руку, помахала ею на прощание.

— Прощай... — прошептал всадник. — Навсегда!

Он дал знак моряку приблизиться и протянул ему кожаный кошель.

— Возьми за услугу. Это все, что у меня есть.

— Но я ведь от чистого сердца!.. — забормотал владелец парусника, с опаской косясь на деньги.

— Возьми! — с печальной улыбкой подбодрил его всадник. — Здесь двадцать пять золотых статеров. Это спасет твою семью от нищеты.

— Но это м-много! — заикаясь, вымолвил владелец парусника. — Это очень мн-ного...

— Не думай, что я, как бывший раб, не могу отличить медного обола от сиракузского статера! Я прекрасно знаю, что на эти деньги можно построить три, даже пять твоих парусников. Но люди, которых ты должен доставить в Рим, стоят больше... В сто, в тысячу раз! — Голос всадника сорвался, и он тихо добавил: — Есть вещи, которые нельзя измерить ни блеском серебра, ни тяжестью золота. Ты понимаешь меня?

— Да-да! Конечно! — не веря своему счастью, вскричал моряк, хотя весь вид его выражал недоумение тому, что на свете что-то может быть лучше приятной тяжести золотых монет.

— Но если ты погубишь их, то, клянусь Афиной Палладой, ты узнаешь истинную цену этим статерам! Цену – крови! — пригрозил всадник. — Иди и помни, что я тебе сказал!

Владелец парусника, кивнув, попятился. Потом сорвался с места и побежал. Поднявшись на палубу своего судна, он закричал матросам, чтобы скорее поднимали паруса. Наконец оттолкнул кормчего, и сам стал за рулевое весло.

Всадник долго смотрел на уходящий вдаль парусник. Лишь когда его очертания слились с рябью морских волн, вспомнил о рабах.

— Так, значит, вы ничего не понимаете?

— Да, господин! — ответил за всех Прот.

— Не называй меня так!

— Но твои дорогие одежды, золотое оружие... — пробормотал Прот. — Судя по всему, ты очень важный человек в Сицилии!

— Да, я член Совета базилевса Антиоха, — кивнул всадник. — И все равно повторяю всем  — не называйте меня господином!

— Хорошо! — охотно согласился Афиней и с жадным любопытством спросил: — А почему Антиох? Разве мы в Сирии?

— Мы в Новосирийском царстве! — нехотя усмехнулся всадник. — Так отныне Антиох повелел называть Сицилию. Сам Антиох — это Евн! Я — Фемистокл. Ну, а тебя как зовут?

— Афиней! — охотно ответил грек.

— Как? — вздрогнул всадник. — Знакомое имя... Точно так же называли меня и мои господа. Афиней — значит, раб из Афин! Так ты действительно из Афин?! — в его глазах появилась радость. — Как там они? После рассвета по-прежнему никого не застать дома? А Пестрый портик? Он все еще собирает вокруг себя философов и ротозеев? Что же они обсуждают сегодня?

— Я не был в Афинах двадцать семь лет... — вздохнул Афиней.

— Тогда мои новости будут для тебя куда свежее! — с горечью усмехнулся всадник. — Ведь я всего два года, как оставил Афины. Вернее... — неожиданно помрачнел он, — Афины сами оставили меня и сделали Афинеем. Но здесь, в Сицилии, я снова стал Фемистоклом!

— А я, значит, Клеобулом? — нетвердо выговорил свое имя грек.

— Да! — улыбнулся Фемистокл. С того дня, как он оставил Афины, его облик изменился почти до неузнаваемости. Тугие щеки запали, лицо посерело, набрякло морщинами на лбу и в уголках губ. Минуя молодость, за годы рабства из юноши он превратился в зрелого, испытанного и немало побитого судьбой мужчину.

— А я снова стану Дейоком? — уточнил у него Прот, во все глаза глядя на горы и леса этой сказочной страны, где рабы сами стали господами.

