Русский рулет, или Книга малых форм. Игры в парадигмы (сборник) Губин Дмитрий
Тот же пьянящий дух Европы бил нам в голову в СССР, когда мы выбирались в Ригу, Каунас или Таллин, да и в тот же Минск, и во Львов, не говоря про совсем западный Ужгород.
И мы с коллегами стали думать, в каком дупле гнездится этот дух, и, перебрав разные варианты, в итоге оставили те, по которым практически безошибочно можно отделить Европу от Азии, Запад и Востока.
Признак первый: грязь. В Европе неизменно чисто; в Азии неизменно грязно, – ей-ей, это главный индикатор того, какой тип культуры вас окружает. Белоруссия потому и кажется Европой, что вылизана до пылинки, как Голландия или Франция. А вот Москва – это Бангкок, где чисто только на центральных улицах, а шаг в сторону – и ужас. И Петербург – это тоже Азия, несмотря на европейский абрис: сейчас, когда я пишу этот текст, город завален сугробами, по тротуарам не пройти, а по дорогам, в чавкающей каше, движутся вперемешку машины и люди. Бомбей. И то, что в этом Санкт-Бомбее с воплями мигалок расчищают путь местной султанше – сходство лишь усиливает. Нет-нет, что ни говорите, а грязь – первый признак азиатчины. И это знает каждый, кто пересекал на машине границу что с Белорусский, что с Финляндией.
Признак второй: туалеты. Не думаю, что даже самая большая нужда заставит хоть одного российского набоба (и, тем более, набабу) посетить хоть один наш вокзальный туалет. Мамочки миа! На самом депрессивном итальянском полустанке туалет будет чист. А вот на Московском или Ленинградском вокзалах вас будет ждать вонь и дырка в полу, деликатно именуемая «турецким унитазом» (очень точно, ага). А загляните в любой туалет любой российской хоть средней, хоть высшей школы! Вонь, текущие бачки, отсутствие стульчаков и туалетной бумаги. И так всюду – от Волгоградского педагогического университета до Московского государственного на Моховой. И так на любом погранпереходе. В туалете безошибочно определяешь координаты: то ли ты в Европе, в Финляндии, в Валимаа. То ли в Азии, в Ленинградской области, в Торфяновке. Определяешь по виду и запаху. Туалет как идентификатор работает всегда: даже когда вообще не работает.
Признак третий: таксисты . Я был когда-то потрясен видом на аэропорт Барселоны. Наш самолет садился медленно и торжественно. А под крылом лежал гигантский паркинг для черно-желтых такси, откуда тек черно-желтый ручей к терминалу прибытия. Европа – это когда ты прыгаешь на заднее сиденье такси и называешь адрес, а по приезде счетчик показывает стоимость поездки. Азия – это когда у вокзала дяди с усами выкрикивают лишенную смысла фразу «Такси-не-надо-недорого!» Азия – это неизменно договорная цена проезда, и это правило действует что в Москве, что в Стамбуле. А еще Азия – это «левак», выполняющий функцию такси (так, кстати, ведут себя водители-пакистанцы в Лондоне). Это не значит, что «азиатское» такси дешевле. И питерское, и московское стоит столько же или дороже римского и парижского, и сильно дороже нью-йоркского, где оно составляет реальную альтернативу метро.
Итак, такси: если счетчик и маршрут по требованию – ты в Европе. Если крутят цены и устраивают базар – ты в Азии.
Признак четвертый: закрытость от чужих. У меня квартира в центре Петербурга, дом небедный. Но когда я здороваюсь в подъезде с незнакомцами, на меня смотрят странно и отводят глаза. В лучшем случае выдавливают «здрсссь»… В Париже я тоже живу в центре, зато все люди в подъезде расплываются в улыбке: «Бонжур, месье! Са ва? О, вы из аэропорта, как долетели?» Две принципиально разных модели поведения не означают, однако, что парижане воспитанны и доброжелательны, а питерцы – жлобы и хамы. Модели означают, что одно и то же послание («я чужой, но я тебе не опасен!») в Европе и в Азии выражается по-разному. В Европе: «Я не опасен, добро пожаловать на мою территорию!» В Азии: «Я не опасен, я не посягаю на твою территорию!» Если незнакомцы по отношению к вам неприветливы – значит, вы в Азии, и значит, аборигены дают понять, что не будут вмешиваться в вашу личную жизнь.
Признак пятый… Каюсь, мы пятый признак выделить не смогли. Рассчитываем на помощь. Мы ни злить никого не хотим, ни льстить никому не хотим, просто если у тебя перед глазами есть сводная идентификационная таблица – ты никогда не заблудишься.
И в той же Азии легко поймешь, почему, например, Гонконг – европейский город. И легко поймешь, почему в Европе Москва – азиатский.2011
СИЛЬНЫЕ РЫБКИ В РУССКОЙ ВОДЕ
Однажды милая барышня из числа поклонниц Радуловой спросила, как я отношусь к сильным женщинам. Я засмеялся. Наталья Радулова – Антоша Чехонте нашего времени. То же изобилие персонажей; та же невозможность предпочесть один рассказик или одного героя.
Я про Радулову как Чехова всерьез. И Радулова, и Чехов создают мир по принципу аквариума со сказочным изобилием населения, от вида которого разеваешь рот. У Чехова – гимназисты, архиереи, городничие, мужики, ваньки и Ваньки Жуковы, толстые и тонкие. У Радуловой – женщины беременные и разрешившиеся, брошенные, умоляющие, злые, нежные, влюбленные и любовь потерявшие (и снова толстые и тонкие).
«Сильная женщина» в аквариуме жизни – особая рыбка. То есть не просто строгий костюм, взгляд в упор, шофер, 100 граммов «Талискера» перед сном, – а приватизация вообще всего того, что мужчина считает областью применения своей силы. Включая умение жить одному, то есть одной, – если потребуется, выбирая партнера для неодинокой ночи тот же костюм. Или сорт виски. Путем дегустации.
Я не накручиваю, ей-ей: посмотрите, как изменились последние страницы журналов типа «Афиша». Там на излете XX века рекламировали клубы для мужчин, где раздеваются другие мужчины (было внове), потом – клубы для мужчин, где раздеваются женщины (вернулись к истокам), а сейчас чуть не половина объявлений зовет в клубы для женщин, где снова раздеваются мужчины. То есть женщины отплатили той же монетой, и даже перестали париться, что платят.
Но сила сильной женщины не в этом. И даже не в том, что сильные женщины перестали выглядеть гендерным оксюмороном – вроде Коллонтай или Фурцевой – в политике или бизнесе. И даже не в том, что нередко сопутствующее силе одиночество перестали воспринимать как «горькую бабью долю» или феминистский оброк, но – как комфортное бытие, при котором есть место и постоянному мужчину (в виде сына), и непостоянному (когда сын у бабушки).
