Русский рулет, или Книга малых форм. Игры в парадигмы (сборник) Губин Дмитрий

БУРИДАНОВ ОСЕЛ XXI ВЕКА

Несколько месяцев назад я задал в своем ЖЖ вопрос: какой бук-ридер предпочесть? А сегодня признаю, что вопрос был не вполне корректен. То есть я искал, условно говоря, высокобелкового продукта, а следовало стремиться к сбалансированному питанию, и вот почему.

Среди пары десятков ответов на вопрос об электронном ридере были как рекомендации, так и вздохи. Лучшей рекомендацией стало предложение френда jozefgotlib поиграться его 505-м «сони-ридером». Ну, а вздохи были о том, что как можно променять на бездушное железо живую книгу, пахнущую типографской краской. И пусть я не уверен, что содержащая свинец краска и слово «жизнь» синонимичны, но это, знаете, как на рынке: когда мясника спрашиваешь, нет ли баранины, он в ответ начинает хвалить имеющуюся свинину.

Впрочем, к теме. Пятимесячная работа с электронными книгами – включая книги в текстовых файлах в компьютере, а также аудиокниги в mp3, – убедила меня в следующем. Первое: электронные книги не отменяют бумажных. Второе: бумажные книги не отменяют электронных.

Теперь по порядку.

Считается, что у бумажных книг один недостаток – размер и вес. Потаскайте с собой килограммовые кирпичи Наоми Кляйн или Ричарда Докинза! Однако реальных недостатков у традиционных книг больше. Первый – блеклый мелкий шрифт на жухлой бумаге. Этим грешат дешевые издания, а также книги, изданные в СССР, – они все теперь в серии «литературные памятники», причем советской бумажной промышленности. Второе недостаток – трудность поиска цитаты. И третий – трудность, а порой и невозможность раздобыть саму книгу, особенно изданную мизерным тиражом. Попробуйте-ка сегодня купить трехтомник Ричарда Пайпса «Русская революция»! А наберите в Яндексе «Пайпс русская революция читать» – и voila, скачивайте: хоть на хард-диск, хоть сразу в ридер.

В свою очередь, у ридера с ноутбуком свои проблемы. Чтение с дисплея компьютера утомляет глаз – да и в метро его не открыть. Ридер же, с электронными чернилами последнего поколения, глаза не утомляет, однако его экран невелик, чего не скажешь про цену. 505-й Sony, к примеру, стоит полтыщи долларов. К тому же этот ридер не умеет маркировать и копировать текст. Максимум – делать закладки. И даже масштабировать текст плавно он, увы, не умеет тоже.

Что еще у нас остается? Аудиокниги? Аудиокурсы «Иностранный за рулем»? Увы, и здесь свои пределы. Поверьте: изучать языки в городском трафике почти невозможно: слишком нервно. Хотя возможно – во время утреннего бега или велопрогулок. Тоже и с аудиокнигами. За рулем в пробках неплохо воспринимаются лихие сюжеты. А вот Марселя Пруста я слушаю исключительно в дальних поездках. Хотя сразу скажу, идеальное время для аудиокниг – это глажка. Из скучнейшего занятия она превращается в увлекательнейшее!

Вывод из всего этого один. Книги сегодня надо приобретать на всех возможных носителях. Для удовольствия – листать страницы, для дела – мгновенно искать цитаты, для экономии времени – брать с собой ридер, а за утюгом слушать аудиокниги. Новые виды чтения лишь дополняют классические.

2010

ЖИЗНЬ ПО ИНСТРУКЦИИ

Дивным октябрьским утром, в один из последних дней золотой осени, я летел по Петербургу на велосипеде, напевая от счастья, не ведая, что ждет меня впереди.

Это было то редкоуловимое утро, когда липы и клены разом бросают вниз листья, и дворники не успевают убирать, а потому свет, струящийся от земли, сильнее света, исходящего от неба, причем настолько, что говорить об этом следует высокопарным слогом.

Я этим утром был счастлив, у меня этим утром были дела, и я их щелкал одно за другим. Среди дел значилось забрать заказ в интернет-магазине «Озон». Книги и диски. Я подкатил к пункту выдачи, прошел с велосипедом внутрь и назвал номер заказа.

«Паспорт», – сказала девушка за стеклом. Я хлопнул по карманам. Счастье золотой осени подразумевает листопад, солнце и тепло, но не наличие паспорта. Я протянул девушке удостоверение издательского дома «Коммерсантъ». «Я же сказала: паспорт, мужчина, – сказала девушка раздраженно и сонно, – или права». Прав у меня тоже не было – я же на велосипеде – причем становилось ясно, что прав нет никаких. Я порылся в бумажнике и предъявил: пропуск в «Планету фитнес» с фотографией, читательский билет французской медиатеки с фамилией и две кредитных карты на мое имя. С одной карты, кстати, был оплачен заказ, и это легко было проверить. Я добавил, что могу позвонить домой, жена продиктует номер паспорта. Но ехать за паспортом – крюк и потеря времени, а так не хочется убивать это утро. «Мужчина, у меня инструкция!» – девушка ткнула в бумажку. «Велосипед из зала уберем! – раздалось за спиной. – А что, домой на велосипеде тоже вкатываем?»

Это был охранник. Охранниками в России служат мужичонки, не годные вообще ни на что, а говорят они во множественном лице, подражая ментам, чтобы превратить свой ноль в бесконечность.

Я не стал говорить, что в московской квартире велосипед живет у меня именно в комнате. Я не стал объяснять, что велосипедом никому не мешаю. Я развернулся и поехал за паспортом. День был убит. Он был убит настолько, что я рассказывал эту историю встречному и поперечному, и был потрясен вторично, потому что большинство встречных, не говоря про поперечных, отвечали: «Дима, но ведь она же выполняла правила, инструкцию? У них ведь наверняка случалось воровство. Ну, вот они и страхуются, чего кипятиться».

А вот теперь, внимание: как, с вашей точки зрения, должна была поступить девушка? Подумайте, а я пока сделаю паузу. Подумали?

Так вот: любой писаный закон не есть еще высший закон. Евреев нацисты расстреливали тоже по инструкции, но некоторые люди делали выбор против инструкции в пользу людей. Обратите внимание, что у девушки выбор был. Она могла выбирать между тем, чтобы гарантированно испортить настроение мне и, с некоторой степенью вероятности – жизнь себе, если я окажусь жуликом. Чтобы уменьшить эту вероятность, она могла, например, зайти на Яндекс и проверить, как я выгляжу. Или прикинуть, что человек вряд ли затеет аферу с документами ради фильма «Шультес» и книги «Истоки западного образа жизни». Наконец, она могла улыбнуться, извиниться, посочувствовать, но все же попросить съездить за паспортом, сказав, что заказ будет дожидаться меня на стойке, и что меня обслужат вне очереди.