— Конечно! — кивнул ему Фемистокл, и вдруг лицо его помрачнело. Он хотел было что-то добавить, но Клеобул уже обнимался с Протом, бывший гладиатор — с тремя беглецами. Все они, радуясь, плача от счастья, выкрикивали свои полузабытые имена.

— Дейок! Я снова Дейок! — кричал Прот.

— А я Клеобул!

— Я — Петесух!

— Кореид!

— Нидинтум!

— Фрак!

— Вот те раз! — воскликнул Прот, обращая свое счастливое лицо к бывшему гладиатору. — Опомнись! Мы же не в Риме! Как твое настоящее имя?

— Откуда я могу знать его, если меня сделали рабом, когда я был еще ребенком? — огрызнулся Фрак. — Вот таким! — объяснил он Фемистоклу, чуть-чуть разведя в стороны свои огромные ладони. — Фрак, и все тут!

Фемистокл понимающе кивнул беглецу, хотя трудно было представить, что этот рослый человек с изуродованным лицом и руками был когда-то грудным ребенком. Он зримо увидел, как его, ничего не подозревавшего о своей будущей доле, может, обезголосевшего от тщетных попыток дозваться матери, вез в обозе римский купец, подсчитывая доходы. Прикинул, сколько мук вынес за жизнь в рабстве этот, не знающий даже вкуса свободы, человек, и мягко сказал ему:

— Фрак так Фрак. Главное, что ты скоро станешь свободным человеком!

— Как скоро? — воскликнул Прот, думая, что ослышался. — Разве мы еще не свободны?!

— Нет... — покачал головой Фемистокл, отводя глаза в сторону. — Вы получите свободу только...

— Только? — шагнул вперед Фрак, торопя замолчавшего грека.

— ...когда, согласно повелению Антиоха, докажете свою преданность нашему делу! — неохотно докончил Фемистокл.— Сейчас мы направимся под Мессану, которую осаждает наша армия. Вы пойдете с нами. Тот, кто примет участие в штурме и убьет сицилийского господина, получит от Антиоха свободу.

— А как он узнает, что я убью этого господина? — поинтересовался Прот.

— Очень просто! — объяснил подошедший Серапион. — Для этого ты отрежешь его голову или правую руку и положишь ее перед нашим обожаемым базилевсом!

— Голову? — вскричал Клеобул, и лицо его болезненно исказилось. — Руку?!

— Да, так это принято у римлян, и так это делаем теперь мы!

— А если я принесу две головы или пять рук? — улыбаясь, спросил Фрак.

Серапион не успел ответить ему, потому что Фемистокл, обращаясь ко всем беглецам, сухо сказал:

— На месте вас разобьют по декуриям1 и выдадут оружие. Еще что-нибудь вас интересует?

— Да! — воскликнул Прот. — А Тавромений тоже в руках нашего обожаемого базилевса?

— И Тавромений, и Акрагант, и Катана, и Энна! — кивнул Фемистокл.

Серапион подозрительно покосился на Прота:

— А почему это тебя так интересует наша столица?

— У меня там... родственники в домашних рабах! — быстро нашелся Прот. — Сестра и брат!

— Тогда тебе надо найти их! — посоветовал Фемистокл и предупредил засиявшего Прота: — Но не надейся, что ваша встреча произойдет так скоро. Сначала ты будешь под наблюдением начальника своей декурии, и только когда он сочтет это возможным, сможешь отлучиться по своим делам из отряда!

— Сколько же на это уйдет времени? День? Два? Неделя?!

— Я думаю, несколько месяцев.

— Несколько месяцев?! — воскликнул пораженный Прот.

— Кто это? — тихо спросил Фемистокл, наклоняясь к Клеобулу.

— Пергамец. Из домашних рабов римского купца. Хозяин приказал отделать его до полусмерти и выбросил на остров Эскулапа.

— За что?

— Говорит — за каплю пролитого вина.