Настоящая сила сильной женщины в том, что она не единственный общественно одобряемый женский типаж, но – один из множества. То есть женщина добилась того, что любой вариант ее жизни перестал выглядеть исключением или несчастьем, а стал просто вариантом. Вон – маманя-наседка, с целым выводком. Вон – женщина-вамп. Вон – очкасткая модная студентка, вон – разведенная стерва, вон – сумасшедшая ученая, вон – тургеневская барышня, вон – худющая Даша Мороз (похудела дополнительно для фильма), вон – толстущая Марика Тамаш (та, что основала балет «240 тонн»), вон – Литвинова с Земфирой.
Я же говорю: Чехов, Радулова. И это не мужчины сегодня выбирают женщин, это женщины выбирают мужчин. Хотя выбор не сказать, что велик. Потому что русский мужчина – на одно лицо: слабак, силы тратящий на доказательства мужественности, больше всего страшащийся молвы и оттого не великодушный. На женщинах он самоутверждается. Это и у Радуловой: на все ее тысячи женских типов – лишь полтора мужских. И те мечутся между «своей» и «другой», не в силах ни остаться, ни проститься, а если и делают выбор – то в пользу собственной мамочки. Сильной женщины, кстати.
В общем, я бы нашим сильным женщинам памятник воздвиг.
Если бы только, говоря честно, не видел взаимосвязи в России между женской силой и мужским ничтожеством.2011
СУМАСШЕДШИЙ ТРАМВАЙ
Всякая метафора хромает: тем и отличается от парадигмы. Метафора, однако, может стать частью теории и концепции, если используется не в качестве аргумента, но иллюстрации. Я про метафору России.
Этой зимой я несколько раз публично и довольно нервно высказывался о ситуации в Петербурге – город не убирают, дороги ремонтируют под снегом (да-да, прямо в снег кладут асфальт), от падающего с крыш льда гибнут дети, кругом разруха – и попросил петербуржцев присылать конкретные примеры бездействия коммунальных служб.
Результат превзошел ожидания. Я был завален сообщениями (и до сих пор не могу выбраться из-под завалов). Более того: меня стали просить создать антигубернаторскую оппозицию, партию, движение – то есть перейти к практическим действиям. Я к этому совсем не был готов. И стал хорошо понимать Алексея Навального, в котором, после нашумевших постов в ЖЖ, стали видеть не журналиста, работающего с информацией, а политического лидера. Навальный, если помните, даже выиграл (с грандиозным отрывом!) электронные выборы мэра Москвы, издевательски устроенные на сайте «Коммерсанта» – после чего вполне серьезные люди, никак не склонные к постмодернистской иронии, стали видеть в нем будущего президента России. И не электронного.
Не знаю, готов ли к переходу в президенты Навальный, но я менять сегодняшнюю российскую жизнь – пусть и в масштабах одного города, население которого равно населению Финляндии – не готов. Первая причина понятна – никогда вмешательство интеллигенции в реальную политику добром не кончалось: ни в 1905-м, ни в 1917-м (я про февраль, унавозивший почву октябрю), ни в 1991-м. Интеллигент – это вечный критик действительности, но не факт, что из ресторанных критиков получаются хорошие повара. И мы же не просим лабораторию, взявшую кровь на анализ, назначить нам еще и лечение.
Вторая причина не так очевидна. С недавних пор я все больше склоняюсь к мысли, что время изменения страны путем реформ, неважно какой степени радикальности, безвозвратно ушло. Как бы ни возмущались противники Владимира Путина тем, что он создал; как бы ни издевались над неповоротливой и неэффективной вертикалью, как бы ни пугали последствиями углеводородной экономики – путинская модель страны оказалась жизнеспособна, и скорого краха ей не предвидится. Ну, или, если хотите, болезнь зашла так далеко, что бессмысленно обсуждать лекарства, а больному можно позволить все: хоть танцевать, хоть лежать, хоть пить шампанское с утра. Две тесно переплетшиеся идеи – «деньги главное» и «своим можно все, чужим нельзя ничего» – образовали не просто переплетшиеся заросли, но целое лесное хозяйство.
Что бы сегодня ни попытаться изменить – изменить не удастся ничего. Ну, не знаю, приведите сами пример того, что вам в российской действительности мешает и что бы вы хотели изменить на западный манер. Машины чиновников с «мигалками» на дорогах? Ок, давайте «мигалки» завтра запретим, – но послезавтра машины нужных людей (без мигалок) начнут сопровождать машины ДПС (с мигалками), а «Скорые помощи» на коммерческих условиях начнут вместо больных возить бизнесменов. Взятки в ГИБДД? Замечательно, снабдим все гаишные машины видеофиксаторами, после чего гаишники начнут кошмарить всех подряд по всей строгости закона за малейшее нарушение, а передача взятки в зоне, недоступной видеокамере, поднимет стоимость мздоимства вдвое.
Мы массу разумных и ценных вещей, между прочим, переняли у Запада – от ЕГЭ до регулярной внутриведомственной аттестации – но в России они начинали работать вовсе не так, как надеялись (взять ЕГЭ, положивший заслон взяткам в ВУЗах, но направивший поток взяток в школы). Если страна живет по принципу разноправия плюс власти денег – ни один инструмент, созданный в принципиально других условиях, работать не будет. И можно брать пример с Европы, а можно не брать – это вопрос музыки, играющей в цеху. На качество продукции она не влияет.
Россия образца Владимира Путина мне вообще напоминает трамвай, покачавшийся-покачавшийся, но вдруг нащупавший ребордой рельс и покатившийся – и с каждым годом все уверенней и уверенней. И пассажиры в вагоне, да, недовольны, что кондуктор не объявляет остановки и вообще плевать хотел на публику, и жалуются в Страсбург, что из окна дует, что отопление ни к черту, и что сиденья изрезаны и оттуда клочьями вата, а вот вагоновожатый, смотрите, кабину отделал карельской березой, а самые большие умники, из числа получивших трамвайное образование, вообще шепотом делятся, что тормозные шланги прохудились, – по большому счету все это неважно.
Потому что будущее России зависит не от того, сколько денег пошло на отделку кабины, работает ли внутренняя связь, заменено ли разбитое стекло, удобно ли пассажирам и оборудован ли в вагоне отдельный диван с надписью «Сколково». А от того, куда ведут рельсы.
Если они проложены прямо вперед – то однажды кончатся: может, тупиком, может, обрывом, а может, кирпичной стеной, и мы тогда все с размаху либо двинемся, либо сверзимся.
А если по кругу – то будем так кружить и кружить, кружить, покуда однажды перегоревший мотор сам собой не замедлит ход или (тоже вариант) не лопнет от ветхости колесная пара.