Она не сделала ничего, ибо я для нее был не человек, а никто.

2010

ВСЕ СВОЕ НОШУ С СОБОЙ

Декабрь. Снега. Теща вздыхает: надо готовиться к даче. Какая, спросите, может быть дача зимой? Да никакой! Полсотни штук тещиных коробок с барахлом, то есть «мест», или, как говорит сестра тещи, «кутулей», давно перевезены из садоводства в город. Как и сама теща. Однако над количеством «кутулей» задуматься будет полезно.

Когда-то тещу вместе с ее вторым мужем, кошкой, телевизором и помидорной рассадой я вывозил на дачу одним «жигулем»-«девяткой». Привозил в город, кстати, тоже одной машиной: уже без рассады, но с трехлитровыми баллонами законсервированного итога жизни рассады.

Потом вечноломающаяся «девятка» сменилась вечноломающейся «одиннадцатой», а та – одной беспроблемной иномаркой, другой, третьей… Муж тещи, любивший давать интервью привозимым мною иностранным журналистам («Мы тут последнюю корову доим! А японцы у Курил так и шныряют!»), отошел в мир иной. Кошка сменилась котом. На даче образовались новый сарай, теплица и баня. А теща перестала вмещать свой движимый скарб и в одну машину, и даже в две. В день ее весеннего исхода из города в квартире громоздится Монблан из коробок, коробочек, сумок, рюкзаков, пакетов, кульков и – этих вот, кутулей. «Полно врать-то! Да у меня ничего и нет на этот раз с собой! – говорит теща, расхаживая вдоль своего хозяйства. – Малюсеньких коробочек пятнадцать штук, и все! На заднее сиденье войдут».

Я, в общем, раньше спорил, честно пересчитывал («тридцать восемь, тридцать девять… даже в две машины не войдут!»), но когда теще стукнуло 80, перестал. Хотя следовало перестать раньше. Для кого-то, может, эти кутули и смешны. Но для тещи они – целая жизнь. Она по весне везет всю свою жизнь на дачу с собой. А осенью эту жизнь вывозит с дачи. И даже сейчас, зимой, собираясь к сестре в поселок Рощино, что лежит аккурат между Питером и садоводством, просит «подкинуть» вслед за ней штук восемь «мест».

Я, когда уезжал на полгода работать в Лондон, брал вчетверо меньше. Но и теща раньше брала меньше. Потому что тогда не знала, как выстроится ее жизнь, как и я не знал и не знаю, как выстроится моя. Пока живешь – живешь минутой, мигом, настоящим. Бритва, книга, тряпье на неделю, кроссовки, ноутбук, спортивный костюм, остальное докупим. В 80 лет поневоле замыкаешь жизнь в круг. И, видя, какие вещи теща таскает туда-сюда с дачи на дачу, а какие не трогает, я примерно понимаю, как и по каким датам она эту черту проводит. Микроволновку – крайне важную, с моей точки зрения, вещь – она не перевозит, потому что самую важную часть жизни и без микроволновки прожила. А вот телевизор возит туда-сюда. По телевизору должно быть в каждом доме и в каждой комнате. Концерт ко дню работника милиции – важнейшее событие в тещиной жизни: «Я целый год так его жду!» Книги – нет, они не перевозятся, на даче, если честно, теще вообще не до них, но перевозятся все важные старые и многократно перелицованные кофточки (новые не перевозятся: «сохраняются»). У многих пожилых так. Наш женой знакомый эмигрировал с мамой в Германию, и перед отъездом выбросил на помойку состоявших из одних дыр шушун, а его мама чуть умерла от горя: «В чем же я теперь болеть буду?!»

Я, признаться, немного слукавил, сказав, что вовсе перестал на тещины привычки бурчать. Но я стал их понимать. И, глядя на тещу, вдруг понял, отчего в Москве сегодня вещают сорок с лишним музыкальных станций, но мне слушать нечего, так что я качаю радио через интернет. Ведь московские станции гонят музыкальные «кутули»: ту музыку, под которую я оттанцевал еще в седьмом классе. Они реагируют, так сказать, на массовый заказ ежедневного концерта ко дню милиции (у каждого он свой), ибо этот концерт рождает иллюзию, что с детства ничего не изменилось, а коли случится беда, то папа всех защитит.

Я стал понимать тещу еще и потому, что вспомнил, как в советское время сам из дому не выходил без вместительной сумки. Наткнулся вдруг на старые снимки: писатель англичанин Джеффри Хэррис приехал в перестроечный Ленинград, мы фоткаемся у Петропавловки, в руках у меня огромная сумища, «кутуль» (помню, как Джеффри вежливо, но все же косился – к чему такой размер, если мы всего-то собрались погулять по крепости? Да затем, что это было «добро», с которым я был не в силах расстаться! Это было подтверждение моего присутствия на Земле! Все русские сказки оканчиваются одинаково: «стали жить-поживать, да добра наживать». Вот и я мечтал, что наживу с женой «добра»: дом, дачу, мебель, большую машину, столовые сервизы, скатерти с бахромой, серебро-злато.

А сейчас, когда кое-что появилось, понятия «добра» – да и зла – кардинально изменилось. Машинка у меня маленькая, бросаю где попало, не престижная она ни капли: важно, что шустрая, что не ломается и что легко парковать. И даже к любимой квартире, окнами на Петропавловку, которую мыслил как «гнездо», отношусь по-другому. Дадут хорошие деньги – сдам или продам. И сниму другую, окнами на церковь Сен-Сюльпис. Или на Атлантический океан. Мир большой, как и жизнь. А жизнь – это твое влияние на мир. Нет влияния – нет жизни, и неважно, скопил ты много «добра» или вовсе не скопил.

Когда я это понял, то несколько раз проговаривался знакомым, что после смерти от меня останется горстка пепла, который развеют над Невой, да пачка дискет, – и у знакомых округлялись глаза. А потом стал говорить перестал, потому что при наличии интернета уже и флэшку после себя можно не оставлять.

Так что нас с тещей уже не будет – а этот текст останется. Перейдет в другие тексты, в ваши идеи, а через вас – к другим людям, и мы тем самым с тещей продолжим жить.

2010

МОЙ ТОСТ ЗА ТО, ЧТО МЫ НЕ ВИНОВАТЫ

Если бы мне позволили обратиться ко всей стране сразу (а сейчас у меня отчасти такая возможность), я бы в новогодней речи ограничился призывом к родителям не ругать детей за совершенные ошибки.

Взрослые люди исходят из того, что так называемые «ошибки» – это результат чьей-то нерадивости. Или злой воли. То есть из того, что, в принципе, не совершать ошибки возможно. А следовательно, тот, кто их совершил – виноват.

