Око за око Сад Маркиз

— Вот видишь, а вы хотели называть меня господином! — укоризненно заметил Фемистокл и, снова взглянув на пустынное море, сказал беглецам: — При штурме Мессаны, обрушивая свой меч на богатых сицилийцев, помните, что пощады заслуживают те, о ком их рабы скажут, что это были добрые господа! Их человечность по отношению к вашим собратьям должна остановить вас! Примером тому пусть служат вам эти трое...

Фемистокл повернулся к морю и долго смотрел на его бескрайнее синее пространство, такое же загадочное и таинственное, как и опускавшиеся над островом сумерки.

3. Фемистокл

Через полчаса они тронулись в путь к Мессане.

— Эти трое были совсем не похожи на обезумевших от жадности и жестокости сицилийских господ! — ведя коня в поводу, рассказывал идущему рядом Клеобулу Фемистокл. Прот, помещенный по приказу сострадательного грека в роскошную повозку, внимательно вслушивался в долетавшие до него слова: — Они обращались со своими рабами, как... с людьми. Жалели их, перевязывали раны!

— Разве такое возможно? — усомнился Клеобул. — В Риме меня дважды пытали, трижды сажали в глубокую яму, такую узкую, что я не мог в ней даже присесть. Держали там сутками! А сколько раз били — этому, наверное, нет числа. И никто никогда даже словом не пожалел меня!

Фемистокл громко вздохнул:

— В Сицилии господа применяли к нам и не такие пытки. Собственно, вся наша жизнь здесь была сплошной пыткой. Мы ходили совершенно голые даже зимой, голодные — даже в дни сбора урожая. Они экономили на нас во всем: не давали ни еды, ни одежды. Заставляли отбирать это на дорогах у путешественников или своих же соседей! А те, как правило, не пускались в дорогу по острову без надежной охраны. Сколько моих друзей полегло из-за корки хлеба или лоскута хитона под копьями и мечами... Но еще хуже было тем, кто просил еду или одежду! Их избивали и заживо сгнаивали в подвалах... Единственные рабы, что сытно и привольно жили тут — это бывшие пастухи, нынешняя личная охрана Евна. Они все время проводили в горах, вдоволь ели мяса, отгоняли от стад зверей, и, в конце концов, сами превратились в хищников. Одетые в шкуры, вооруженные дубинками, они без разбору грабили богатых и рабов, отбирая у нас последние крохи...

— Как же ты выжил в таком кошмаре?

— Не знаю... То, что они делали здесь со мной, в Риме тебе не снилось даже в самых страшных снах. Первым делом выжгли на щеке вот эту сову, как бы в насмешку, что я из Афин. Потом за малейшие проступки втыкали в меня раскаленные прутья, вешали на крючья за ребра, словом, совсем как у Аристофана, помнишь:

«Души, дави, на дыбу вздерни, жги, дери,

Крути суставы, можешь в ноздри уксус лить,

Класть кирпичи на брюхо. Можешь все!

Прошу лишь об одном: не бей его былинкою!», — со злобой процитировал Фемистокл и грустно улыбнулся: — Вряд ли бы я выжил после всего этого, если бы не поданная доброй рукой кружка воды и ломоть хлеба... если бы та же рука украдкой от свирепого отца не перевязывала мне раны, обливая их своими слезами...

— К тебе, наверное, спускались сами боги? Только они могут помочь рабу облегчить страдания! — воскликнул Клеобул.

— Нет, — возразил Фемистокл. — Это был человек, хотя кое в чем ты прав, потому что этот человек стал для меня богом, и даже больше, чем богом!

— Я, кажется, догадываюсь... Это была та самая девушка, которая уплыла на паруснике?

— Ты видел ее?!

Прот осторожно выглянул из повозки и увидел, как Фемистокл порывисто ухватил Клеобула за локоть.

— Да... — помолчав, отозвался Клеобул, осторожно высвобождая руку. — Но как человек, побывавший рабом в Риме, прости, не могу одобрить твой выбор!

— Понимаю — полюбить римлянку! — с отчаяньем воскликнул Фемистокл, бросая взгляд на ехавших в отдалении всадников.

Прот нырнул в повозку и уже оттуда услышал голос грека:

— Если Евн узнает об этом, мне не избежать новых пыток и казни! Из-за этого я даже не смог попрощаться с ней по-человечески, чего не прощу себе до последнего своего часа.

— С римлянкой — по-человечески?!

— Клеобул, я понимаю тебя! Но пойми и ты: Домиция не была римлянкой в настоящем, страшном смысле этого слова! Да — ее отец Домиций Ребил и мать были истинными патрициями. Собственная честь и честь римского государства были для них превыше всего, даже жизни. Но остальные народы и племена для них как бессловесный скот, одним словом — варвары! И скажу тебе больше, я заслужил свою свободу тем, что положил перед Евном руку именно этого Домиция Ребила! Но его дочь... Она была совсем не такой, она сама боялась и ненавидела своего отца! Два года я был рабом у них в доме. И лишь после того, как стало известно, что Домиция и я... Что мы...