И, если эта метафора верна – она хорошо объясняет, почему в нашей стране, даже ратуя за перемены, даже проклиная пресловутые грабли, все в глубине души уповают, чтобы движение вышло по кругу.2011
КНИГА НЕ ЛУЧШИЙ ПОДАРОК
Литературоцентричность, культуроцентричность и духовноцентричность мыслящей части нации говорят, увы, не о нашей силе духа, а о слабости.
У одного парня в нашей компании был день рождения, мы скинулись на ридер, а меня попросили составить список книг, которые в подарок следует закачать. Тоже, вопрос! Улицкая, Пелевин, Терехов, Быков, Сорокин, Шишкин. Уэльбек, Агота Кристоф, Троппер, Каннингем, Брет Истон Эллис. Когда я закончил, то услышал: «Ты молодец! А мы вот загниваем, почти ничего не читаем…»
Это ужасно, – то, что мне сказали. Но ужасно не то, что люди мало читают, а то, что полагают чтение художественной литературы обязательной отметкой правильной и, не сомневаюсь, духовной жизни. Русские образованные люди невероятно литературоцентричны. И невероятно этим гордятся. Кто «Каштанку» не прочел – тот не человек. Книга – учитель жизни. Литература – оплот морали. Нам же с детства внушали, разве не так?
Да абсолютно не так. Литература мало влияет на общественную мораль, – иначе бы нация, воспитанная на Шиллере, и нация, воспитанная на Толстом, не утопили в крови миллионы людей. Пушкин, Толстой, Достоевский – никакие не учителя, а отобранные властью авторитеты, играющие в жизни ту же роль, что и каменные львы у особняка вельможи. А идея, что всякий приличный человек должен прочесть Чехова, привела к тому, что у нас любой сантехник рассуждает о «Каштанке», но ни один не может быстро и качественно починить унитаз.
Следует ли из этого, что книги следует спустить в канализацию, как это проделывали «Идущие вместе» с Владимира Сорокина? Вовсе нет. В упомянутой мной компании люди разных профессий – торговец вином, глава автоцентра, ресторатор… Все они – профессионалы высокого ранга, и чтобы стать таковыми, им пришлось перелопатить море информации. В том числе и письменной. Просто они этот процесс не называют чтением. Чтение для них – это Пелевин или Уэльбек.
У художественной литературы несколько функций. Первая – создание иной реальности. То есть книга – лучший наркотик. Эффективный, недорогой и почти без вредных последствий. Вторая функция – создание культурных кодов, системы распознавания «свой – чужой», позволяющая людям, которые в восторге от романов типа «Как я влюбилась в начальника», чувствовать родство душ.
Хотите научиться жизни? Читайте глянцевые журналы. Хотите научиться профессии? Читайте профессиональную литературу. Хотите узнать, как устроен мир? Читайте научно-популярную литературу.
А книги с сюжетом, с героями, с хорошим языком – это игра. Просто игра в бисер. Изощренный ум без нее не обойдется. Но изощренный ум и не будет этим кичиться.2011
БОЯЗНЬ РЕВОЛЮЦИИ
Октябрьский переворот, больше известный как Октябрьская революция, надолго пропитал нас революционными страхами.
У меня много работы.
В восемь утра я сажусь за компьютер.
С десяти идут звонки от знакомых, которым я пытаюсь поделикатнее объяснить, что заканчиваю книгу, дописываю последнюю главку.
«Про что главка?» – интересуются знакомые.
«Она называется «Интеллигенция и революция»», – обреченно вздыхаю я.
«Обреченно» – не потому, что мне начнут напоминать о текстах с таким названием, написанных сто лет назад Александром Блоком или Петром Струве, но потому что скажут примерно следующее.
«О, ты тоже думаешь, что в России революция возможна?»
«А когда, ты думаешь, в России революция возможна?»
«А ты думаешь, из России нужно валить прямо щас?»
Я не то чтобы не понимаю этих вопросов. Я их как раз отличнейше понимаю. В России всегда ждут трагических перемен, а современные революции в арабском мире доказали, что эти перемены возможны, причем там и тогда, где и когда их не ждали. Но я дописываю текст совсем о другом.
Во-первых, о том, что интеллигенция – это очень российский класс, который, ненавидя и издеваясь над российской властью, все же именно эту власть обслуживает, поскольку является ее порождением.
Во-вторых, о том, что революция является для российской интеллигенции неким фетишем, ибо она либо все потрясающе изменит, либо ужасающе изменит.
В-третьих, о том, что для интеллектуала – в отличие от интеллигента – вопрос о желательности революции в России вообще не стоит. Для интеллектуала стоит вопрос о том, что может изменить российскую матрицу, являющуюся, говоря научно, матрицей патримониальной автократии, а говоря по-простому, матрицей самодержавия, вертикали власти, или чего еще, когда страной правит единственный человек, называйся он царь, генсек или президент.
И революция, восстание – здесь только один из возможных теоретических инструментов.
«Но ты хочешь революции?» – спрашивают, выслушав меня друзья.
Я усмехаюсь.
Я не хочу бунта.
Я хочу смены матрицы.2011
ЛЮБОВЬ К ПРОСТРАНСТВАМ И СТРАХ РАСПАДА
Среди главных страшилок, бытующих в современном русском сознании, две главных таковы: нельзя допустить развала страны и нельзя допустить, чтобы случилась революция.
Это весьма иррациональные страхи. Начнешь расспрашивать: а чем так пугает революция, – получишь в ответ: это жертвы, насилие, кровь. Вам что, снова хочется большевиков, ЧК и гражданской войны?
Позвольте-позвольте, если вам со школы вдалбливали про октябрьскую революцию, это не значит, что революция действительно имела место! Вот в феврале 1917-го – тогда да, именно революция, коренное социальное переустройство при участии, что называется, широких масс. И жертвы у февральской революции, верно, были, они покоятся на Марсовом поле в Петербурге. А в октябре – это не революция, а устроенный большевиками переворот, арест правительства, разгон Учредительного собрания, террор, концлагеря, заложники, расстрелы… Вот большевистский переворот был действительно кровав – в отличие от буржуазной революции. И революция 1991-го в России не была кровавой. И европейские революции тех же лет – за исключением румынской и югославской – не были кровавы. В общем, с революциями имеются варианты, это при контрреволюциях вариантов нет, там насилие и трупы всегда.
Примерно то же с целостностью территорий. Чехословакия на наших глазах распалась на Чехию и Словакию – что, кому-то стало хуже жить? Советский Союз развалился – да, кому-то стало жить и хуже, но что-то никто не рвется обратно.
Отчего же тогда эти два жупела так яростно внедряются в наше мышление?