Так думают люди, плохо знакомые с генетикой или, допустим, с квантовой физикой, с микромиром. А в этом мире, где действуют элементарные частицы или спирали ДНК, так называемые «ошибки» – то есть, например, полеты частиц в сторону, отличную от расчетной, или неточное копирование спиралей ДНК при делении клеток – это никакие не ошибки, а природные закономерности. То есть законы. Для квантовой физики, например, законом вообще является принцип неопределенности, согласно которому рассчитать на 100 % поведение частицы невозможно, а можно – только с определенной погрешностью, ошибкой.

И ошибки компьютеров, которые периодически случаются и будут случаться, происходят оттого, что идеальных компьютерных компонентов существовать не может в принципе.

Для чего природа так упорно совершает ошибки, то есть отклоняется от своих программ? Да для того, чтобы, например, мы могли приспосабливаться к меняющимся условиям, закрепляя полезные отклонения. Например, человеческий разум – это ведь тоже результат ошибки, случайной мутации в гене HAR1 F.

Так что же теперь, не ругать ребенка, когда он пишет через «а» «корова» или заявляет, что семью семь – сорок семь? Повторяю: не ругать и уж тем более не наказывать. В конце концов, «корова» и правда логичнее писать через «а», а в «семью семь сорок семь» продолжается логика «пятью пять двадцать пять». Умный взрослый должен не ругать, а стать эдаким дублирующим компьютером в сложной системе. Чувствуете разницу? Ведь дублирующий компьютер не бьет током процессор первого компьютера за ошибку. Он просто выявляет отклонение от программы.

Вот за это я и пью, и вас призываю присоединиться.

2010

«ДОМОДЕДОВО» И ЧИКАТИЛО

Взрывы в «Домодедово» были так громки потому, что случились в Москве, а не только потому, что погибло и пострадало много людей. Взрывы по схожему сценарию происходят ежедневно на окраинах России – в Дагестане, Ингушетии, Северной Осетии, но их москвичи не замечают. Отчасти оттого, что не считают Дагестан, Ингушетию и Северную Осетию настоящей Россией. Так, скорее колониями.

Да и взрывы в столице метрополии – последние случились в московском метро 10 месяцев назад – вызывают однотипную реакцию. Сначала – бурный гнев, потом – требование принять меры, потом – успокоение. «Меры» – это не покарать исполнителей (чего уж, если они сами себя взорвали), но взять на вооружение некие технические приемы. Так, после взрывов в Москве в 1999-м считалось, что надо срочно перекрыть доступ во все бесхозные подвалы и чердаки. Помню, я сам в телепрограмме гневно вручал амбарный замок тогдашнему московскому вице-мэру Шанцеву. А сейчас требуют повсюду установить рамки металлодетекторов. Сходные призывы раздаются всегда после резонансных преступлений: например, после дела Чикатило по СССР прокатилась волна требований включить в школьную программу курс безопасного поведения детей при встречах с подозрительными взрослыми.

Но тогда же, изучая дело Чикатило, я с ужасом убедился, что взрослый маньяк, если захочет, все равно обманет ребенка. Среди жертв Чикатило, например, был подросток-спортсмен, физически превосходивший насильника – но Чикатило прикинулся немощным стариком, попросил поднести чемоданы, и накинулся на жертву, когда ее руки были заняты. Точно так же и террорист найдет новое место, где много людей, а проверить всех физически невозможно.

Это – реальность, состоящая в том, что трагедия сопутствует жизни, является ее чертой, и нет алгоритма, раз и навсегда гарантирующего безопасность. Трагедия – один из законов жизни, и в этом смысле у нее нет виновников, как нет виновников у закона всемирного притяжения, заставляющего порой падать самолеты.

2011

ЧУВСТВО ДОСТОИНСТВО КАК МАТЕРИАЛЬНАЯ ЦЕННОСТЬ

О книге Бориса Акунина, о несъеденном галстуке девелопера Полонского, о Курском вокзале и Шамбери, а также об универсальном эквиваленте.

Со мной недавно случилось два маленьких происшествия, хорошее и плохое, начну с плохого.

На вокзале во французском Шамбери не работал лифт. Шамбери – это городок в Савойе, шестьдесят тысяч жителей, вокзал крохотный, у меня там была пересадка, и, чтобы перейти с пути на путь, нужно было подняться-спуститься в тоннель. А лифт из тоннеля наверх не работал. Профилактический ремонт. А у меня была тяжеленная сумка. В общем, приятного мало.

А хорошее происшествие, если считать происшествием приобретение хороших книг, – это покупка последней книги Акунина «Любовь к истории». Такой сборник эссе из акунинского ЖЖ, посвященных истории. И там я вычитал то, что, в принципе, и без ЖЖ можно найти в романах про Фандорина. Потому что эти романы не только исторические детективы, но и этические моралите.

Цитирую Акунина: «Я сортирую вехи отечественной истории по главному параметру: способствовало то или иное историческое событие прогрессу ЧСД (чувства собственного достоинства) в соотечественниках либо же понизило эту характеристику, которая, я уверен определяет качество всякого народа».

И я стукнул себя по лбу: о господи, а я-то все искал всеобщий эквивалент! Ну, в деньгах в качестве эквивалента я разочарован давно. Воровство экономически выгодно, но это не основание идти в воры. И прибыльный, но халтурный бизнес не сильно для меня отличается от воровства. Действия людей вообще неверно оценивать деньгах. А вот если оценивать бизнесменов, политиков, да кого угодно, хоть школьных учителей, поваров и журналистов с точки зрения прогресса ЧСД, тут сразу все ясно. Потому что плохое образование и плохая еда достоинство унижают, а хорошие – возвышают. И так во всем.

На вокзале в городке Шамбери мое чувство достоинства было унижено, но ремонт все же состояние временное. А вот на Курском вокзале в Москве на платформу из тоннеля нет ни эскалатора, ни лифтов. Там унижение человеческого достоинства считается нормой. Хотя на этом вокзале прошла недавно гигантская реконструкция, по поводу освоения средств на которую до сих пор собачатся РЖД и бизнесмен Сергей Полонский. Тот самый, который не так давно посылал в задницу всех, у кого нет миллиарда, и тот самый, кто обещал съесть галстук, если цены на недвижимость упадут. И галстук он не съел, хотя цены и упали.

Думаю, с точки зрения денег как всеобщего эквивалента Сергей Полонский оценивает себя более чем высоко.

2012

Часть 5. Русская парадигма

ВЕЛИЧИЕ ТЕЛЕКОМА

Россия – великая наша держава, а Северо-Западный – великий наш Телеком. Они и действуют примерно одинаково. Во всяком случае, на мои нервы.

На новую квартиру нужно было установить телефон; я отправился в офис на Лесной проспект.

Это было обычное присутствие со всеми признаками госучастия: перед операционистками требовалось стоять, электронная система выдачи номерков не работала, половина окошек было задраено, к оставшимся хмуро клубились очереди.