— Можешь не продолжать! — остановил Фемистокла Клеобул. — Поверь, я очень хочу понять тебя и принять близко к сердцу твое чувство. Но прости — в моей голове не укладывается, что римляне могут быть человечными!

— Тебе нужен еще пример? Изволь! Ты запомнил лица остальных, что садились в парусник?

— Кажется, там был пожилой мужчина в тоге...

— Да. Плоций Тукка. Когда наши войска ворвались в Катану и местные рабы, плача от счастья, резали своих господ, как режут свиней, пятеро рабов вдруг начали защищать этого Плоция и его жену Плоциллу. С кухонными ножами они встали против мечей и копий и дрались за них, не щадя своей жизни... Два раба так и пали у их ног, но не дали воинам надругаться над этими, заметь, весьма богатыми сицилийцами!

Фемистокл жестом приказал отставшим рабам подтянуться и продолжал:

— Потом мы узнали, что эта бездетная пара относилась к своим рабам, как к собственным сыновьям. Уж на что Евн не любит, когда собрание отпускает некоторых господ, и то он был так изумлен, что повелел выделить Плоцию Тукке и его жене конвой во главе с членом Совета! Я с радостью согласился — ведь собрание решило отпустить в Рим и Домицию, но, кажется, сделал это опрометчиво. Евн что-то явно заподозрил и послал со мной этого Серапиона. Как бы мне теперь не пришлось поплатиться за свою неосторожность головой!

— Так скажи Евну, что Серапион все выдумал и ты не прощался с Домицией, а я подтвержу! — воскликнул Клеобул.

Фемистокл благодарно взглянул на него и покачал головой:

— Увы! Теперь такие, как Серапион, в большом почете у Евна! В самом начале восстания он еще советовался с нами, греками. Но когда мы попытались отговорить его от мысли создать царство и сделать в Сицилии свободное государство, на манер наших Афин, он стал потихоньку изводить нас. Причем делал это так хитро, что мы не догадывались ни о чем. Сначала, распустив ложные слухи, объединил всех греков и стравил с ахейцами — самым многочисленным отрядом из всех областей Греции. Уверенные в том, что наши земляки задумали изменить общему делу, мы сами на заседании Совета приговорили их к смерти... Потом настала очередь родосцев. За ними — беотийцев, а там — и бывших рабов из Элиды. Словом, когда мы поняли, что к чему, то увидели, что в Совете из греков остались одни лишь афиняне и главнокомандующий армией Ахей. Этому нашему земляку Евн доверяет во всем, несмотря на то, что он единственный, кто говорит ему во всеуслышанье правду. Весь же остальной Совет теперь — это такие люди, как Серапион.

— Зачем же вы терпите такого царя? — воскликнул Клеобул.

— А что прикажешь делать? — вздохнул Фемистокл. — В Совете теперь почти не осталось греков, да и тех становится меньше день ото дня: одних Евн обвиняет в организации заговора, а смерть других сваливает потом на вылазки защитников крепостей...

— Так организуйте заговор, пока он не перебил вас всех! — не выдержал Клеобул. — Зачем нам, рабам, такой царь, который не всех отпускает на свободу? Надо лишить его власти!

— Как? — с горечью усмехнулся Фемистокл. — Этот Евн далеко не глуп, как это может показаться на первый взгляд. Я еще тогда, когда видел, как он корчит из себя шута при дворе своего бывшего господина, понял, что это великий человек. А потом убедился и в том, что он — прирожденный  вождь. Толпа готова идти за ним куда угодно, по одному мановению пальца! Одного не могу понять: почему при его уме и осторожности сейчас, когда, как никогда надо действовать: вооружать и готовить армию, он тратит все деньги на роскошь дворца и пиры для рабов. Однажды он, правда, отправил послание к царю Сирии с предложением выступить сообща против нашего общего врага — Рима…

— И что же Антиох?