Оттого, что гигантская территория вкупе с централизацией действительно являются залогом счастья тех, кто сидит в Кремле. Это залог существования вечно отстающей сырьевой державы. Гигантская территория является залогом того, что где-то да обнаружится то, что потребно развитым странам мира. Не пшеница и лес, так пенька и апатиты, не уран и молибден, так нефть и газ. Главное, чтобы это принадлежало Москве, а не тому региону, где это добро добывают. Представляете, что станет с Кремлем, если Сургут и Нижневартовск станут торговать нефтью напрямую?! Чем станет торговать тогда Москва?!
Собственно, все прочее – риторика, призванная сохранить этот порядок вещей. И про особый путь страны, как деликатно именуются русский грабеж и рабство, и про кошмар смуты, и про великие потрясения и великую Россию.
Стоит за этим одно: централизация, царь, который отберет все, что другой произведет или на чем другой сидит, а если у кого чего-то не будет, то этот царь, будучи в хорошем настроении, ему купит.
Кроме свободы, конечно. Потому что свободу ни один царь не может купить.2012
В ЧЕМ БОГАТСТВО РОССИИ?
Я обожаю в разных аудиториях задавать вопрос «Что является главным богатством России?» Ответьте на него и вы – только быстро, не раздумывая!
И пропутинские молодогвардейцы, и антипутинские либералы, и бабушки у подъезда, и публика из книжного магазина «Фаланстер», – почти все и всегда отвечают одинаково: «Нефть! Газ! Земля»! Как будто речь идет не о стране, в которой мы живем, а о необитаемой местности, которую предстоит колонизовать.
Даже мои студенты на факультете журналистики МГУ недавно закричали: «Нефть!» Но затем две студентки – Настя Дорофеева и Наташа Кузнецова – решили провести собственное исследование и опросили 100 сверстников и сверстниц в общежитии МГУ на улице Шверника. Итог таков: 3 % считают, что богатств у России нет, 15 % главными богатствами полагают историю и культуру – и лишь 35 % считают главным богатством нас самих, то есть людей. На фоне 41 % уверенных, что главное богатство России содержится в полезных ископаемых.
И это, повторяю, в главном учебном заведении страны.
Я довольно часто, хотя и невольно, обижаю своих соотечественников, сокрушаясь о том, что несмотря на впечатляющий рост бюджета, благосостояния и прочего, мы все больше отстаем по отношению к странам европейским. И дело не в отсутствии дорог, аэропортов, независимой судебной системы или свободных федеральных телеканалов, хотя и в этом тоже. Просто голландцы никогда не назовут своим главным богатством тюльпаны, французы – вино, финны – природу, немцы – автомашины, а норвежцы – ту же нефть, хотя все перечисленное, безусловно, является сильным подспорьем национальных бюджетов.
Если бездушные предметы важнее людей, производящих или добывающих эти предметы – значит, в стране происходит не прогресс, а регресс, возврат в варварство, в темные времена.
Попробуйте задать вопрос о главном богатстве России своим друзьям и знакомым.
И содрогнитесь, услышав в ответ, что мы себя ценим ниже барреля нефти.2012
Часть 6. Иноземные варианты
О НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ ВЕЛИКОРОССОВ
Меня на днях эвакуировали из Норвегии. В буквальном смысле, на снегоходе, по горному склону. Коттедж на курорте Хемседал занесло за ночь по крышу, дорогу тоже.
Снегом, а также нефтью, а также чудовищными (догадайтесь, вследствие, чего) ценами Норвегия схожа с Россией. Стакан колы в богом забытом баре – 180 рублей, пиво – 300. И совсем уж бешеных денег стоит спортивное снаряжение. Хороший горнолыжный костюм (да что там: термобелье!) – по цене костюма Etro в России. Все правильно: если наш национальный спорт – кидание понтов (выше, дальше, быстрее), то у норвежцев – выяснение отношений с миром в прямом, физическом варианте. А прочее товарищам с севера по барабану: от какого John Lobb ты в ботинках, на каком Porsche приехал. У них в витрине пятизвездочного отеля вместо бриллиантов Chopard выставлены валенки Millet (по цене бриллиантов Chopard). Потому что они выдерживают температуру -60: привет Нансену и Амудсену.
В результате сотрудничество двух народов, когда народы сходятся вместе, выглядит забавно. Меня, например, чтобы выказать расположение, норвежцы потащили кататься off-piste, вне склона, по крутяку и целине, не слушая возражений, что я не Бьорн и не Килли и даже «красных» горнолыжных трасс остерегаюсь. Какое там! Устроили покатушки чуть не на выживание – и я, к удивлению, выжил. И только когда ноги уже ехали от меня отдельно, хозяева проявили, как мне показалось, неуважение: давай, сказали, дуй по расчищенной «черной» трассе вниз, а мы попрыгаем дальше по скалам. Но это лишь показалось: «черная», то есть высшей сложности, трасса, оказалась вдобавок могулом, спуском по кочкам, что было совсем уж мама не горюй.
Но я могул прошел. И под Лиллехаммером съехал по «черной» олимпийской трассе, чем дико горжусь.
И вообще, должен признаться, русского во мне после Норвегии стало немного меньше, а норвежского – гораздо больше.
И это, как мне кажется, нам с Россией только на пользу.2008
СНОВА ДОГНАТЬ АМЕРИКУ
Когда год назад я прилетел в Нью-Йорк, моя вера в рациональный пан-атлантический разум, выбирающий для езды по городу маленький, экономичный и экологичный автомобиль, была подвергнута испытанию.
Узкие нью-йоркские улицы были забиты гигантскими внедорожниками, которые за показную и бессмысленную в условиях города мощь я ненавидел в России.
«Большие машины – американская ментальность, мы так привыкли. Маленькие – для Европы. Ты наши дороги видел?»
И вот год спустя, летя из Колорадо в Неваду, я их увидел – бесконечные прямые нити дорог, благодаря которым Штаты и являются Соединенными. Однако кое-что за год изменилось. USA Today публиковала данные Gallup об изменении американских водительских привычек вследствие подорожания бензина: 76 % стали ездить медленнее, 71 % думают о более экономной машине. Hemispheres Magazine публиковал статью о Ferrari 430 на биоэтаноле (ха!). Таксист в Лас-Вегасе кивал головой: бензин стоит доллар, в результате большие машины дешевеют, маленькие – дорожают, а соседи возят друг друга на работу попеременно. Лично он достал из чулана велосипед: $20 экономии в неделю, парень!
Я хмыкнул, поскольку прилетел на тест-драйв нового Lamborghini Gallardo LP560-4 (США – это 40 % всех продаваемых «Ламбо» в мире), а машинка в 560 лошадиных сил экономичной не бывает. Но что бы вы думали? В характеристиках новинки значился расход топлива 10 л/100 км за городом. Я не поверил, пока не покатался по Неваде, блюдя ограничения скорости: расход и правда вышел крохотным. И я понял, почему автоматика включала 6-ю передачу уже на 2000 оборотах: экономила.