Я попросил дать бланк; девушка за окошком мрачно сказала, что бланки не нужны, все вопросы в порядке очереди. Через сорок минут стояния она закрыла окно; шел ли ей кто на замену – было неясно, я в сердцах сказал, точнее, соврал: «Совок!» – потому что совком, то есть специфически советским проявлением это не было; таковой Россия была всегда. «А где по-другому?» – словно прочтя мои мысли, отозвался мужичок, стоявший передо мной. Русские, обратите внимание, среди своих с легкостью признают, что страна у нас, в общем, говно. «В Англии», – сказал я правду. «Ну так туда и езжайте», – отрезал мужичок. Русские, обратите внимание, при сравнении с другими нациями допустить не могут убытка.

Я встал в очередь к администратору, затем снова в окошечко, затем в кассу, в которой, разумеется, не принимали кредитки. Заняло стояние часа полтора; это был мой рабочий день, кстати.

Я вышел на волю не то чтобы униженный, но слегка обгаженный, как выходишь слегка обгаженным у нас из милиции, ЖЭКа или паспортного стола. Я вспомнил, как в Лондоне регистрация в полиции заняла у меня минут пять. И в лондонской полиции мне улыбались и желали удачи.

Говорят, Россия скоро догонит Европу.

Неправда: она бежит в другом направлении.

2008

ОСТАНОВИТЕ МУЗЫКУ!

Любой россиянин, возвращаясь из-за рубежа, обращает внимание, скажем, на грязь. Но есть еще одна вещь, которая отличает отечество от Европы. Это всегда и везде звучащая музыка.

Упаси вас боже ехать из Питера в Москву поездом, состоящим из новых вагонов. За час до прибытия вам устроят побудку, врубив во всю дурь «Шансон» либо «Ретро». Вагоны – отечественного производства; в отличие от старых (немецких), регуляторов громкости в них нет вообще. На посадке – проверка паспортов, в 6 утра – паааадъем: добро пожаловать в вагонзак.

От музыки в России не скрыться нигде. Она в любом поезде, маршрутке, ресторане: попробуйте найти тихое местечко. Я недавно в Москве сбежал из дорогущего ресторана «Павильон» на Патриарших, оставив черную треску недоеденной, а счет – неоплаченным: грохотало, как на полигоне. Мы с приятелем пару раз попросили убавить звук: тщетно. У них там к высокой кухне положены такие же децибелы.

Ни в одном европейском гурмэ-ресторане не будет музыки. Рояль – и тот в piano bar. Музыка отвлекает от наслаждения едой и общением, а за ними в ресторан и идут. Разница между стуком приборов в европейском и музыкой в российском шалмане куда значительнее различий в языке.

Эту принципиальную разницу обычно объясняют разницей культур. Ха! Можно подумать, баски и шведы схожи, – но музыка в ресторанах ни там, ни там не звучит. Боюсь, причина в другом. Музыка для того и нужна, чтобы не вслушиваться в собеседника и не думать. Музыка превращает любое действие в клип. Как дела? – Класс! Крупно: бокал, «Брейтлинг», сумочка от Джейн Биркин, общий план заведения, о, я знаю вон тех, за тем столиком, – как дела? – Класс!

Мы – часть телевизора, по которому показывают нас же, смотрящих клип с нашим участием. По телевизору. Главное – чтобы ни на секунду не стихала музыка. Потому что без музыки этот видеоряд и глуп, и смешон, и постыдно напыщен.

Именно посредством музыки достигается убежденность, что и жрать, и пить, и размахивать сумочками, кредитными картами и часами мы будем всю жизнь, что в этом смысл жизни, и что выбор разумен.

2008

ПИР ВО ВРЕМЯ ПОБЕД

«Ну, поперло!» – восклицает в анекдоте зять, теща которого ломает ногу. Надо же: в 1998-м считали копейку, запасались картошкой – а теперь гляди: вот уже Олимпиада будет в Сочи, баррель нефти стоит $135, «Зенит» – чемпион, хоккей – чемпион, и Дима Билан чемпион, и «Евровидение», нет проблем, в Москве примем! Ты что не радуешься, брателло?

Не радуюсь. То есть успех 10 конкретных великолепных парней + вратаря, и 5 парней + вратаря, и 1 конкретного парня меня радует, но по-олимпийски. Загляните в Олимпийскую хартию: там черным по белому, что в Олимпиадах соревнуются не страны, а люди, и значит, любая радость за страну противоположна идеалам Пьера де Кубертена.

А радость страны, замешанная на том, что мы теперь круче всех в мире, меня пугает. Пугает растущее самомнение людей, которые, по Булгакову, пока еще не слишком уверенно застегивают штаны. Радость россиян – это веселье хватанувшего водки, а я рядом и трезв. И соображаю: то ли мне веселящиеся в физиономию залепят, то ли сами в грязь упадут. А что, не так?

Вот город Сочи. Грязное море, «Владимирский централ» вдоль изнасиловавшей море волнорезами набережной; худший в мире (я могу сравнивать) подъемник в Красной Поляне. Вот «Газпром», накачавший деньгами «Зенит». Щедрейший спонсор в стране, где к садоводческим поселкам не проведен (и вряд ли когда будет проведен) газ. Вот победа Билана: это радуется страна, слушающая исключительно попсу и шансон. Вот Россия в целом: восьмая часть суши, где нет ни одной нераздолбанной автодороги. Где не бегают трусцой по утрам. Где барство дикое и рабство тощее. Которая все больше похожа на нефтяного алкаша. И вы любо в дупель пьяны, и тогда всем всё по фигу, либо в дупель трезвы, и тогда всех плющит от ужаса.

2008

ЛЮБОЕ ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ

Моя теща сломала на даче руку, однако это печальное происшествие помогло мне постичь пресловутую загадку русской души.

Теща упала с одной из лавочек, воткнутых там и сям в огород; летом я грозился пустить их на дрова по причине ветхости, но теща взмолилась: по ее версии, на скамеечки удобно ставить ведра. Когда же она присела сама, убогая конструкция не выдержала. После чего теща проконсультировалась по телефону с сестрой (тоже пенсионеркой) и махнула на руку рукой: а, пустяки!