— Даже отвечать не стал на него, не желая опускаться до общения с рабами… Ясно, как день, что никто не придет к нам на помощь, а Евн медлит. Чего он ждет? На что надеется? Почему ведет себя так, словно нет под боком Рима, который не будет долго терпеть нас! Промедление дальше уже становится опасным…

Фемистокл заглянул в повозку, взглянул на Прота, который успел закрыть глаза и притвориться спящим, и понизил голос:

— Евн не зря обвинил многих наших земляков в заговоре... Такой заговор действительно есть. Недавно Клиний повторил коронный фокус Евна, которым он держит в  священном трепете всю эту толпу. Он вложил в рот половинки ореха с тлеющим угольком и изрыгнул такой столб пламени, что многие впервые усомнились в сверхъестественных способностях Евна. Потом мы потихоньку объясняем тем, кто остался рабами, а их — втрое больше нашей армии, — что хотим освободить всех, без исключения рабов и создать здесь справедливое государство, с мощной армией, флотом, способное отстоять свою свободу! И они верят нам, потому что мы говорим это от чистого сердца. Я, например, всегда выступал против рабства — даже  в афинском суде, где меня обвинили в человеческом отношении к рабу…

— Двадцать семь лет назад я сам бы изгнал тебя за это из Афин, — честно признался Клеобул. — А теперь, клянусь Палладой, буду с тобой до конца, хотя не во всем согласен с тобой...

— Не согласен? В чем?! — с удивлением взглянул на него Фемистокл.

— Ну, например, в том, что ты против рабства вообще!.. — начал было Клеобул.

Но Фемистокл остановил его:

— Отложим этот разговор для более удобного случая! Деметрий, который сейчас комендант Тавромения, тоже в свое время был афинским архонтом и рассуждал, как ты. А теперь он обещает свободу всем рабам Сицилии, подговаривая их выступить против Евна! Поверь, еще немного — и мы установим здесь республику, свергнув его с трона!

— И сколько же вас всего?

— Много... — уклончиво ответил Фемистокл.

— Можешь не отвечать! — понимающе улыбнулся Клеобул. — И без того ясно, что это все без исключения греки!

— Если бы все! — вздохнул Фемистокл. — Самый талантливый и опытный в военных делах не хочет даже слушать о наших планах.

— Кто же он?

— Как это ни прискорбно, все тот же — Ахей! Это великий человек. За три дня, когда восстание уже готово было погаснуть, он вооружил и обучил десять тысяч рабов и разбил несколько отрядов римских преторов!

— И он даже не хочет отомстить Евну за своих земляков?!

— Увы!

— Так объясни ему, чего вы хотите!

— Я же сказал, он не желает слушать нас.

— Но почему? Он же грек!

— Он очень обозлен, — помолчав, сказал Фемистокл. — Римляне сожгли его родной Коринф, прямо у него на глазах обесчестили жену и дочерей, бросили в огонь малолетнего сына, а самого продали в рабство. Весь смысл своей жизни он видит теперь в мести Риму. Кто больше проливает крови, тот для него и лучше! А кто больше Евна сможет пролить ее? Правда, в последнее время мне удалось приблизиться к Ахею. Я узнал, что он мечтает двинуть армию после взятия Мессаны на Рим, с чем никогда не согласится Евн, и...

Фемистокла насторожил шорох в повозке — это Прот, желая слышать все до последнего слова, приподнял голову. Вскочив на коня, грек крикнул Клеобулу:

— Продолжай путь! А я проеду вперед, посмотрю — нет ли там засады римлян! Говорят, они собираются послать против нас новый отряд!

«Не отряд — а целую консульскую армию!» — чуть было не сорвалось с языка Прота. Но, поразмыслив, он решил, что ему лучше остаться в тени. «Пусть эллины считают, что я ничего не слышал!» — подумал он и вновь притворился спящим.

Колеса повозки приятно ласкали слух, шурша по густой траве. Сладкий воздух близкого леса кружил голову. Прот даже не заметил, когда и уснул, успев только шепотом помолиться:

— О, Афина, останови Луция!..

4. Гней Лициний

С того вечера, когда Луций Пропорций, отравив своего кредитора Тита Максима, в легкой дорожной двуколке, запряженной парой резвых скакунов, в сопровождении трех вооруженных рабов выехал через Капенские ворота из Рима и помчался по Виа-Аппиа — «Царице дорог», прошло два дня.

Первый запомнился жуткими приступами дурноты и нестерпимой болью и звоном в голове. Самое обидное для Луция было то, что в этом его состоянии ему некого было винить.

Остановившись на первый постой в одной из гостиниц, в великом множестве разбросанных вдоль Виа Аппиа, он напился, причем самым безобразным образом.

Все началось с того, что хозяин гостиницы, увидев подписанную самим главой Рима легацию, не знал, чем и угодить важному гостю.

Напрасно Луций заверял его, что остановился лишь для того, чтобы перевести дух и заменить лошадей.

Словно ветром сдуло в самый дальний угол мирно беседовавших за столом путешественников, и перед глазами приятно пораженного Луция появился кувшин отличного цекубского вина.

Подбежавший раб поставил на стол блюдо с большим куском жареной говядины и несколько мисок с салатами и пахучими соусами.

Глаза Луция разгорелись при виде таких яств, но, помня, за кого принимают его здесь, он чинно принялся за еду.

            Все начало дороги его смущал разговор с Титом о существовании подземного царства для душ умерших людей. Причем чем дальше, тем больше. Быстрым умом купца он сразу же уловил в этом немалую для себя опасность. Причем такую, с какой он еще ни разу не встречался до этого. Вечную опасность! Можно было выправить неудачную сделку другой, более успешной. Можно будет при умении наверстать даже упущенное из-за гибели их кораблей. Но как он сумеет выправить дело тут? Если оно, это царство, действительно есть?

            Выглядев среди сидевших в углу людей бродячего философа-эллина, Луций велел слуге подозвать его к себе и усадил за стол, в надежде на то, что тот сможет найти ученые доводы, чтобы успокоить его.

            Но философ только еще больше напугал его. Он рассказывал о страшной участи вечно мучающихся в царстве Аида — Тантале1, данаидах2 и других людях, совершивших во время жизни великие злодеяния, а Луций примерял эти истории к самому себе, словно пропитанную жгучим ядом тунику…

            Ладно, он погубил Авла Секунда… За щедрые жертвы боги простят ему и Тита Максима. Прот не в счет — это раб. Их и на земле-то не считают за людей… А вот Аттал — это уже царь. Как ни крути, любимец богов. И за царей, как понял из беседы Луций, у богов особый счет к их убийцам…

            Если мужество всего рода перешло к одному Квинту, то Луций перенял все его малодушие и трусость…

            Он уже не прочь был бросить все и повернуть с полдороги обратно, но другой страх, что претор и Эмилиан никогда не простят ему этого, в последний момент пересилил.

            И Луций велел хозяину прогнать философа, чтобы тот не напоминал ему о том, что так мучало его, и, чтобы забыться, набросился на вино…

Забыв о том, что он посол великого Рима и что нужно спешить, он уже сам приказывал хозяину подавать кувшин за кувшином.

Когда выпитым кубкам был потерян счет и италиец уже не знал, как ему отделаться от не на шутку разошедшегося римлянина, перед глазами Луция стал маячить Тит Максим. Бывший кредитор появлялся то из-за двери, то из угла, грозя Луцию пальцем.

— А-а! Вот я тебя!! — кричал Пропорций, швыряя во все стороны пустые кувшины и обглоданные кости. — Не нравится? Я тебе покажу, как приходить к честным людям из подземного царства! А это кто — данаида? Уходи! У меня уже есть жена! И ты, Тантал, тоже здесь? Не тяни свои руки к моему столу, все равно ничего не получишь! Прочь! Все прочь!!

Луций вскочил, опрокидывая стол, размахнувшись, швырнул в угол скамью, попав в большие амфоры с дорогим вином...

Кончилось все тем, что слуги хозяина гостиницы бережно усадили его в повозку, запряженную самыми быстрыми лошадьми, и дали знак вознице поскорей продолжать путь.

Всю ночь Луций провел в беспамятстве и пришел в себя лишь засветло на новом постоялом дворе.

— Что будет угодно Гнею Лицинию? — изучив легацию, почтительно осведомился его хозяин. Отпущенные почти до самых плеч волосы говорили о том, что он носит траур по близкому человеку. — Отдельную комнату с удобным ложем? Сытный ужин? Вина? Девочку?

Мутные глаза Луция, с трудом соображавшего, где он и что ему здесь нужно, задержались на длинных волосах италийца. Точно такие же носил и он после того, как они с Квинтом, законным наследником, похоронили отца.

«Квинт! — обрадованно вспомнил Луций, сообразив, что Квинт, который был стоек в вере предков, как и во всем остальном в жизни, мог снова поставить все на свои места, то есть с головы на ноги. — Вот кто может мне помочь разобраться с моими страхами! Да и не только в этом… Только — тс-с! Я — Гней Лициний! Немедленно дальше, в дорогу! Квинт сейчас в Афинах. Значит, надо ехать в Пергам через Ахайю! Расскажу обо всем Квинту, и он поедет со мной. Мы с ним раздвоимся в Пергаме, обманем всех, отравим Аттала, а потом доберемся и до тайника Тита! Квинт! Конечно же, Квинт!»

— Свежих лошадей! — властным голосом приказал он. — И вина в дорогу... Немного.

Четыре кувшина двадцатилетнего кампанского вина, поданные в повозку хозяином постоялого двора, заботящимся, чтобы никто не обвинил его в невыполнении легации, помогли Луцию скоротать день. Теперь же, протрезвев, он срывал зло на погонщике лошадей и охранявших его рабах, то посылая их вперед, то приказывая следовать за повозкой.

Он продолжал думать о брате, но теперь решение навестить Квинта в Афинах и взять с собой в Пергам тяготило его.

«Конечно, Квинт — заботливый и любящий брат, — мысленно рассуждал Луций, вспоминая подарки, которые привозил ему Квинт то из Карфагена, то из Испании. — Но он никогда не воспринимал меня всерьез! Не было такой встречи, чтобы он не подшучивал надо мной, не обзывал купчишкой и не держался свысока. Хотя все свои торговые дела предпочитает вести через меня, чтобы не подорвать свой авторитет. Подумаешь — центурион! Может, я сам еще стану легатом, а то и оч-чень известным в Риме человеком. А что — даже Сципион Эмилиан в свое время был просто Эмилием. А я ведь еду не на прогулку и не для командования какой-то сотней легионеров, которая может завоевать лишь небольшой городок, а подчинять Риму целое царство!»

Луций неотрывно смотрел на прямую, как стрела, дорогу. Она была вымощена среди топких болот из крепких, пригодных для мельничных жерновов плит так тщательно, что не чувствовалось даже малейшего толчка.

Сколько проехало за полтора столетия ее существования здесь безвестных людей, ставших Сципионами, Фламиниями, Катонами, Аппиями Клавдиями, Гортензиями... Пройдут годы, века, тысячелетия, — сколько их еще пройдет по ней к своей славе? Почему бы не случиться тому, что одним из них будет он, Луций Пропорций?..

Впереди показался «карпентум» — элегантный двухколесный экипаж, запряженный четверкой мулов. Луций впился глазами в задернутый от моросящего дождя полог, завистливо вздохнул, натягивая плотнее матерчатую шапку.

В Риме такой повозкой имели право пользоваться только высшие должностные лица. За пределами города это ограничение снималось, но все равно в экипажах такого типа выезжали лишь знатные женщины.

Мимо Луция промелькнуло надменное женское лицо...

«Я был бы, наверное, самым счастливым человеком на свете, будь на ее месте моя Луцилла...» — вздохнул Луций, думая о своей жене с непривычной для него нежностью, понимая, впрочем, что ему дорога не эта постылая женщина, на которой он женился ради приданого, а его положение в обществе, зависть окружающих, богатство, слава...

«И зачем мне Квинт? — снова подумалось Луцию. — Разве я сам не в состоянии убрать Аттала и состряпать завещание? С той же легацией или под видом купца, кто я, собственно, пока и есть, я доберусь до Сицилии вслед за консульской армией, разыщу дом Тита в Тавромении и вернусь в Рим сенатором, с пятьюдесятью миллионами! Я отлично справлюсь со всем этим сам, без всякой помощи и советов. И тогда я, я — а не родившийся десятью минутами раньше, и потому ставший старшим братом и наследником Квинт, стану сенатором и богатейшим человеком Рима! Я получу право оставить всем своим потомкам на вечные времена свое почетное восковое изображение!»

В своих мыслях Луций возносился все выше и выше. Видя прочную телегу с колесами, выточенными из одного бревна, без спиц, доверху нагруженную таким грузом, что ее едва тащили за собой четыре огромных вола, он представлял, как будут доставлять ему в Рим товары со всех концов света: статуи из Греции, слоновую кость из Нумидии, золотые поделки из далекой Скифии. И без того громадный его капитал будет множиться не по дням, а по часам.

«Первым делом куплю роскошный дом на Палатине, с фонтанами, мраморным атрием и мозаичными полами, как у городского претора. Потом, став сенатором, придумаю такой законопроект, который сделает меня знаменитым! Какой? Это надо подумать... Затем выставлю свою кандидатуру на должность консула, подкуплю избирателей, стану им и отправлюсь во главе армии на войну. Скажем, с Понтом или Парфией! Вернусь прославленным полководцем. Моей статуей украсят Форум! И я проеду по улицам Рима не в этой жалкой повозке, и даже не в «карпентуме», — думал Луций, — а в запряженной четверкой белоснежных коней триумфальной квадриге! Народ будет встречать меня криками восторга. И Квинт, которому я хлопал во время триумфа Сципиона Эмилиана, сам будет восторженно рукоплескать мне и бросать цветы!»

Увлекшись, Луций поймал себя на том, что отвешивает легкий поклон придорожному миллиарию.1 Он бросил быстрый взгляд на тихо напевающего возницу и снова откинулся на спинку сиденья.

«А хорошо было бы... — мечтательно вздохнул он. — Туника с широкой пурпурной полосой, двенадцать ликторов, расчищающих перед тобой дорогу и готовых по первому твоему слову бросить кого угодно в Мамертинскую тюрьму или даже убить!.. Но Квинт может обидеться! — снова вспомнил он о брате и помрачнел. — Если он узнает, что я мог заехать за ним и не заехал, то не простит меня, даже если я стану консулом. Это же Квинт! Что же делать?.. И потом я ведь надеялся, что только он может уничтожить все эти сомнения. А почему только он? У меня что, у самого нет ума?

Однако на ум ничего не шло.

«О боги, вразумите меня, подскажите выход!» — взмолился, наконец, Луций. Но боги тоже ничего не подсказывали, и тогда он стал срывать свое зло на других.

— Опять ты ползешь, как беременная муха! — набросился он на возницу. Обернулся и погрозил кулаком рабам: — А вы почему плететесь сзади? Сколько можно приказывать быть всегда впереди, чтобы предостеречь господина от опасности! Или не видите, что впереди толпа?

Нахлестывая плетками коней, рабы рванулись вперед и вскоре остановились. Повозка едва не налетела на них.

— Кто такие? — нахмурился Луций, видя перед собой грязных, одетых в лохмотья людей, загородивших дорогу: — Разогнать!

Рабы обнажили оружие, но не успели воспользоваться им. Незнакомцы окружили их и ухватили коней за поводья.

— Разбойники? — побледнел Луций. — Беглые рабы?!

— Нет, господин! — покачал головой возница. Хорошо знакомый со здешними порядками, он пояснил перепуганному римлянину: — Это лишенные земли крестьяне. Они не желают жить в Риме и ютятся вон на том холме. Там они пьянствуют и целые дни предаются праздности!

— Как же их теперь отогнать?

— Подай им несколько ассов, и они сами отстанут от нас!

— Подай нам на жизнь! — нестройно подтвердили едва прикрытые рубищем нищие. — Слышишь, толстосумый римлянин, подай, а не то...

— Нате, подавитесь!

Луций швырнул на дорогу пригоршню медных монет.

Нищие, получив милостыню, лениво побрели к холму, посылая римлянину воздушные поцелуи.

— Несчастная Италия! — качая головой, проводил их взглядом Луций и подумал, что как только он станет консулом, то первым делом прекратит это безобразие на дорогах. Виданное ли дело — нищие крестьяне распустились до того, что останавливают знатных квиритов, да еще и угрожают им!

— А вот и Капуя! — громко сообщил возница, кивая на показавшиеся вдали стены города и его храмы. — От нее до италийского порта Тарент — всего пять дней пути. Если, конечно, путешественники едут в Малую Азию через Грецию! А те чудаки, что решают добираться туда через Македонию, тратят целых восемь дней до другого нашего порта — Брундизия!

Задумавшись над словами возницы, Луций даже не заметил, как они въехали в Капую. Как и во всех крупных городах Италии, гостиницы здесь располагались вблизи городских ворот.

— Вон в той гостинице «Под мечом» можно найти отличных лошадей, — показал возница на вывеску с двумя перекрещенными мечами. — А в этой «У орла», — Луций увидел нарисованного над дверью двухэтажного здания орла с грозно поднятыми крыльями, — самый лучший ночлег в Капуе!

Привыкший к тому, что нанявший его римлянин постоянно спешит, заставляя гнать лошадей, день и ночь, возница уже направил коней к вывеске с мечами, но Луций толчком в спину остановил его.

— Давай туда, где лучший ночлег! — к радости возницы, приказал он. — Мне нужно как следует выспаться сегодняшней ночью.

«И — подумать...» — продолжая бороться с самим собой, добавил он про себя.

От обильной выпивки, предложенной хозяином гостиницы «У орла», Луций решительно отказался. Он ограничился двумя кружками напитка из виноградного сока, подслащенного медом. Горбоносый хозяин, сутулый и настороженный — сам похожий на горную птицу, услужливо провел его на второй этаж и распахнул дверь своей лучшей комнаты для постояльцев. Луций увидел перед собой небольшую клетушку с грубым ложем, столиком и свечой.

— Ах, да! — вдруг воскликнул хозяин гостиницы. Сбегал куда-то и принес ночной горшок. Поставил его на полку ложа.— Приятных сновидений! А может, еще вина? Или каких-нибудь развлечений?

— Оставь меня! — отмахнулся Луций, и хозяин, притворяя дверь, пробормотал:

— Как будет тебе угодно, Гней Лициний! Только бы никто не обвинил меня потом в том, что я плохо встретил римского посланника, имеющего легацию, которую подписал сам городской претор!

«Так что же теперь делать? — оставшись один, принялся ходить из угла в угол Луций. — Одна сенаторская туника, а больше нам, конечно, не дадут, будет узка для нас с Квинтом. К тому же ее скорее дадут ему, не запятнавшему свою римскую честь торговлей, чем мне. Да и пятьдесят миллионов сестерциев — тоже не шутка!»

Он опустился на ложе и, чтобы хоть чем-то отвлечься, стал изучать надписи на стенах, сделанные прежними постояльцами.

 «Гай Сентий, центурион I когорты III легиона ночевал в январские календы».1

— Привет тебе, Гай! — мрачно усмехнулся Луций. — Где ты теперь: в Испании или Сицилии? Цела ли твоя голова?

«Панса своей рыбоньке — до новой встречи!» — гласила следующая запись.

— Не эту ли рыбоньку предлагал мне для развлечений хозяин?

«Виниций был здесь с Фортунатом в год консульства Сервилия и Квинта Помпея».2

— Долго же хозяин не мыл стены в своей лучшей комнате! — покачал головой Луций. — Представляю себе, что тогда творится в худших!

Если все мужество в роду унаследовал Квинт, то помимо таких слабейших человеческих качеств, как малодушие и трусость, Луцию достался еще и острый ум — не случайно брат доверял ему все торговые сделки… И Луций собрал весь его воедино…

«Не может быть, чтобы эллинские боги были сильнее наших! — наконец озарил его спасительный вывод. — Иначе бы Рим никогда не завоевал Элладу! Значит, и то, чему они учат — вернее! И никакого Аида для умерших вовсе и нет? Но только пока об этом тс-сс! Никому… Даже себе!

Новые надписи вызвали у него уже улыбку. И не потому, что их содержание было более веселым. Одна из них, сделанная, очевидно, рукой самого хозяина гостиницы, содержала правила поведения для постояльцев.

            «Ноги пускай раб омоет и насухо вытрет,

            Ложе салфеткой покрой, наши платки береги!»

Прямо под ней кто-то, тоже в стихах, выразил свое возмущение отсутствием всяких удобств:

            «Мы помочились в постель. Виноваты мы, ладно, хозяин.

            Но почему же ты нам не дал ночного горшка?»

Последние слова окончательно развеселили Луция. Посмеиваясь, он отстегнул на плече фибулу и острым краем нацарапал на стене:

«Луций Пропорций ночевал здесь с Гнеем Лицинием в год консульства Сципиона Эмилиана и Фульвия Флакка.»

Немного подумал и, вздохнув, уже с серьезным лицом дописал пониже:

                        «Сенатор Луций Пропорций, брату своему Квинту — прости...»

Длинно зевнув, Луций завалился на ложе и закрыл глаза. Ни шум с первого этажа, из таверны, где пьяные посетители ругались и спорили с хозяином, ни мысли о брате уже не тяготили его.

Луций принял решение.

Рано утром, выспавшийся, посвежевший, он сбежал вниз. Деловито осмотрел повозку, лошадей и приказал подскочившему вознице:

— Вели смазать колеса и поменять в них спицы!

— Слушаюсь, господин! — кивнул тот. — Хотя до Тарента мы бы доехали и с такими колесами!

— Поменяй спицы! — повысил голос Луций. — Поедем до Брундизия!

Возница поднял на римлянина недоуменные глаза: стоило ли так гнать несчастных лошадей, если путь вдруг удлиняется на целых три дня?

— Да, — решительно повторил Луций. — До Брундизия. Я поеду в Пергам через Македонию, без заезда в Афины!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1. Око за око

Сколот долго смотрел на ошеломленного Эвбулида невидящим взглядом. До других ли пленников было ему, сыну дремучих лесов и нив золотистого жита, когда полумрак и затхлость забитого людьми трюма стреножили его, словно веревки буйного жеребца? Все его существо жило только одним: новым побегом, и он лихорадочно прикидывал, как его осуществить.

Но вот глаза его дрогнули, и широкое скуластое лицо начало быстро, как озеро при внезапном порыве ветра, менять свое выражение. Брови сколота неудержимо поползли вверх, рот приоткрылся, обнажая белые, крепкие зубы, глаза изумленно распахнулись: бывший раб узнал своего бывшего хозяина.

«Ох, и хорош же он был бы на мельнице! — невольно подумалось Эвбулиду. — С такими ручищами и плечами он один бы у меня вертел жернова! А остальных я б отправил на другие работы... Скажем — копать глину и строить гончарную мастерскую. А что, нанял бы хорошего мастера, стал торговать глиняными кувшинами... Теперь же всё: нет у меня ни мельницы, ни рабов, ни денег!»

Эвбулид разглядел в полумраке рядом со сколотом двух своих рабов, тоже избитых, окровавленных, и понял, что после побега сколотов осталось только трое.

«А все этот! — закипая от злости, подумал Эвбулид. — Он виновник всех моих бед!»

Ему хотелось кинуться на сколота, бросить в бородатое лицо самые грязные слова, которые он кричал разве что на стене Карфагена, рубясь с пунами. Но, понимая, что варвар все равно не поймет ни его эллинской речи, ни состояния, лишь вздохнул:

— Ну, и чего ты добился?

Сколот неожиданно ответил по-эллински, нещадно уродуя певучие слова, делая их похожими на грубую варварскую речь:

— Я пока ничего. А ты?

— Я? — опешил Эвбулид.

— Да. Ты. Ты ведь тоже здесь. И как я вижу, тебя позвали сюда не в гости.

— Я... — запнулся Эвбулид, пораженный не столько тем, что раб говорит на его языке и смеет задавать ему вопросы, а тем, что он отвечает на них. — Я, — с достоинством повторил он, — случайный человек здесь. Завтра утром Армен привезет за меня выкуп, и я тут же уеду в Афины, забуду все это, как кошмарный сон!

— А я опять сбегу! — нахмурился сколот и мрачно пообещал: — Только не забуду. Ничего. Никому.

— Сбежишь? — удивился Эвбулид и показал глазами на закрытую крышку люка, сквозь редкие щели в которой длинными иглами сочились лучи света. — Отсюда? Как?!

— Сбежал же ведь я от тебя! — с мстительной усмешкой напомнил сколот.

Эта усмешка окончательно вывела из себя Эвбулида: ему вспомнился вбежавший в дом надсмотрщик, погоня на «Афродите», схватка с пиратами на палубе, угрозы их главаря Аспиона...

— Нет, ты не сбежишь отсюда! — возразил он, с удовольствием выговаривая каждое слово. — А если твои варварские боги каким-то чудом помогут тебе, то все равно ты снова попадешь в рабство! Не здесь — так в Риме, не в Риме — так в Сирии, наконец — в Египте! Твоя родина слишком далека, чтобы до нее можно было добраться! Ты хоть представляешь себе, где она находится?

— Да, нужно идти в ту сторону, где деревья обросли мхом.

— Идти-и! — передразнил сколота Эвбулид. — Мы, кажется, сейчас не на земле, а в море!

— Значит, надо плыть за звездой, которая все время показывает на мою родину! — невозмутимо поправился сколот.

— Твоя родина отныне — дом господина! — закричал Эвбулид, пораженный его спокойствием. — А может, даже каменоломня или рудник! О, боги, покарайте его таким рудником, чтобы он вспоминал мою мельницу, как самое прекрасное, что было в его варварской жизни! Он, отнявший у меня все! Все!! Все...

Эвбулид уронил голову на руки и зарыдал, давясь бессвязными слогами. Напряжение последних часов выплеснулось наружу. Оно медленно отпускало его вместе со слезами.

Сколот, наклонив голову, с удивлением смотрел на плачущего грека, еще вчера вечером властного над его жизнью и телом. Несколько часов назад он приказал бить его истрихидой, от заноз которой до сих пор саднило в спине, а теперь убивался, словно женщина, над разбитым кувшином. Грязный. Избитый. Ненавистный.

Глаза сколота торжествующе блеснули.

— А разве ты, эллин, тоже не отнял у меня все? — хрипло спросил он.

— Что все? — не понял Эвбулид.

— Семью, волю, твердь — по-вашему: город. Я возил жито вашим эллинским купцам в Ольвию1 и поэтому знаю немного по-вашему, — объяснил он и провел руками широкий круг. — Леса, реку, пашни, — всё!

— Я не брал тебя в плен! — заметил Эвбулид.

— Конечно! — насмешливо усмехнулся сколот, и глаза его стали злобными: — Но ты — купил.

— Не я — так другие! Какая разница?

— Ты заковал мои руки!

— Но иначе бы ты ударил меня!

— Стреножил меня, как коня!

— Иначе бы ты сбежал!

— Ты надел мне на шею большое ярмо... отнял у меня имя, что дала мне мать — Лад, и стал называть просто сколотом! А знаешь ли ты, что это самый большой позор для нас — потерять свое имя?!

Сколот, назвавший себя Ладом, уже не говорил — шипел, давился словами, обдавая лицо Эвбулида горячим дыханием.

Эвбулид хотел объяснить, что такова участь всех рабов — ведь и сам сколот поступил бы с ним так же, окажись Эвбулид пленником в его «тверди». Но в этот момент крышка люка заскрипела — очевидно, часовой спрыгнул с нее, и через щели пробилось еще несколько лучей света.

Один из них упал на лицо Лада, и Эвбулид невольно содрогнулся, увидев, как изменился облик его раба.

Зубы сколота ощерились, глаза сузились в злобные щели, голова ушла в плечи, словно у изготовившегося к прыжку зверя, — скиф, настоящий скиф сидел перед ним!

От такого варвара с забурлившей в его жилах кровью своих степных собратьев-соседей, славящихся своей мстительностью, можно было ожидать чего угодно. К тому же Эвбулид неожиданно растерялся, не зная, как ему вести себя со сколотом.

Как хозяину с провинившимся рабом? Но какой он теперь хозяин без надсмотрщика, без истрихиды, к тому же сам оказавшийся во власти пиратов. Да и сколот уже не его раб, а их — пьющих вино и веселящихся на палубе. Прикинуться равнодушным и относиться к нему, как к чужому рабу?