Будет честны: в потреблении мы всегда копировали Америку. Сначала – в джинсах и жвачке. Потом – в дорогих мощных машинах, объявив это русским стилем (наверное, потому, что хотелось быть первыми, а не вторыми). Похоже, сегодня, чтобы быть первыми, нужно начать экономить – чтобы снова догнать Америку.2008
НЕСВАРЕНИЕ ОТ УСПЕХОВ
Если я просыпаюсь в кресле «кокон» (электрическое, полтораста фиксированных положений), а вокруг полумрак, – значит, я снова лечу над Атлантикой, а стюардессы уже осуществили свой дьявольский план.
План в том, чтобы втихаря напоить тебя за обедом (доливая вино, хотя их не просят), а потом зашторить иллюминаторы и пригасить свет. И все, ты покорно раскладываешь кресло в горизонталь, превращая в кровать, закутываешься в плед, и сопишь, словно в шляпе малиновой ежик резиновый с дырочкой в правом боку.
Тебя настойчиво погружают в анабиоз, как в фильме «Пятый элемент» – все, кто летал «Люфтганзой» на другой континент, смеются: «Очень похоже!»
Кстати, подозреваю, что розетки в 110 вольт, вмонтированные в кресла, у них не работают по той же причине – чтобы ты мог зверушкой когтями скрести по клавиатуре ноутбука, только пока живы батарейки, а живут они как раз до обеда, а потом стюардессы заученно разводят руками: ах, какая жалость, Mein Lieber Herr! Удивительно, но на предыдущем рейсе все было в порядке.
А самое вязкое, непонятное – это из анабиоза выходить. За час до посадки. Потому что сначала не помнишь, куда летишь. Потом, по изображению на мониторе, осознаешь – впереди франкфуртский (или мюнхенский) хаб, а вот откуда летишь, нужно вспоминать еще секунд 20, и если я опишу, как возвращается воспоминание о дорогах Массачусетса, или об ужине в музее Эвы Гарднер, это не будет воспоминанием. Это будет значить, что я уже приземлился во Франкфурте (или Мюнхене), принял душ в бизнес-зале, пересел на самолет до Москвы (или Питера), добрался до дома, проверил название музея по Yandex.
В «Яндексе» найдется все.
В голове это все не укладывается.
Нос больше не запоминает запахов Duty Free, которые так волновали, когда только начинал выезжать за границу, и одеколоны на полках были увертюрой к опере, которую ты ждал, начиная с ариетты командира экипажа. Память больше не удерживает людей, она больше не поддерживает личные отношения, как поддерживают потолок арки венецианского палаццо, которое миллионерша и покровительница искусств Эва Стюарт Гарднер разобрала по кирпичику и перевезла в Бостон в начале XX века, нашпиговав затем Вермеером, Рембрандтом, Веласкесом и прочим Дега, потому что тогда это был нормальный ход – разобрать в Европе и вывезти в Америку (надо ли говорить, что я успел побывать на www.gardnermuseum.org, пока писал эту фразу?)
Память уже не удерживают ту милую, разгорячившуюся англичанку, лет 45 (но выглядела сильно моложе), действительно милую, она после шампанского хохотала и била меня по руке – you naughty, Dmitry, you naughty! – в ответ на рискованную шутку. У нее были такие зеленые ирландские глаза, и остатки либо сведенных, либо просто исчезнувших с возрастом веснушек, которые вновь появлялись, когда она смеялась, несмотря на то, что и глаза и веснушки я придумал только что, потому что, черт побери, я не помню цвет ее глаз.
Я не помню ее имени, длины юбки, цвета соскочившей и болтающейся на носке туфли (она раскачивала ногой с соскочившей туфлей, сидя на низких перилах балюстрады), и это я тоже выдумал, потому что рыться в так и не разобранных визитных карточках, чтобы найти ее имя и место работы, нет сил.
У меня сложена в пакетик пара сотен визитных карточек, в тщетной надежде оцифровать имена, телефоны, явки, пароли – и добавить к тем трем с половиной тысячам записей с персональными данными, что уже хранятся в Outlook.
Когда ты знакомишься более чем с 50 новыми людьми в месяц и совершаешь более, чем 2 поездки за границу в месяц, весь мир превращается в эти неразобранные карточки, засунутые в пакетик.
Потому что ты перестаешь воспринимать мир чувственно и завоевывать его в буквальном смысле, в каком спортсмены завоевывают свои секунды, сантиметры и медали, и сам превращаешься в оцифрованную визитную карточку, которую несет по проводам всемирный компьютер, раз в три года корректируя должность и телефон. Это не тебе, а твоей карточке пришло с утра 40 писем (среди них – 10 приглашений: если разобраться, то приглашений обменяться информацией еще примерно с 30–50 карточками), это твоя карточка слушает La Traviata в La Scala (с последующим ужином со спонсорами прослушивания), это твоя карточка обсуждает, где встретиться за бизнес-ланчем – в «Аисте» или «Турандот».
Потому что не-карточка хотела бы столоваться каждый день в кавказском шалмане «Бурчо», или в грязноватой китайской «Дружбе», но там оцифрованных нет. Ты – карточка, функция, ты перестал воспринимать людей как людей и мир как мир и перешел на обработку информационных потоков, – вот потокам и не мешай.
Да я вот несколько месяцев уже не мешаю.
Но знаете, куда вас всеми кругами веду? Ну уж, не к Вельзевулу. А к последней технократической иллюзии: что «правильной» (вот уж насквозь фальшивое слово!) жизненной логистикой, грамотным тайм-менеджментом и прочим рациональным устройством можно свою жизнь как-нибудь обустроить, как земским устройством Солженицын надеялся обустроить Россию.
Не выйдет. Гангрена не лечится аспирином. Если ты понимаешь, что лица, события, континенты, ужины не перевариваются организмом и не дают ничего, кроме денег, – это значит, что из тела понемногу уходит душа и пора выбирать.
Я, конечно, про судьбу солженицынских поучений помню, а потому никого не учу. Просто недавно, урвав случай, я выпрыгнул из этого офисного колеса, где раньше вертелся белкой. Ушел в частную жизнь. И ныне я поглощаю лишь то, что хочется и что я в состоянии переварить. Вокруг теперь деревья парка; я еду на велосипеде; ужинать у Новикова или Делоса смешно. Я не помню, какой фирмы на мне велобрюки, а также куртка и толстовка-джерси, – но они удобны.
Стопочка оставшихся от прежней жизни визитных карточек потихоньку тает, как культурный сугроб, описанный Мураками.
Кстати, я теперь очень много читаю.
И куда больше, чем прежде, пишу.