Мы с женой приехали на дачу, когда рука уже распухла. Ужаснулись – и едва не силком повезли жертву скамейки в Выборг, в травматологию, где ей сделали рентген и наложили гипс. Я же, томясь в больничном коридоре, разглядывал окружающих: мужичка с головой в бинте, удачно пообщавшегося с другом; алкашку, запивавшую портвейном выписанные для лечения отита антибиотики, и теперь оравшую от боли и бившую (непреднамеренно) казенные градусники. Но больше всех впечатлил прилично одетый мужчина с багровым лицом: его укусила змея. Мужчине было действительно худо, но его жена охотно рассказала, что он нашел в лесу гадюку и, вспомнив рассказы соседа о целительных свойствах змей на спирту при лечении поясницы, принес гадину в дом. Где и «потревожил животное», пытаясь засунуть в бутылку с водкой, – ну, и получил несимметричный ответ. Что неуловимо напомнило мне репортаж трехлетней давности о массовых отравлениях грибами на Брянщине. Там одна семья, откушав грибков, отдала богу душу, но главу откачали. Глава вернулся домой и грибки доел, успев перед окончательной смертью выдохнуть – «не пропадать же добру…»

И вот тут – в приемном покое выборгской районной больницы – я постиг, наконец, непостижимую тайну русской души. Тайна эта состоит в прекрасном пренебрежении жизнью, – хоть своей, хоть чужой.

Потому что в странах, где ценность жизни крайне высока, там никаких тайн души нет. Там тайну составляют приготовление кролика в горчичном соусе, или пошив идеально приталенного пиджака, или расчет передаточных чисел автомобильной трансмиссии, причем цена жизни предает этим низменным благам вполне возвышенный смысл, – как и продвигает, например, страхование или разработку систем безопасности на дорогах.

А русская душа потому и загадочна, что летит себе по небесам, лишенная балласта в виде тела. И никто не знает, куда ее на ветру развернет – то ли прогнившие скамейки ценностью объявить, то ли свою страну признать поднявшейся с колен великой державой, то ли ревматизм лечить посредством гадюк.

2008

НОЧЬ, УЛИЦА, ФОНАРЬ, АПТЕКА. АПТЕКА, УЛИЦА, ФОНАРЬ

В журнале «Огонек», где я работаю, есть рубрика «О своем / со стороны». Идея проста: русский журналист пишет, что его поразило в мире; иностранный – что поразило у нас.

Анекдот в том, что «со стороны» пишут тоже русские журналисты, и по банальной причине. Когда обратились к иностранным, они, как под копирку, стали писать про одно: как их поразила Москва, зачищенная под проезд Путина, с замершими «Скорыми» и пожарными – когда с «крякалками» и «мигалками» по московской пустыне летит президентский кортеж.

А недавно в одном издании меня спросили, как мне идея рубрики «У нас / у них», в которой москвичи бы говорили о том, что их поразило в Петербурге, а петербуржцы – о том, что поразило в Москве.

Вместо ответа я устроил опрос своих ездящих туда-сюда знакомых. Каково же было мое изумление, когда ответы снова сошлись как под копирку!

Итак, москвичей в Петербурге потрясали:

ужасные туалеты на Московском вокзале;

отсутствие парковки у Московского вокзала;

закрывающееся в полночь (а не в час, как в Москве) метро и в 20 часов – кассы предварительной продажи билетов на поезда;

медленный темп жизни;

цены в киосках на Московском вокзале.

Питерцев же, соответственно, поражали в Москве:

чудовищные туалеты на Ленинградском вокзале;

куча-мала вместо парковки у Ленинградского вокзала;

пробки на Тверской в полночь;

безумный темп жизни;

200 рублей за чашку кофе-чая в среднем московском кафе.

А больше всего меня поразило – тут я кинулся к архиву, не может такого быть, но я эту запись нашел! – что и 25 лет назад жителей двух столиц больше всего ужасались сортирам-побратимам и разнице темпов жизни.

Чай, правда, в СССР стоил копейку без сахара, а проблемы парковок и пробок не было вообще. Но в целом «повторилось все, как встарь» – просто-таки по Блоку.

2008

ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕННОСТЕЙ ВЕДЕТ К ТЕМ ЖЕ ЦЕННОСТЯМ

Вопрос о национальной идее России тихо снят с повестки дня, – и правильно снят. Это ж в какой стране вы национальную идею встречали? Другое дело, что вопрос о национальных ценностях замолчать не удастся. Они-то существуют везде.

Скажем, для американцев ценность номер один – свобода. Будете в Бостоне (помните про «бостонское чаепитие» и борьбу за независимость?), вскарабкайтесь на Bunker Hill и прочтите на каменных скрижалях: «Бог вложил в наше сердце чувство, и этим чувством была любовь к свободе».

У французов, помимо свободы, равенства и братства, ценностью является art de vivre – искусство жизни. Именно от этой ценности танцуют и французская кухня, и французская одежда, и французский стиль соблазнения, – все то, что составляет «прекрасную Францию», Belle France.

У финнов, помимо равенства, гигантская ценность – природа. У немцев – аккуратность, точность, порядок. Сравните их, например, с итальянцами, у которых в цене то, что называется стилем «небрежно, но аккуратно» (а еще в итальянских ценностях – bella donna и bambini). В других – и я беру только Европу – странах к ценностям относятся умеренность, открытость, ответственность (это у англичан)… Не говоря уж про то, что общеевропейской ценностью является человек как таковой.

А теперь попробуйте сказать, что является ценностями в России.

Многих я ставил этим вопросом в тупик.

И не потому, что ценностей не существует. И не потому, что наш человек с вероятностью в 90 % называет главными ценностями нашей страны лес, нефть и газ.

А потому, что реальных ценностей ровно две, но называть их вслух, особенно при иностранцах, как-то не удобно. И ценности эти – величие России и наличие царя.

Вот почему большинству россиян так мил кровопийца Сталин.

2008

ЧТО БУДЕТ ЧЕРЕЗ ПЯТИЛЕТКУ

Если человек находит на улице чемодан с деньгами, это не значит, что он через 5 лет будет богат и счастлив: куда больше шансов, что жизнь его изменится в неприятную сторону. Таковы истории лотерейных выигрышей – в том числе и нефтяных.

Так вот: если сегодня в России и Белоруссии политики кричат о скорейшем создании союзного государства, это не значит, что через 5 лет такое государство на карте мира появится. Белоруссия вообще играет с Россией, как мартышка с очками – то их понюхает, то их полижет – и после лизания Россия поставляет Белоруссии углеводороды по особым ценам. Но Лукашенко так играет со всеми, лишь бы уцелеть. Уж если он не объединился с Россией в 2008– м, когда Россия была богата, то что заставит его объединиться в постнефтяном будущем? Скорее он уж начнет продавать на Запад веру в «демократические изменения».

Ту часть Грузии, которую в России называют независимыми Южной Осетией и Абхазией, тоже к 2013-му никто не признает – никарагуанский Ортега останется в одиночестве (а он признал независимость Южной Осетии и Абхазии примерно на тех же условиях, на каких любит очки Лукашенко). Если нет ни денег, ни любви, то какой смысл в любви признаваться? Рискуя рассориться с США и Европой (молчу уж про Грузию)? И в состав России ЮО & А тоже не войдут. Не потому, что это смахивает на аннексию. А потому, что там много воруют и не делятся. То есть чтобы их нормально присоединить, нужно дать им в начальники двух Кадыровых. А тут и с одним проблем хватает, и, кстати, неизвестно, в какой лес через 5 лет будет смотреть этот откормленный Кремлем кавказский волк.