И, судя по тому, что вы этот текст до конца дочитали, – это хороший баланс.2008
О ПОЛЬЗЕ ДЕЙСТВЕННОГО ПОКАЯНИЯ
Каждый раз, когда я еду под Выборг на дачу в Лебедевку, то испытываю чувство, как будто купил с рук ворованное. То есть не ты украл, но все же причастен.
Подлинное имя Лебедевки – Хонканиеми. Ближайшее к ней Верхнее Черкасово – Юля Сяйниё. Кирилловское – это Перкъярвен Асемакюля. Есть отличный сайт www.kannas.nm.ru с полным списком переименований.
Война 1939-40 годов, в результате которой Финляндия потеряла самую лакомую свою часть, Южную Карелию, была со стороны СССР чудовищно несправедливой: агрессор напал на маленькую страну, чтобы поживиться ее территорией. И даже люди, оспаривающие эту точку зрения, не станут спорить, что победители распорядились захваченной землей куда хуже, чем оставшейся землей распоряжаются финны. Для этого достаточно однажды пересечь границу. И, сдается мне, так произошло отчасти оттого, что украденная вещь грабителями всегда ценится меньше, чем хозяевами.
Сегодня вернуть захваченное невозможно: выселение финнов с финских земель было трагедией, то такой же трагедией стало бы выселение с этих земель русских. И даже если жители от Зеленогорска до Выборга, то есть от Териок до Виипури, вдруг решат принять гражданство Финляндии, то мгновенно обвалят ее экономику, – хрупкую, как экосистема. Но извиниться перед финнами необходимо, причем не словом, а делом. И для начала неплохо бы разрешить всем гражданам Суоми приезжать в Россию без виз – скажем, на срок до месяца. От этого была бы польза всем – и нам, и финнам, и нашим загаженным карельским лесам, которые приезжающие финны, глядишь, стали бы по привычке приводить в порядок.
Да и с точки зрения морали такая инициатива, исходи она от губернатора области или Петербурга, была бы абсолютно безупречна. В отличие от инициативы по объединению двух субъектов, которая чиновниками придумана и лишь чиновников интересует.2008
СТАРАЯ ЕВРОПА И НОВЫЙ ПЕТЕРБУРГ
Как-то приятель соблазнил меня уик-эндом в Баден-Бадене. Он обожал то, что называется Старой Европой, и обещал показать ее во всей красе.
Приятель был из Перми, однако давно жил в Голландии, – я же в то время работал в Лондоне. Идиллический немецкий городок на краю Шварцвальда был действительно удобен для встречи: туда летал дискаунтер Ryanair. А «вся краса» отсылала к не только к европейской, но и к русской истории: я был зван «на воды».
К водам в Баден-Бадене имело отношения два заведения: современное, содержащее в названии слово «spa», и старые термы Фридрихсбад, в которые мы и отправились. Войдя внутрь, я остолбенел. Кафелю там было полторы сотни лет. Толстенные трубы открывались при помощи рычагов. Потолок выглядел так, как выглядит потолок, веками впитывающий дух минеральных солей. «Зато ты сидишь голой задницей на той же мраморной скамье, на которой сидели Достоевский и Тургенев, – сказал приятель. – А в новом spa кто? Одни ваши воры».
Не могу сказать, что тактильные ощущения от филейных частей Достоевского меня восхитили, но разницу между старым и новым я прочувствовал хорошо. Мы продвигались по термам минута в минуту по заведенному с XIX века расписанию, то погружаясь в горячий бассейн после прохладной парной, то в холодный после горячей. Банщики хватали за ноги для разворота на каменной мыльне, и растирали какими-то пузырями, что мало походило на то, что я понимал под словом «массаж». Под конец же мы перешли в последний зал, построенный, на манер римского Пантеона, в виде купола без окон, где тусклый свет вперемежку с дождем падал внутрь через отверстие наверху. Капли били о мрамор пола. Еще один слуга беззвучно схватил меня, спеленал простыней по рукам и ногам – как младенца – и уложил на подогретое ложе, накрыв байковым, как в детстве, одеялом. Я уснул невиннейшим сном в своей жизни.
Камни Старой Европы усилили мою любовь к Петербургу – единственному старому европейскому городу в России, который вообще по своей сути есть город золотого сна, декорация вымышленной прекрасной империи. И это было одной из причин, почему я не остался жить в Англии. Должно быть, ту же любовь чувствуют питерские декораторы, трясущиеся над старыми кирпичами. Ведь эти кирпичи много чего видали и много кого знавали – от Достоевского до Мандельштама.
Тогда я еще не знал, что старый Петербург вскоре начнет уничтожаться с тем же азартом, с какой в 1990-х новые русские сбивали лепнину в протечках ради подвесных потолков. Многие объясняют уничтожение истории коммерческим интересом, но я порой думаю – а может, разрушители просто не видят, что Петербург – это Старая Европа? Не знают силы старых камней?
Я и сам, плескаясь в термах в бассейне, спросил приятеля: а где же знаменитая баден-баденская минеральная вода?
– Дурак! – был ответ. – Ты в ней сидишь.2008
МЯСО БЕЗ КОСТЕЙ НЕ НАРАСТАЕТ
Русские, проведшие новогодний отпуск за границей, еще обмениваются впечатлениями о ценах. Понятно, почему: разница между «у них» и «у нас» впечатляет.
Во французских Трех Долинах недельная аренда стоящего прямо на склоне шале (спальня, гостиная с кухней, душ) мне обошлась в 340 евро. Ски-пасс на 6 дней – в 210 евро. Под Петербургом на Пухтоловой горе расходы были бы вдвое выше. Впрочем, на ноль делить нельзя: горки типа Пухтоловой считаются во Франции учебными, а на учебных склонах денег за подъемники не берут.
Несмотря на впечатляющую девальвацию рубля, Россия стоит дороже Европы. Попробуйте назвать отечественный продукт – за исключением Мариинского театра и проституток – который превосходил бы европейский по качеству, но был бы дешевле! Вывод, который из этого делает раздосадованный русский, таков: надо импортировать европейское, чтобы жизнь здесь сделать схожей с жизнью там. Именно это лежит в основе постсоветской мечты: об иномарке. Однако заведи ты в России хоть Bentley, тут же обнаружится, что в городах – пробки, за городом – ямы, в ГАИ – вымогатели, и всюду – грязь.
То есть европейское качество жизни, как выясняется, купить невозможно. Хотя бы потому, что европейцами это качество жизни не покупалось, а обреталось вследствие устройства общества на принципах равенства, свободы, неприкосновенности личности и собственности, рационализма, бережливости, справедливости, трудолюбия. И там, где пирог печется по этому рецепту, результат неизменен: пекарь гордится профессией и обожает покупателей, а чиновник (контролируемый пекарем) тратит собранные налоги на устройство дорог, школ и вывоз мусора. Эти принципы – основа, скелет цивилизации Запада, на который со временем нарастает потребительское мясо. Взять Финляндию – ведь не только в 1920-х, но и в 1960-х страна была беднее даже СССР, – а какой жирок нагуляли!
Пишу это к тому, что Россия последние 8 лет с размахом продолжала эксперимент, начатый Петром: копировала европейское потребление в надежде, что и жизнь будет как в Европах. Не вышло. Петр боролся с бородами, но не с рабством, в итоге мясо жизни оказывалось неизменно с душком.
Кризис, который сегодня мы наблюдаем, делает бессмысленность копирования формы без копирования содержания очевидной.
Но одновременно кризис расчищает пути для выбора нового, посткризисного общественного устройства.
Собственно, единственное, чего следует действительно сейчас бояться – так это того, что посткризисная страна будет возрождаться к жизни на принципах, приведших к краху.2009
СИДЯ НА ФРАНЦУЗСКОМ ХОЛМЕ
Мы с женой поехали погулять на выходные в Париж, и жена немедленно нашла себе работу.
Работа называется английским словом home staging – даже не знаю, как перевести. «Постановка дома» или «домашняя постановка» – как вам будет угодно. Суть в том, что продавцам жилья предлагают слегка это жилье изменить, дабы быстрее найти покупателя.
Это понятно каждому, кто пытался хоть раз продать недвижимость: достаточно сделать самый крохотный ремонтик, переклеить обои, покрасить дачку-развалюшку – как они не то чтобы сильно вырастут в цене, но ускорят продажу. Хоум стэйджинг – это услуга, смысл которой в том, чтобы, произведя минимум изменений, добиться максимального результата. Без помощи специалистов тут легко попасть впросак: не факт, что вкусы покупателя совпадают с нашими. А вот работник хоум стэйджинг знает, на что сегодня, как говорится, люди западают. Во Франции, например, покупателей пугают неорганизованные пространства, лишенные мебели. Француз, конечно, потом все переставит и поменяет, но сначала он должен иметь перед глазами то, что можно менять.
Хоум стэйджинг появился недавно – во время кризиса, когда рынок недвижимости замер и возникла потребность в буксире. Тем более, в таком специфическом городе, как Париж, где за 100 тысяч евро в минуте от Нотр-Дам можно запросто купить квартирку площадью 18 метров – только метры будут не квадратными, а кубическими, и объединять будут то, что называется la chambre de bonne, «комнатой бонны»: не факт, кстати, что там будут туалет и душ.
Хоум стэйджинг – очень приятный и, как мне кажется, очень человеческий вид бизнеса. Он позволяет преобразовывать жизненное пространство и, следовательно, жизнь. Потому моя жена, которая обожает art de vivre, французское искусство жизни, за идею так и ухватилась. Правда, реализовывать она ее намерена не в Париже, а в Петербурге. Да-да, в наших чемоданах, помимо открыток со старым Парижем и пары бутылок вина, будет и home staging.
Будем надеяться, таможня пропустит.2010
БРАТ КАИН, ЗВОНЯЩИЙ ПО МОБИЛЬНОМУ
Прошу прощения за грубое слово, но его из песни не выкинешь. «Дерьмо твой «Сапсан»!» – сказала на днях мне одна яркая девушка, делящая время между Москвой, Питером, Нью-Йорком и Парижем.
Ну, она сказала еще грубее, но однозначно имела в виду замечательный, на мой взгляд, поезд, который за 4 часа с большим комфортом доставляет меня из Петербурга в Москву. Я решил уточнить, что она имеет в виду: отсутствие специальных путей, не позволяющих «Сапсану» идти еще быстрее? Отсутствие тоннелей и виадуков, из-за чего «Сапсаны» разрезают пополам города и веси, жители которых за это кидают в поезда камнями?
«Дерьмо, – был ответ, – это публика в твоем «Сапсане». Я ехала бизнес-классом, и, представь, как только по радио попросили отключить телефоны, все их тут же достали и начали орать! Ты в Европе такое представить можешь? Хамло!»
Должен согласиться – в Европе, где курсируют «Евростар» и ТЖВ, такое представить невозможно. Если у кого-то вдруг и раздался звонок – человек, извиняясь, в ужасе выбегает в тамбур: ведь он мешает остальным.
В России действительно по-другому. Двое в купе могут болтать ночь напролет, и плевать им, что еще двое не могут уснуть. Европейцы ради разговора пошли бы в вагон-ресторан – или, решив, что разговор не стоит счета за ужин, тоже легли бы спать. Это важное отличие. Средний россиянин сегодня отличается от среднего европейца тем, что европеец уважает других, полагая их равными себе, а русский других ставит либо выше, либо вообще не ставит ни в грош.
Происходит это во многом из-за быстрого подъема из глубин советского общества, где каждому с детства твердили, что единица – никто, единица – ноль. Права личности – хотя бы на частную жизнь – попирались. Вот почему в советских гостиницах одноместных номеров почти не встречалось, в двухместных к тебе подселяли незнакомца, а в пионерлагерях в палате могли разместить сразу двадцать человек, не видя при этом проблемы в отсутствии душевых.
Жизнь в современной России с ее идеологией денег привела к реваншу за унижения. Считается, что заплативший деньги – за билет или за ужин – имеет право на все. Но это не так. Наши права и наш комфорт ограничены правами и комфортом других, если, конечно, других мы считаем равными, то есть сестрами и братьями. Но именно это христианское осознание свободы, равенства и братства и сформировало общественное пространство Европы – ее вылизанные площади, улицы, парки, леса – которыми Европа так отличается от России.
Так что нам приблизиться к Европе очень просто. Для этого не нужно особых шагов. Нужно просто сказать: вокруг меня – братья мои, они мне ровня, я не хочу делать им плохо. И тогда станет ясно, надо ли выключать в поезде телефон и можно ли выбрасывать на дорогу окурок из машины.2010
ДОГОНИТ ЛИ КИТАЙ АМЕРИКУ?
О перигеях, апогеях, индигенизации и прочих неведомых вещах.
Я веду на канале «Совершенно секретно» ток-шоу. Недавно на запись приходил физик, прекрасный безумец, рассказывавший о новом типе атомных станций, позволяющих вырабатывать гигантскую энергию. Если эти станции, в силу их портативности, поместить на спутник, они станут космическим оружием. Физик эту станцию придумал, но идею зажимают. «Кто зажимает?» – спросил я. «Обама. Вашингтонский обком. Они, – физик поднял палец вверх, – там договорились».
Не буду врать: это не первый встреченный мною человек, верящий в то, что миром правит Америка. Люди, которые так считают, почти всегда прибавляют, что Америке скоро конец, что будущее принадлежит Китаю, и что если Россия хочет уцелеть, нам нужно копировать китайский опыт (этот тоже прибавлял).