А еще через 5 лет потребует реального федерализма та Россия, которая за Уралом. Потому что на фига, спрашивается, с тошнотой ложиться под Кремль, если можно по любви торговать с Японией или Китаем? И ОМОН не поможет.

А еще в России будет Путин, а это такой принципиальный мужчина, что не изменит себе ни под давлением народа, ни разума, и будет упрямо гнуть имперскую вертикаль власти, хотя в наше время успешны лишь самоорганизующиеся горизонтали.

И, братцы, на исходе 2013-го, плюс-минус год, он даже слишком ее перегнет.

2008

КРАСНОЕ КОЛЕСО

Базис определяет настройку. Закон диктует поведение. Право собственности первично, – все ведь так, не правда ли? На этой очевидности многие поскользнулись: от рядовых советских интеллигентов до Чубайса.

Чубайс, скажем, верил, что защитить страну от реставрации коммунизма может создание класса собственников, – а оттого и провел приватизацию быстро и жестко, не заморачиваясь на детали. «Неважно, как распределена собственность, важно, что распределена», – а огрехи рынок исправит. И, кстати, после распределения собственности коммунизм действительно не имел шансов вернуться.

А советский интеллигент, намаявшийся в очередях со злобными продавщицами, искренне верил, что частная собственность заставит людей из сервиса работать с той же улыбкой, с какой работают на Западе. Ведь если они не будут улыбаться, хозяин их выгонит. И очереди, кстати, при частных хозяевах исчезли.

Другое дело, что улыбаться ни продавцы, ни официанты не стали. Да и собственность, сгенерированная Чубайсом, оказалось отнюдь не священной: для ее сохранности надо выстраивать особые отношения с государством. Помните, были такие собственники – Березовский, Ходорковский, Чичваркин? Аминь.

То есть, как ни закладывай под родными осинами пан-атлантический фундамент – все вырастает на нем русская особость.

У меня вот был случай – в Краснодаре поселился в гостиницу «Форум» и даже присвистнул: после российского провинциального раздрая в этом отеле была настоящая Европа. Однако Европа пала в первый же завтрак, когда мне принесли кашу и чай. Я попросил кофе, но услышал, что кофе «не положено». Чуть не поперхнувшись, я признался, что со мной такое впервые. «А мне-то вы зачем это говорите?!» – воскликнула девушка в белом фартучке. «Ну, вы же официантка», – ответил я. «Вот! – торжествующе подняла палец вверх девушка. – Приехали, а не знаете, что несклоняемые существительные не склоняются!»

Признаться, я не сразу понял, что «несклоняемым» для девушки было слово «официантка», в котором ей чудилось унижение: уважительным ей казался мужской род, «официант».

В России вообще всегда так: ты – про кофе, а тебе – про склонения. Пышен и высок в полях иван-чай. А происходит так потому, что отношения людей между собой (так сказать, в чистом поле, вне бизнеса или государства) – и определяют в итоге то, что называется бизнесом и государством. А суть русских отношений в том, что наши люди не признают в других себе равных, а потому не испытывают ни уважения, ни потребности относиться к другим как к себе. Мы – либо рабы, либо баре; либо надсмотрщики, либо зэки; либо элита, либо быдло, – и третьего не дано. Главная отрада русского человека, его убежище, – это «свой круг»: там-то тебя и примут, и обласкают, а чужаку не простят ничего. Весь мир русский человек делит на своих и чужих, проводя границу то по окраине страны, то по магазинному прилавку.

Следует ли из этого, что Чубайсу не надо было проводить реформы, а владелицу гостиницы «Форум» – устраивать дорогостоящий ремонт? Нет, не следует. Просто, выстраивая что-либо в России по европейскому («свобода, равенство, братство») шаблону, следует понимать, что в русском варианте «братство» все равно поменяет «р» на «л».

Отношения между людьми, эта национальная матрица, этот шаблон меняется куда медленнее, чем законы, правители или границы, – вот что я хочу сказать. Надстройка сильнее базиса: это не народ производное от царя, а царь производное от народа.

Безусловно, это знание не прибавляет оптимизма, – но зато позволяет избежать разочарований.

2009

НАСТУПАЯ СНОВА НА ГРАБЛИ

Когда мой московский знакомый сказал, что «за стенкой» (то есть в Кремле) среди сценариев кризиса рассматривают и развал России, я поднял бровь. Когда ту же информацию подтвердил главред «Эха Москвы» Венедиктов («рассматривается сценарий, как минимизировать последствия в случае распада страны»), я захохотал.

Трудно, знаете ли, представить, что обитатели «застенка» увидели вдруг то, что очевидно: если колосс на глиняных ногах поднимается с колен, он падает. Я под глиняными ногами имею в виду даже не углеводородную экономику, а принцип госустройства, который с таким упорством проводил в жизнь Владимир Путин, – пресловутую вертикаль власти. То есть когда все главные решения принимаются в Кремле, когда все правила едины от Калининграда до Владивостока, а вся местная инициатива – хотя бы в выборах губернатора и сенатора – выжжена дотла. Я другой такой крупной страны не знаю, где бы с успехом практиковался этот динозаврий принцип.

А вот свою страну знаю: поездил по ней немало. Но мог бы и не трудиться: самое сильное ощущение от России – что всюду все одинаково. Всюду проспект Ленина, всюду истукан в пиджаке, всюду театр с колоннами и бывший обком с голубыми елями, всюду ужас хрущевок и брежневок с самопальными лоджиями, а меж них на глазу – «элитные комплексы» в стиле «утрем нос Лужкову». Дороги разбиты, гаишники лютуют, из приличных магазинов только сетевые, одинаковые что в Воронеже, что в Хабаровске, что в Екатеринбурге, и всюду грязь да тоска.

Я вот только что прилетел из Тюмени – полное ощущение, что слетал в Иваново. Лишь Петербург и Суздаль оправдывают существование России в глазах путешественника: даже Москва – не город, а бизнес-центр, в котором все любопытное (то есть Третьяковку, Кремль и Воробьевы горы) можно осмотреть за полдня. Понятно, что однообразная серость – следствие вертикали советской власти, но сейчас-то зачем то же самое повторять? Почему для всех климатических зон у нас одинаковы нормативы и СНиПы? Почему Кавказ не вправе самостоятельно разрешить многоженство, Дальний Восток – левостороннее движение, Петербург – регламентировать переделку чердаков в мансарды?

Почему правила жизни в Рязани и Казани диктуют те, кто даже в пределах Садового кольца боится высунуть нос из членовоза с мигалкой?

Графства в Великобритании, штаты в США, земли в Германии, кантоны в Швейцарии – все это во многом самостоятельные государства, отличающиеся укладом, делегирующие федеральной власти весьма ограниченные полномочия.

2009

ЕГЭ: НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ

Из социальных фобий я долго не понимал одну: российскую ненависть к единому госэкзамену, ЕГЭ. Его ненавидят и школьные учителя, и университетские преподы, и госчиновники, и школьники, – ЕГЭ сегодня держится только на воле небольшой группы людей из Минобразования, с министром Фурсенко во главе.

«ЕГЭ не отражает реальных знаний школьников». «ЕГЭ – это как выигрыш в лотерею». «ЕГЭ заставляет учителей натаскивать на ЕГЭ, а не давать образование».

Чего только я не наслушался от людей, включая тех, которые, как миленькие, сдавали сами (а теперь посылают сдавать своих детей) TOEFL, Test On English as a Foreign Language, главный экзамен по знанию английского языка для иностранцев, по схеме которого и был внедрен в русскую жизнь ЕГЭ. Чтобы все сдавали экзамены в одно и то же время. Чтобы все были в равных условиях. Чтобы оценка теста-экзамена не зависела ни от личности сдающего, ни от личности принимающего (принимающим является компьютерная программа).

Собственно, вот этого – равенства и объективности – в сегодняшней российской жизни больше всего и недостает, а компьютеризированный тест (неважно, какой – тест на IQ или цветовой тест Люшера) позволяет наиболее объективно оценить личность испытуемого. Не идеально, конечно, – но, подчеркиваю: наиболее объективно.

Когда любому школьнику, от Выдропужска до самых до окраин, предлагают в одно и то же время ответить на одни и те же вопросы (а точнее, сделать выбор из одних и тех же вариантов ответов), – да, это максимальная объективность. Другой нет. И я действительно не понимал, почему против этой прозрачной, практически Аристотелевой, логики, восставал весь сонм хулителей ЕГЭ. «Дима, – говорили мне хулители, – это мина подо всей системой образования как таковой. Мина подо всем лучшим, что удалось сохранить из советской системы».

Тогда я решил полезть на минное поле (и, кстати, то же предлагаю и вам). В интернете я без проблем нашел тестовые варианты ЕГЭ – и, спустя 23 года после окончания школы, решил сдать профильные географию, историю и русский язык. Не могу сказать, что все задания потрясли меня изяществом. Но могу сказать, что в итоге получил, условно говоря, три «четверки». Одна из которых, по русскому, меня разозлила: я там не смог правильно определить наличие примыкания, управления и согласования при наличии бессоюзных связей, – то есть того, чем я безо всяких проблем пользуюсь хотя бы в этом тексте. Но таков любой тест: он определяет знание правил, а не умение их применять. Но разве не таков любой экзамен? За умение применять правила нам выставляют оценки, увы, порою лишь в некрологе. И эти три «хорошо» были адекватной оценкой моим нынешним знаниям правил, пробелы в которых я затыкал логикой и практикой.

Так что, лично пройдя тест, я продолжал недоумевать, отчего весьма объективный ЕГЭ все так не любят.

А потом себя хлопнул по лбу.

Да вот именно потому и не любят, что ЕГЭ объективен!

Потому что желание персональных преференций, индульгенций, льгот, преимуществ, исключений из правил есть в России свойство не только правящего – чиновничьего – класса, но и класса управляемых.

Тот писаный закон, который устанавливает справедливость в виде как минимум равенства перед законом, не устраивает сегодня в России никого. Этот закон пишется для проверяющих из Европы, этот закон пишется для наивных и глупых, а на самом деле в России все – от высших до низших – хотели бы жить по-другому. Здесь мы на жалость учителю надавим, здесь приемную комиссию подмажем, здесь мы скажем, что наш ребенок был в расстроенных чувствах, – и вот эдаким макаром из школы в университет попадем. А представить, что компьютер объективно оценит нас всех, и ленивых, и богатых; и лукавых, и трудоспособных; и пускающих пыль в глаза, и не видящих в собственных глазах бревен, – да как же такое безобразие можно допустить?

Мысль о том, что существует сила высшая, равная для всех и неподвластная персонально нашей воле, действительно ненавистна сегодняшнему гражданину РФ. Именно поэтому ему так ненавистен ЕГЭ.

2009

КОГДА Ж ОНО ВСЕ КОНЧИТСЯ

Иногда люди из числа тех, что полагают журналистов носителями тайного знания, спрашивают меня, когда же кончится кризис. Я мучаюсь от этого вопроса, как от зубной боли, потому что вопрошающим наверняка не понравится мой ответ.

Допустим, вопрошающие люди ничего не знают о книге главреда Newsweek International Фарида Закария «Постамериканский мир будущего», где много написано про влияние на экономику будущего Индии и Китая, а про Россию – совсем чуть-чуть.

Но эти люди не знают историю и собственной страны.

А если бы не забыли, то знали бы, что во все времена Россия была экономически (да и политически) отсталой по отношению к Западу. Просто в 1970-х это понимали все, а, скажем, в начале XIX века – только дворяне, какие-нибудь «арзамасцы», пылко ждавшие от Александра I реформ. Именно тогда Александр Пушкин писал Петру Вяземскому: «Ты, который не на привязи, как ты можешь оставаться в России? …Когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры… то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство». В начале же 20 века, чтобы преодолеть эту отсталость, социалисты устроили революцию.

Но, кажется, я понимаю, почему современные русские своей истории – то есть истории большой, но отсталой страны – не хотят знать. Ведь в 1990-х у нас прошли изменения западного образца: рыночная экономика, политическая свобода, равенство перед законом. А в 2000-х на страну хлынул дождь нефтедолларов – и мгновенно выросшее потребление создало иллюзию мощной, западного типа, экономики.

Сегодня дождь еле капает, а свобода и равенство смыты в сточную канаву. Нужно смотреть правде в глаза: у нас нет кризиса в западном смысле. Просто мы живем в экономически и политически совершенно иной стране. Если хотите, в стране – по сравнению с цивилизацией Запада – отсталой. Так было, так есть, и не исключено, что так всегда будет.

2009

РИТОРИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ

Одно из умений журналиста состоит в умении задать вопрос, другое – в умении добиться ответа. Однако у меня копится коллекция вопросов, на которые ответа дать не может никто.

Ну, например, никто не может ответить, почему в России везде и всегда грязно. Стоить пересечь границу Белоруссии или Финляндии – сразу же идеальная чистота. Хотя в одной стране – власть Лукашенко, а в другой – власть народа. Но именно по наличию грязи безошибочно идентифицируется сень родимых осин, где белые ботинки и брюки всегда означают выпендреж, а не наступление летнего сезона.

Многих людей я заставал вопросом про грязь врасплох, но только Иван Шаповалов, – тот самый, который создал группу «Тату» – ответил мудро. Когда я его спросил, он уронил голову в ладони, просидел так минуты три, а затем, очнувшись, произнес: «Умом не понять!..»

Вот и мне умом не понять, почему европейского производства грузовики и автобусы у нас выпускают клубищи черного дыма, – при том, что в Европе я такого не видел ни разу.

Или еще вопрос: почему, при наличии Газпрома, в российских дачных поселках нет газа? Или: почему в поездах Москва-Петербург проводники не требуют за час до прибытия сдавать белье, а во всех других – требуют? Или: кому понадобилось отдирать от дорожных «лежащих полицейских» куски, то есть именно куски, а не все ограничительные валики целиком? Или: почему на улицах свет включают по расписанию, а не когда становится темно?

А недавно, обратившись к своим друзьям через Живой Журнал, я коллекцию вопросов сильно пополнил. Почему общественный транспорт не ходит по расписанию? Зачем нам два паспорта, если в Европе обходятся вообще без паспортов? Почему каждое лето отключают горячую воду? Зачем нужна постоянная регистрация, она же прописка? Почему во всех ресторанах и кафе громкая музыка? Почему все заборы кривые? Почему во всех госучреждениях очереди? Почему с нами дружат только страны-изгои? Почему менты, останавливая ночью, предлагают проехать с ними, хотя ты трезвый, а менты пьяные? Почему по телику в новостях лишь позитив, а в сериалах – только убийства? Почему, если у нас все так плохо, мы здесь все еще живем?

И вот из этих-то риторических вопросов и складывается наша жизнь.

2009

HOMO POSTSOVETICUS

Я устал искать в России средний класс, но вместо него разглядел нечто куда более интересное.

Родила она в ту ночь не то сына, не то дочь…

Это я про новую, про современную Россию, и про те времена, когда казалось, что новая Россия непременно должна родить сына по имени middle class. И Россия действительно разрешилась социальным бременем, и тот класс, который появился на свет; и тот класс, который потребовал, чтобы в меню каждого ресторана были солянка мясная, салат «Цезарь» и роллы «Калифорния»; и тот класс, который сел в подержанную, а потом и в новую иномарку, и тот класс, который освоил отдых all-inclusive, с пьянкой и музыкой, в Анталье и Хургаде, – тот класс действительно, хотя и стыдливо, стали называть средним. Почему стыдливо? Потому что очень уж он отличался от европейского братца. Он отличался количественно, он отличался качественно. Он отличался по планам на будущее, по размеру и цели сбережений, по объему вручаемых – и получаемых – взяток. По уровню образования, наконец.

Это как если бы в СССР тоже вдруг вздумали искать средний класс на иностранный манер на том основании, что все в СССР средненько живут. Но ведь никакого мидл-класса при Брежневе не было, – вот в чем правда. Там были абсолютно другие социальные группы – например, интеллигенция. Или был тот класс, который интеллигенция презрительно называла «совком».

Вот и в сегодняшней России, мне кажется, существует некий никакой не средний, но весьма заметный специфический класс – пост-совок, homo postsoveticus. Это ведь именно он потребляет не столько товары, сколько статус. Это ему подавай элитные квартиры, vip-залы и «престижные бутики». Это ведь он слушает во всех едальнях, от придорожной столовки до грузинского ресторана, русскую попсу, раньше называемую совэстрадой. Это он создает рейтинги телевизору, где лишь поют, пляшут и шутят, и не говорят ни слова правды. Это ведь он покупает лишь иностранное, но считает себя патриотом, причем на том основании, что Россия-де, окружена кольцом врагов, которые только и мечтают, чтобы наши пространства схарчить. Он вообще – эдакий инфантильно-глянцевый милитарист, как высказался один из моих комментаторов в Живом Журнале.

Знаете, если вы все еще пытаетесь понять, относитесь ли вы к среднему классу, бросайте это дело.

2009

НА СМЕРТЬ ТРАХТЕНБЕРГА

Я скажу о природе русского юмора ровно то, что мне говорил Роман Трахтенберг.

Внезапная смерть Трахтенберга – в 41 год, в прямом эфире «Маяка» – поставила в неловкое положение тех, кто считает Трахтенберга похабником и скабрезником, которого лучше бы не было на телевидении или радио.

Между тем Рома не был ни первым, ни вторым.

Он начал превращаться в Трахтенберга знаменитого, то есть в Трахтенберга Великого и Ужасного, Знающего-Все-Анекдоты-Мира, когда на зеленом лугу жизни, пафосно выражаясь, еще гарцевали лошадки, оборвавшие узду советского стойлового содержания. Я помню то время. 90-е едва перевалили за половину. Петербург каждый второй еще звал Ленинградом. В витрине гнусной пятиэтажки на Черной речке выставили клетку с анатомическим муляжом, мужиком с мускулатурой без кожи, между бедренных мышц засунут детский рожок, над мужиком надпись «Каждому – свое», – и это было кабаре «Хали-гали». Там Трахтенберг проводил чемпионат по экстремальным шашкам; вместо шашек – рюмки с водкой и коньяком. Победителя увозила «Скорая», Трахтенберг комментировал происходящее на языке, что называется, телесного низа, девушки из хороших семей визжали от восторга, кто-то из случайных посетителей кривился: «Мне это не нравится». «Нравится не нравится, а президент поправится», – мгновенно реагировал Трахтенберг.

Это был 1997-й, время бесконечных болезней Ельцина, а в «Хали-гали» шампанское разливали из самовара и водку из чайника, официантки носили цветные парики и немецкие каски, и ветераны требовали закопать Трахтенберга живьем. В кабаре валила публика трех сортов: бандиты, богема и прилетевшие из Москвы свежекупленными самолетами олигархи.

Дело в том, что Трахтенберг и правда не был скабрезником, несущим со сцены непристойности. Он был кандидатом наук и культурологом, знающим цену эффекта от сдвинутых с места смыслов; это и есть цена смеха. Однажды он сказал, что похабщина – это русское чувство юмора. Вот евреи смеются надо всем, даже терактами, иначе сойдешь с ума. А русские смеются не надо всем, но все русские шутки – ниже пояса. Трахтенберг и был таким русским анекдотом, когда бы анекдот ожил и сказал вслух все, что думает о тех, кто над ним хохочет.

Вне сцены Трахтенберг был грустным, даже занудным человеком. Мог долго жаловаться на невозвращенный пустяковый долг. Среди друзей, случалось, переходил на привычный игривый тон, но тут же прекращал. Страдал от того, что сначала его никто не любил, потому что он рыжий, толстый, некрасивый – а потом потому, что любили только за то, что он знаменит. А он читал книжки, был доверчиво нежен – и возмущался тем, что происходит в стране. Классический ведущий кабаре с грустными глазами, над репризами которого корчатся от смеха. Такие кабаре маркируют концы эпох. Просто тогда думали, что это конец СССР, а оказалось, что конец короткой эпохи свободы.