То, что эти люди говорят, отражает не столько их личное безумие, сколько мировой процесс, называемый индигенизацией. Суть индигенизации в том, что отстающая страна, устраивая модернизацию экономики по западному образцу и добиваясь впечатляющих результатов, приписывает свой прорыв не западным технологиям, а собственным вековым традициям и особенностям. Сейчас мы говорим о китайском чуде и необходимости копировать китайский опыт – но еще двадцать лет назад точно так же говорили о японском чуде и о молодых азиатских драконах. И призывали копировать пожизненный найм или распевание гимна компании в начале рабочего дня. А век назад самый фантастический рост показала Аргентина, и это было латиноамериканское чудо, а потом всех потряс темпами индустриализации Советский Союз.
После краха Советского Союза, когда мир перестал быть биполярным, а стал полицивилизационным, мы наблюдаем в разных цивилизациях один и тот же процесс: попытку модернизации без вестернизации. У нас, кстати, он тоже вовсю идет: мы за потребление, как на Западе, но без защиты прав слабых, как на Западе, и против равенства перед законом, как на Западе.
По сути, модернизация без вестернизации – это очень интересный гигантской эксперимент, когда технологии, рожденные одной цивилизацией, механически переносятся в другую без сопутствующих ценностей. Что в итоге получается? Нередко – «мерседес» посреди бездорожья.
Так что я обождал бы говорить о скором крахе Америки или закате Европы. Куда вероятнее, что Китай исчерпает резервы роста, а подавление личности в пользу государства создаст непреодолимые преграды для развития. И тогда «мерседес» в очередной яме просто-напросто угробит себе подвеску.2011
ОШИБКА ФУКУЯМЫ
Недавно я перечитал две книги, полтора десятка лет назад вызвавшие бурнейшие дискуссии в Америке и Европе. Немудрено: обе касаются карты будущего, и оба автора мыслят парадигматически, то есть концептуально.
Парадигматический тип мышления крайне важен. Все главные книги по естественным и общественным наукам, создаваемые в рамках западной цивилизации, описывают сегодня не процессы, а именно парадигмы.
Первая книга называется «Конец истории», и написана 1992-м году американцем Фрэнсисом Фукуямой. Вторая называется «Столкновение цивилизаций», и написана в 1996-м году американцем Самюэлем Хантингтоном. И хотя их выход разделяет пренебрежимо малое историческое время, сегодня видно, что они принадлежат разным эпохам.
Парадигма Фукуямы в том, что универсальная цивилизация Запада, решив все принципиальные внутренние противоречия, доказала всему миру свое превосходство, и мир будет теперь обречен следовать ее путем, что доказывают развал СССР и капиталистические преобразования в Китае.
Парадигма Хантингтона в том, что мир, основанный на борьбе коммунизма с капитализмом, заменяется полицивилизационным миром, и что для каждой из примерно восьми цивилизаций культура станет главным цементирующим фактором. И что с этой точки зрения, например, православная Россия не есть католическая Европа, и в обозримом будущем Россия не пойдет по европейскому пути, какими бы иллюзиями кто себя не тешил.
Удивительная вещь – парадигма. Благодаря ей хорошо видно, как далеко смотрел вперед Хантингтон и как был слеп Фукуяма. Последний, например, издевался над предположением колумниста «Вашингтон Пост» Чарльза Краутэммера, что если в результате горбачевских реформ СССР откажется от марксистско-ленинской идеологии, то произойдет его возвращение к политике Российской империи прошлого века, вплоть до конфликтов между Россией и Великобританией. Если бы он знал, что Россия совсем скоро окажется единственной страной континента, запретившей у себя деятельность Британского Совета! Если б он знал, что самой сладкой идеей, засевшей в головы россиян XXI века – будет русская имперская идея!
Словом, парадигма – очень удобная вещь, позволяющая быстро понять ошибку, исправить ее или даже вовсе отказаться от негодной концепции. А парадигматические мышление, заменившее описание процессов описанием концепций – чрезвычайно практичное мышление.
Неплохо бы и нам, пусть и являясь отдельной цивилизацией, начать мыслить по-европейски, то есть концептуально.
И для начала даже не перечитать, а просто прочитать Хантингтона с Фукуямой.2011
ПРИНУЖДЕНИЕ К СЧАСТЬЮ
Самая прогрессивная технологическая система, буду замкнутой, подчинится второму закону термодинамики, испытает на себе действие энтропии и проиграет открытой системе.
Я только что вернулся из командировки в Польшу. Там были встречи на радиостанциях в Гданьске, Варшаве, Ольштыне. И вернулся я в совершеннейшем шоке.
Дело в том, что Польша – член Евросоюза, а весь Евросоюз переходит на цифровое радиовещание. FM-диапазон попросту перестанет существовать. Означает это следующее: если через два года вы поедете в Европу на своем автомобиле, то ваш радиоприемник будет передавать тишину. Если вы, конечно, не озаботитесь покупкой цифрового радио.
Не буду вдаваться в технологическую разницу между «цифрой» и аналоговым вещанием, – скажу лишь, что цифровое вещание технологичнее, удобнее и дешевле. Первые цифровые приемники я держал в руках в Лондоне еще 10 лет назад. Однако уже тогда в Великобритании обозначилась проблема: никто технологичные аппараты не хотел покупать. Во-первых, новые приемники были дорогими. Во-вторых, всех устраивали старые. Вот и польские коллеги признали: цифровые устройства не берут, правительство решает вопрос о дотировании покупки…
Я бы привел эту историю как пример консерватизма общества, которое нередко противится прогрессивным переменам (вспомним историю картофеля в России!), однако, боюсь, этот пример говорит о другом. Цифровое вещание насильственно вводится в эпоху, когда радио безо всякого принуждения перепрыгивает в цифровой формат в интернете. В айфоне, например, вообще нет FM-приемника: бесплатная программа Itunes позволяет принимать тысячи радиостанций по собственному выбору! И это радио всегда с тобой в кармане.
В чем интерес общества? В насильственном внедрении цифрового стандарта для десятков попадающих под закон о СМИ радиостанций – или в свободном существовании десятков тысяч интернет-каналов? Ответ очевиден, да и результат, думаю, тоже.
В 1980-х во Франции в каждом доме была установлена платная система «Минитель» – миникомпьютер, позволяющий заказывать билеты или узнавать погоду. И это мгновенно вывело Францию в мировые лидеры по информатизации. А потом отбросило назад, потому что «Минитель» не совмещалась с интернетом и проигрывала ему по числу сервисов и услуг. И эта одна из причин, почему сегодня Франция проигрывает в информационном развитии, скажем, Америке. Закрытые системы проигрывают открытым. Насильственное проигрывает добровольному.
Если поедете через пару лет в Европу на машине, не забудьте взять с собой коммуникатор и записать на флэшку побольше музыки.2012
Читать бесплатно другие книги:
