Русский рулет, или Книга малых форм. Игры в парадигмы (сборник) Губин Дмитрий

САПСАНОВЫЙ БУНТ

На днях что-то вновь стряслось со скоростным поездом «Сапсан», который пролетает 650 километров между Питером и Москвой за три с половиной часа. Сначала сообщили, что в поезд снова чем-то швырнули местные жители, потом – что оборвался контактный провод.

Удивления никакого. За полгода, что «Сапсан» носится по трассе, придорожные жители швыряли в него тяжелыми предметами 9 раз, уподобляясь герою чеховского рассказа «Злоумышленник». Впрочем, не уподобляясь. У Чехова, если помните, сиволапый мужик бездумно свинчивал с рельсов гайку, потому как из нее получалось грузило для удочки – ну, а нынешние злоумышленники думают как раз о последствиях. Они мечтают «Сапсан» остановить навсегда. Ведь у них из-за «Сапсана» отменили множество электричек.

Мягкий вывод из рассказа Чехова – о неизбежном столкновении новых (читай – западных) технологией с реальной Россией, которая на все эти технологии реагирует лапотным «чаво?». Железная дорога во времена Чехова – это ведь чистый Запад. Можно свинченную гайку воспринимать как плату за отсталость России, можно – как местную специфику: доктор Чехов просто фиксировал особенности русского организма, не предлагая лечения.

Вывод из злоключений «Сапсана» аналогичен выводу из «Злоумышленника». Западные технологии, не выросшие на русской почве, но насильно на нее пересаженные, всегда будут давать побочные эффекты в виде бунтов: когда-то – картофельных, а теперь – сапсановых. Ведь в Европе, где первыми появились скоростные поезда, все эти «Талисы», «Евростары», «ТЖВ», – они появились вместе с ростом скоростей обычных электричек и с развитием сети железных дорог. У нас же «Сапсан» поставлен на рельсы, уложенные чуть не век назад – и он прет по ним, как «мерседес» с мигалкой прет по обычному разбитому российскому шоссе.

К чему, спросите, я клоню? К отмене «Сапсана»? К отмене «мигалок»? К снятию с работы министра Якунина – или бери выше? Да ни к чему. Я тут на стороне Чехова, а не Пушкина. Поэтому, прокатившись пару раз на «Сапсане», я из Москвы в Питер продолжаю ездить на медленных ночных поездах.

2010

ПЛАНЕТА ЗЕМЛЯ КАК ПРИЛОЖЕНИЕ К РОССИИ

Недавно на телеканале «Мир», где я веду ток-шоу, увешанный медалями ветеран – из тех, что не утратил ни бодрости духа, ни бодрости тела – рассказывал, как его возили в Европу по местам боев. И там в какой-то газете было интервью с американским ветераном. «Русские, – делился американец, – были отважными ребятами. Они очень помогли нам выиграть войну».

«Нет, вы представляете? – с искренней болью восклицал наш ветеран, позвякивая наградами. – Вот ведь до чего докатились!»

Признаться, я сначала не понял. Если бы меня кто-то назвал отважным парнем, кому-то помогшим, я был бы горд. Но через секунду до меня дошло. Для нашего старика было непереносимо, что кто-то мог считать Великую Отечественную эпизодом Второй мировой. Для него Вторая мировая на фоне Великой Отечественной была мелочью.

Эти непонимание и обида, перерастающие в уверенность, что в мире есть антирусский заговор, цель которой принизить роль СССР, бывшего главным освободителем человечества, характерна не только для ветеранов. Празднование Дня победы в таком именно виде и есть одна из двух опор сегодняшней нации, если второй считать празднование Нового года под салат оливье.

И бессмысленно говорить, что Вторая мировая война началась на 2 года раньше Отечественной. Что принимало в ней участие 60 с лишним стран, включая Сальвадор и Гондурас. Что война шла еще и в Африке, включая Мадагаскар, и на Тихом океане, включая Гуам. И что всюду гибли люди. То есть что Вторая мировая была действительно самым масштабным событием XX века, в котором участие СССР было колоссально важным, крупным, стержневым, – но эпизодом.

Бессмысленно. Подобный подход воспринимается как антироссийский, причем никаким не Кремлем, а населением в целом. Потому что потери, понесенные СССР – оценивай их хоть в 20 миллионов, хоть в 40 – в абсолютных цифрах являются самым страшным военным рекордом. И эти мертвецы – которые, взявшись за руки, могли бы опоясать планету по экватору – не позволяют задавать вопрос, что было причинами столь колоссальных потерь, помимо Гитлера. Отчего в самом начале войны 4 миллиона солдат оказались в окружении? Во сколько тысяч жизней обходилось каждое политическое решение – освободить такой-то город к такой-то дате или войти в Берлин раньше союзников? Ах, чтобы первыми водрузить флаг над Рейхстагом? Хорошо, а убить персонально своего прадедушку, дедушку, отца, брата не ради победы, а ради права быть первым, – вы согласны?

2010

РОССИЯ ВО МГЛЕ И В СВЕТЕ

В самом конце апреля я ехал на машине из Москвы в Петербург. Не было и пяти утра, когда я промчался по полыхающей, как рождественская елка, Тверской (кажется, на языке циркуляров это называется «художественной подсветкой) и вылетел за МКАД.

Шел дождь, и колея, пробитая в асфальте от Кремля до Дворцовой площади, была заполнена водой. Кроме того, было еще темно. И вот в этот момент, примерно в четверть шестого, вдоль всей трассы отключили свет.

Вести машину в темноте, в дождь, реально рискуя разбиться вследствие аквапланирования (кстати: пару разбитых машин я вскоре встретил), – удовольствие еще то.

Казалось бы: все должно быть наоборот. В центре Москвы вся художественность должна отключаться в полночь, максимум – в час, когда на улицах не остается гуляющей публики. За городом же фонари гаснуть должны не в 5.15, не в 5.30 и не когда восход значится в календаре – а когда действительно светает. Ведь в первом случае, отключая на ночь подсветку, мы экономим средства, а во втором, свет не отключая, мы сохраняем жизни. И поступать наоборот – в первом случае неразумно, а во втором преступно.

Таково рассуждение европейского рационального ума, да и не только европейского. В Шанхае, этой выставке достижений китайского хозяйства, с сияющими в ночи небоскребами Пудонга, все сияние отключается в 23.00. Погружение Шанхая во мглу – сильное, доложу вам, зрелище, особенно когда смотришь на город с 87-го этажа башни «Цзин-Мао». Европейско-шанхайская ночная жизнь действительно определяется стимулом к экономии и действующим в обратном направлении стимулом к безопасности. Не будь второго стимула, там на ночь вообще гасили бы все фонари. Не будь первого, включатели в подъездах или коридорах не снабжали бы таймерами и датчиками движения.

Исследование реальных стимулов (часто не совпадающих с теми, какие полагают «очевидными») – любопытнейшая наука. Об этом написана «Фрикономика» – потрясающая книга «экономиста-диссидента» Стивена Д. Левитта и писателя Стивена Дж. Дабнера (на русском этот бестселлер вышел крохотным тиражом по причине отсутствия спроса среди соотечественников, не слишком (к вопросу о стимулах) жалующих «заумь»).

Если не выходить за пределы сюжета «света в ночи», то мы обнаружим опять же принципиальные различия между русской и европейской жизнью и мыслью. Ночные Лондон, Париж, Рим кажутся русскому человеку темными. Возле Нотр-Дам де Пари я слышал сетования соотечественников, что самый знаменитый собор мира подсвечен «слабо» (и представляю, как сжималось в тех же обстоятельствах сердце Юрия Лужкова, который, будь он парижским мэром, уж точно превратил бы Нотр-Дам в сияющий бриллиант, – о, скареды-французы!) Однако скаредность, то есть стремление к экономии, в Париже отнюдь не стимул. Стимул – сохранение аутентичного вида исторических зданий. То есть чтобы знаменитые соборы или музеи были видны в ночи, их следует освещать. Но чтобы не убивалось ощущение старины, их следует освещать деликатно – ну и, понятно, не целую ночь. Так достигается баланс, характеризующий Европу.

В России баланс совершенно иной. Здания полыхают в ночи, чтобы поразить воображение всякого: у нас главный стимул – произвести впечатление, пустить, как свойственно нуворишам, пыль в глаза, причем первыми самим себе, не заботясь о цене. А вот дорожное освещение отключается в темноте, потому что в 5 утра власть имущие в области не ездят, а если ездят, то не сами за рулем. Здесь действует стимул соблюдения инструкции, в которой зафиксировано время поворота рубильника, и ценность инструкции выше ценности жизни, потому что за несоблюдение инструкции могут дать по шее, а за аварию на дороге нет.

2010

НАЛОГ НА РОДИНУ

Недавно по социальным сетям ходил забавный видеоролик, рассказывающий о наших налогах. Там говорилось, что российский подоходный налог в 13 % – один из самых низких в мире – с лихвой компенсируется другими налогами.

Например, работодатель платит государству социальный налог – 26 % с каждой зарплаты. В магазине мы все платим НДС – это еще 18 %. Кроме того, бизнес облагается налогом на прибыль и недропользование, выплачивает аренду и госпошлины… То есть, если внимательно посмотреть на цену любого товара, выяснится, что она в основном состоит из налогов.

Правда, в ролике умалчивалось, что точно так же обстоят дела практически во всем мире. Всюду платят социальный налог – правда, в Европе работодатель делит его с работником. Всюду платят НДС либо налог с продаж, не говоря уж про налог на прибыль.

Но главное, про что не говорилось в этом ролике – так это про то, что, в отличие от европейских стран, мы платим еще один, специфический налог. Я бы назвал его налогом на Родину. А вы как думали? Имея производительность труда в четыре раза ниже, чем в США, имея вместо автодорог разбитый асфальт, решая все дела исключительно в Москве и окормляя стада гаишников, чиновников, милиционеров – вы как, рассчитывали от расплаты увильнуть?

Налог на Россию имеет три формы: высоких цен, низких зарплат и высокой инфляции. Цены высоки потому, что в них включены взятки за разрешения, согласования, предписания, плюс плата за крышевание. Это причина того, что чашка кофе в Москве на Тверской стоит от 150 до 250 рублей при себестоимости в максимум в 10: люди из префектуры ведь не просто так давали разрешение на аренду, и пожарный не просто так ставил свою подпись.

Зарплаты низки потому, что бизнес при таких откатах должен хоть на чем-то экономить, а экономить он может только на тех, кто взяток не берет, то есть на работниках. Это причина того, что минимальная месячная зарплата в России в прошлом году составляла 4330 рублей: в США, для сравнения, минимальная зарплата $7,25 в час, то есть, в пересчете на месяц, 40 тысяч рублей.

Ну, а инфляция высока, потому что государевы аппетиты имеют свойство расти. В Москве за 10 лет цены на ЖКХ выросли в 10 раз, в отличие от зарплат.

Кстати говоря, есть и четвертая форма налога на Россию. Это когда повар, или официант, или продавец, имеющие крохотную зарплату и видящие огромные цены, попросту недоливают, недовкладывают и подворовывают. И это причина, по которой кофе в Москве на Тверской – дрянной.

2010

СТАРОСТЬ ДЛЯ НИХ ДАВНО КОНЧИЛАСЬ

Перед тем, как выбросить толстую пачку старых еженедельных журналов – а обитатели помоек прессу благодаря мне получают регулярно – я еще раз пролистываю журналы по диагонали.

И вот что любопытно. Если при чтении свежего номера внимание привлекают большие статьи, главные темы и так далее, – то при перелистывании по диагонали лучше видна мелочевка. То, что в еженедельниках обычно располагается на первых шести полосах. Хроника, факты, статистика, социология. Ну вот, навскидку, примеры из первых попавшихся номеров, приготовленных к терминации.

Показ военных парадов который год собирает у телевизора самую большую долю россиян – по первому каналу парад смотрят от 41 % до 51 %: больше, чем конкурс Евровидения или фильмы.

44 % россиян считают, что высшие чиновники указали в своих декларациях меньшую часть доходов, а 34 % – что ничтожно меньшую часть.

За год расходы москвичей на товары для ремонта выросли, причем 59 % покупателей приобретали электрооборудование, а еще по 49 % – инструменты и сантехнику.

Вклад России в мировую науку и научные разработки составил в прошлом году 2 %, а США – 35 %.

47 % россиян понятия не имеет, что с ними произойдет даже в ближайшие месяцы, 31 % планируют жизнь на год-два вперед, и лишь 4 % – вперед на много лет.

У 1906 руководителей структур МВД выявлены признаки психопатии и нарушений психологической адаптации.

62 % россиян считают выход мужчин на пенсию в 60 лет нормальным, 33 % – слишком поздним, и лишь 2 % – слишком ранним.

Средний пенсионный возраст в Европе мужчин и женщин составляет 70 лет и вскоре вырастет на 2 года…

Я могу, конечно, продолжать, но боюсь, что меня обвинят в манипуляциях – так что попробуйте продолжить игру сами. Это ведь дважды интересное занятие: во-первых, так складывается портрет страны; во-вторых, можно соотнести с портретом страны свой собственный.

2010

НИ ПЯДИ РОДИМОЙ ЗЕМЛИ

Шесть соток, на алтарь которых любой хоть раз в жизни, да положил жизнь (пусть даже пущенного на шашлык барана), являются Россией в миниатюре. Хотите понять, что было, что есть и что будет с Родиной и с нами – отправляйтесь в садоводство. Я вот который год отправляюсь: к собственной теще под Выборг.

В этом году случилась беда.

Такая, что теща со своей сестрой устроили военсовет, и сестра (у которой свое садоводство и свои сотки) теперь днюет и ночует у тещи на правах Кутузова в Филях.

Дело в том, что наш сосед по садоводству бобыль Мишка в свои сорок три женится: он нашел спутницу жизни по интернету (об этом знает все садоводство), и они теперь воркуют голубками на грядках, и это такая любовь, ну такая любовь, что не передать словами, а если не словами, то у Мишки теперь вместо старой гнилой «Нивы» новенький «УАЗ Patriot». Это невеста ему купила.

Ужас, впрочем, не в том, что сосед сменил стиль жизни вкупе с маркой автомобиля, а в том, что параллельно с этим (но все садоводство уверено: вследствие этого) Мишка вдрызг разругался с собственной матерью. Так, что прогнал мать с дачи – а мать, в свою очередь, потребовала выплатить половину стоимости дачного домика, иначе обещала домик сжечь. И вот Мишаня теперь обносит участок забором, чтобы мать на бывшие общие шесть соток и сунуть нос не могла. И столбы для этого забора – внимание, здесь ужас и превращается в беду! – он ставит, то есть уже поставил на территории тещиного участка.

С заступом на десять, а местами и на целых двадцать сантиметров вглубь нашей территории. А это земля наша, и только наша, так что тут даже спорить смешно, и мы и пяди ее врагу не отдадим.

Почему, спрашивается, Мишка так поступил?

Да потому, что такой же нахал, как и его мать, с которой и правильно, что полсадоводства не здоровается: она вот своей черноплодкой нам специально навела на участок тень, и теперь в этой тени ничего не растет, а я ее по-хорошему просила (тут теща начинает всхлипывать в телефонную трубку) черноплодку спилить, а она нет, давно ей надо было керосином эту черноплодку извести, нахалке!

И теща в такие слезы, что на долю секунды ярость благородная и во мне вскипает, как волна, и я понимаю, что, когда не подлец, должен немедленно на дачу ехать и, вероятно, идти с дрекольем на гада Мишку.

Останавливает меня несколько соображений.

Первое – что соседка по садоводству с другой стороны, Галя, тоже вторглась некогда на наш участок своим парником на целых пятнадцать сантиментов, однако мы с Галей дружим, нахалкой не обзываем и никаких территориальных претензий не предъявляем.

Второе – что я всю эту историю с посягательствами на родимые пяди слышал с раннего детства. Поскольку провел это детство в городе Иваново в деревянном доме бабушки и дедушки, где, сколько себя помню, дед обзывал нахалками владелиц соседнего деревянного дома старых дев сестер Васильевых и судился с ними из-за того, что они оттяпали у нас своим забором десять сантиметров против честного межевания. В отместку дед строил сортир с выгребной ямой вплотную к погребу дев Васильевых; девы Васильевы же подавали в суд, требуя переноса сортира. Длилось это вечность, с Васильевыми никто из моей семьи никогда не здоровался, кроме меня, и то тайком – в друзьях же дома числили другого соседа, шофера дядю Ваню, державшего в своем гараже казенную «Волгу», причем дяде Ване прощали, что он наступал своим гаражом прямо на наши яблони.

Кончилась вражда деда с девами просто: деревянные дома снесли, жителей переселили в малогабаритные халупки, и дед вскоре умер – не скажу, что от огорчения, но оно явно послужило тому одной из причин.

И вот я думаю: любопытно, что страна, занимающая шестую часть суши и гордящаяся до кичливости своими действительно выдающимися просторами, отчего-то дозволяла своим гражданам иметь в условной собственности земли не более шести соток. И любопытно, что граждане, получившие в надел шесть соток (600 м2, между прочим) непременно начинали битву с соседями, случайно или намеренно оттяпывавшими у них сараем-забором какой-нибудь несчастный, в 0,17 % территории, метр, – и почти никогда не могли договориться об общем деле, о совместной канализации или об асфальтировании подъездного пути.

Государство ли воспитало таких граждан? Граждане ли такие воспроизводят такое государство?

И что, скажите, мне теперь в тещином садоводстве делать? Объявлять Мишке войну и переносить забор на землю врага? Грозить бандитами? Насылать ментов? Нанимать юриста и подавать в суд? Уговорить тещу продать участок и купить где-нибудь в другом месте, где уж никаких Мишек точно не будет – например, в Провансе, книгами о котором Питера Мейла зачитываются сегодня все мои друзья?

Алё, Русь, дай ответ!

2010

ВСЯ РОССИЯ – НАШЕ САДОВОДСТВО

Садоводство, где, невзирая на жару, моя теща самоотверженно удобряет грядки смесью спитого чая и заплесневелого хлеба, намереваясь за один сезон, если я правильно считаю, обеспечить себя луком на 5 лет вперед, – идеальный полигон для социальных наблюдений.

В нашем садоводстве, построенном 30 лет назад, ровно 100 домов. Моя безлошадная теща, живущая на пенсию плюс нашу с женой помощь – это один 1 %, но всего тут таких тещ примерно 10 %. У нас есть свой архитектор – 1 %, моряк заграничных рейсов – еще 1 %, рыбак-предприниматель, предпринимающий при своем мелком бизнесе отчаянные попытки свести концы с концами – еще 1 %. А остальные 85 % – это бывший советский полуинтеллигентский класс: бывшие служащие бывших учреждений, за 30 лет переплавившиеся кто во что. Иногда они свои дачи перепродают, и это нам – в смысле статистики – много о чем говорит.

Например, сын начальника строительного участка попал в аварию, разбил чужую машину, и, чтобы отдать долг, свою дачу продал. Новый владелец, которого никто в глаза не видел, тут же возвел бетонный двухметровый забор, двор заасфальтировал, а на окна навесил железные ставни – подозреваю, из танковой брони. Ставни все время закрыты, но из трубы периодически идет дым. Его соседи зовут «силовик», – силовиков у нас 1 %.

Еще 10 % – дачи, стоящие поближе к лесу, они побогаче. Там первыми отказались от ковровых посадок картошки и разбили газоны. Сейчас дач, где лишь газоны, цветы, качели-карусели, и никакой сельхозпродукции, в нашем садоводстве уже примерно 20 % – это наш средний класс. Но у большинства – смешанный тип хозяйствования: то есть, допустим, газон, мангал, плюс грядка с картошкой, плюс еще две с клубникой. У моей тещи примерно так, и таких нас процентов 70 %. На самом деле это бедный класс, который считает себя средним.

Идем дальше: если раньше машины были в 20 % домов (мы гордо выделялись старенькой «девяткой», остальные топали в пыли 5 км до электрички), то за последние годы автомобилями обзавелись 80 %. И в этом году – я не поленился объехать на велике весь поселок! – на все садоводство осталось три «жигуля». Остальные – иномарки, включая парочку нехилых внедорожников BMW.

Другие новости: архитектор дом продал. Новый владелец – милиционер, который к старому зданию (единственному, если честно, красивому – цоколь выложен диким камнем, второй этаж из бревна) пристроил жуткий газобетонный терем.

Так что мы все – и милиционер, и владельцы BMW, и моя теща, и таинственный силовик, и средний класс с газонами – понемножку богатеем.

Но продолжаем по нужде бегать в будку с дыркой в огороде и гробить наши машины на и без того разбитых дорогах.

2010

ПРАВА И ДОРОГИ

У троих моих знакомых одновременно отобрали водительские права. Они бегают по адвокатам, судятся и подают апелляции, их дела чуть-чуть отличаются деталями, но суть одна. Права у них отобрали якобы за выезд на встречную полосу через сплошную линию разметки.

Я не прокурор, не адвокат и не судья, но истории мне интересны. Выезд на встречную полосу – крайне опасный маневр. В ДТП в России каждый год гибнет почти 30 тысяч человек, и когда я езжу по дорогам Ленинградской области, то еду по кладбищу – обочины увешаны венками на месте катастроф. Лобовое столкновение за городом – безусловно, одна из основных причин этих смертей. Однако у этих причин есть свои причины.

Первое – это дороги. Если мы едем по четырехрядному шоссе с разделительным отбойником или газоном (как, например, в Финляндии), – то выезд на «встречку» попросту невозможен.

Второе – это дорожно-постовая служба. Если она следит за состоянием дорог, если патрульная машина – с включенным маячком – курсирует по самым опасным участкам трассы, вероятность ДТП уменьшается.

И третье – это поведение самого водителя. Он не должен правила нарушать.

Повторяю, я не судья, и не могу решать, насколько мои друзья были законопослушны. Но я могу судить о первых двух факторах. На севере Ленинградской области – где отобрали права у моих друзей – нет ни одной дороги с четырехрядным движением. Только двухрядные, включая международную трассу «Скандинавия», в названии которой сквозит даже не издевка, а глумление. И других дорог не будет: как только что сообщило агентство «Финмаркет», в следующем году на ремонт и строительство дорог в России будет потрачено в 5 раз меньше средств, чем в этом. А что касается дорожной полиции, патрулирующей опасные участки – такое я встречал исключительно за границей. Наши сидят в кустах в засаде, и тут у меня нет никаких надежд на перемены.

И это значит, кто на каждом венке у дороги к надписям «от друзей» или «от родных» можно смело прибавить «от ГИБДД» или «от правительства России».

И я – как и вы – заложник этой ситуации. Трасса А125, по которой я вынужден добираться до своей дачи под Выборгом, – это вдрызг разбитая двухрядка, почти полностью покрытая непрерывной сплошной полосой. Но эту полосу я вынужден пересекать – просто потому, что ямы на моей полосе в полметра. В итоге я все чаще добираюсь на дачу электричкой и велосипедом. Потому что за рулем – либо разобьешь машину, либо отберут права, либо повесят венок на могилу.

2010

С РАДОСТЬЮ НАСТУПАЯ НА ГРАБЛИ

Я смотрю свежие данные «Левада-центра» об отношении россиян к выборности губернаторов. 59 % хотели бы выборы вернуть, 20 % против, прочие не определились.

А параллельно я слушаю «Эхо Москвы», где как раз обсуждается эта тема, причем мне интересны аргументы не 59, а как раз 20 процентов. И одновременно читаю книжку американского историка Ричарда Пайпса о философии русского консерватизма. Я в отпуске, я могу позволить себе поутру, никуда не спеша, в удовольствие смотреть, читать и слушать. «Если мы устроим свободные выборы губернаторов, – настаивает в эфире «Эха» слушатель из числа 20 процентов, – то Россия может развалиться». Я в восторге.

Выборы губернаторов у нас были отменены в 2000-м, на фоне гремевших в Москве и в стране взрывов, в целях «борьбы с терроризмом». Тем самым определялось не просто строительство того, что называется «вертикалью власти», но и эстетика времени. Про борьбу с терроризмом молчу. К этой борьбе отмена выборов имеет примерно такое же отношение, как к зарыбливанию прудов. Вертикалью же власти у нас называется привычный нам самодержавный строй, при котором царь владеет всем, а остальные – ничем, даже если думают, что чем-то владеют. Ну, а эстетика состоит в том, что ради укрепления абсолютизма оправдан цинизм. Это значит, что можно отменить выборы или ввести в Госдуму офицера ФСБ Лугового, обвиняемого в Лондоне в убийстве гражданина Великобритании Литвиненко.

Восторг же мой вызван тем, что пока как товарищ из числа 20 процентов защищает по радио абсолютизм, я натыкаюсь у Пайпса на забавный пассаж. Цитирую.

«Режим, не опиравшийся на народ, которым он управлял, жил в постоянном ощущении опасности и страхе перед разрушением. Этот страх заставлял российских мыслителей, как и население в целом, поддерживать самодержавие как единственного гаранта внешней безопасности и внутренней стабильности. Это был замкнутый круг: русские люди поддерживали автократию, потому что чувствовали себя бессильными, и они чувствовали себя бессильными, потому что автократия не давала им никакой возможности ощутить свою силу».

2010

ЧТО ЖЕ БУДЕТ С РОДИНОЙ И С НАМИ

Когда-то в МГУ у меня преподавал литературу профессор Бабаев. На его лекции валом валили. Он был знаком с Ахматовой и мог вместо «здравствуйте» читать свои стихи. Он устраивал из лекций спектакль. И – чего мы тогда не понимали – мог всю лекцию построить на одних цитатах. То есть это как бы не он говорил, а Пушкин или Гоголь через него говорили.

Бабаева я вспомнил, потому что недавно сильно поспорил по поводу истории и парадигмы России – должна же, черт возьми, у приличного историка быть некая теория, упрощающая историю, как географическая карта упрощает местность, но тем самым не дающая заблудиться на местности среди нагромождений дат и фактов?! И мой визави поучительно сказал, что если я хочу все понять – следует читать Карамзина и Радзинского. Я решил, что он шутит, и засмеялся. Карамзин ведь не историк, а создатель историй, возвеличивающих строй, то есть беллетрист, работавший под заказ – и, как Пушкин замечал,

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам, без всякого пристрастья,

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

Радзинский – тоже беллетрист, только работающий без госзаказа.

– Ну, и кто же тогда настоящий историк? – ехидно спросил мой оппонент.

– Валерий Новодворская историк, – отвечал я. – Ее парадигма – в сравнении России с бегуном, то выдохшимся, то вдруг несущимся по дикому полю. Кажется, что сейчас он всех догонит, как вдруг не хватает дыхания, падает, снова застой, – и вновь по кругу, век за веком. У американца Ричарда Пайпса парадигма России сведена к самовоспроизводящемуся абсолютизму с самодержцем во главе, будь то Николай, Иосиф или Владимир. В общем, созвучно Валерии Ильиничне…

При упоминании Новодворской мой vis-a-vis стал кричать что-то про старую сумасшедшую, хотя он учебников Новодворской по истории не читал, а я читал, а от Пайпса вообще отмахнулся, поскольку, предполагаю, знал лишь Карамзина да Соловьева, а вот про Пайпса или Монтефиоре не слышал никогда.

То есть разговор было бессмысленно продолжать.

Но тем, кто хочет продолжить, я рекомендую не поддаваться на магию имен – и уж особенно магию контекста, в котором имена известны. Разыщите в интернете – в магазинах вряд ли найдете – Пайпса и Новодворскую. Прочтите, забыв все, что про них до этого слышали, хотя бы и от меня. И, может быть, убедитесь, что не Карамзиным единым жив человек, алчущий разобраться в происходящем и произошедшем.

И, в качестве напутствия, по методу профессора Бабаева – цитата из Пайпса.

«Русское государство появилось в конце XV века непосредственно из княжеского владения, чей собственник-правитель не имел никакого представления о том, что у его подданных есть самостоятельные законные интересы: единственным назначением подданных, как он считал, было служить ему. Есть лингвистическое подтверждение этому факту: обычное русское название суверена – «государь» – первоначально означало хозяина рабов… Совсем неудивительно, что Павел I, правивший Россией во времена Французской революции, запретил использование слов «отечество» и «свобода», приказав заменить первое «государством», а второе – «дозволением»; слово «общество» вообще было выведено из оборота».

Что, не тянет продолжить чтение?

2010

КОГО НАМ ЛЮБИТЬ: РОДИНУ ИЛИ ИСТИНУ?

С тех пор, как я открыл, что скучнейший процесс глажки превращается в милое дело, стоит включить аудиокнигу, – я немало прослушал книг и прогладил рубашек. Последний моей крупной глажкой был Чаадаев.

Про Петра Чаадаева выпускник школы смутно помнит, что был такой старший друг Пушкина: писал письма против самодержавия и в итоге сошел с ума.

В общем, все верно. Отставной офицер, герой Отечественной войны Петр Яковлевич Чаадаев, начиная с 1829-го, писал «Философические письма», в которых, обращаясь к некой даме рассуждал о христианстве, России, Европе и мире. Его рассуждения настолько не понравились Николаю I, что тот объявил Чаадаева сумасшедшим, – и в качестве лечения прописал домашний арест. Всего «философических писем» восемь, большинство из них сегодня интересны мало – например, те, где он долго и нудно пытался доказать, что не будь Ньютон христианином, он бы закона тяготения не открыл. Но кое-что, плюс позже написанная «Апология сумасшедшего», до сих пор впечатляет.

Итак: берем в руки утюг и слушаем, что сумасшедший писал о России.

«…мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя…».

Далее: «…наша история ни с чем не связана, ничего не объясняет, ничего не доказывает… Чтобы заставить себя заметить, нам пришлось растянуться от Берингова пролива до Одера. Когда-то великий человек вздумал нас цивилизовать и для того, чтобы приохотить к просвещению, кинул нам плащ цивилизации; мы подняли плащ, но к просвещению не прикоснулись…»

И еще: «…по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, а… из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь».

И еще: «Обделанные, отлитые, созданные нашими властителями и нашим климатом, только в силу покорности стали мы великим народом. Просмотрите от начала до конца наши летописи, – вы найдете в них на каждой странице глубокое воздействие власти, непрестанное влияние почвы, и почти никогда не встретите проявлений общественной воли».

Удивительно, но этот текст, этот литературный памятник и спустя два века скорее злободневен, чем зол. Что, может быть, объясняет, почему памятники в России свергают, едва успев поставить, – и почему история в России все ходит и ходит по кругу.

Про себя самого Чаадаев сказал так: «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами». И добавил: «Прекрасная вещь – любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное – это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть… любовь к истине распространяет свет знания. Не через родину, а через истину ведет путь на небо. Правда, мы, русские, всегда мало интересовались тем, что – истина и что – ложь».

Нет, ей-ей, как нынче написано.

2010

БРАТСТВО КОНЦА, ИЛИ ПОЧЕМУ РОССИЯ – РОССИЯ

В середине благостного сентября, когда страна начала дышать, наконец, после жары и пожаров, в Рунете появились записки московского журналиста по имени Панков, путешествующего с дочерью по Сибири.

За месяц они побывали в Красноярске, Абакане, Минусинске, Иркутске, Братске, Зиме, Улан-Удэ, Братске – причем в Братске подзадержались. Будучи журналистом, Панков делал записи, – возможно, лишь для себя и узкого круга. Как они появились в ЖЖ, а также на десятках порталов и форумах – не знаю. Но факт, что они взорвали интернет-Россию. В первый же день путевые заметки, названные «Братство конца. Из дневника лесоруба» прочло 150 тысяч человек, а форум города Братска превратился в вулкан и в плюющуюся ядом змею.

О чем написал Панков? Он написал о том, что люди бросают мусор там, где живут. О спившихся поколениях. О зарплатах учителей в три с половиной тысячи рублей. Об отсутствии нормального (то есть не растворимого) кофе в провинции, и о цене нормального кофе там, где он есть, в 250 рублей за чашку. О том, что цены в провинции вообще выше московских. О том, что все ругают Китай, но все надежды связывают с Китаем. О том, что на выборах голоса покупаются и продаются. Что в городе Братске нечем дышать – он провонял промвыбросами. О том, что в городе Зима закрыли роддом, и рожать ездят за 200 километров. Что в деревнях покойников закапывают без регистрации, потому как не добраться до морга и ЗАГСа. Что рыбу из реки есть нельзя, потому как водохранилищами затоплены кладбища. Что электростанций тьма, но что электричество есть не везде. Что страна разоряется ради денег. Что всюду красиво, но погано, причем местные не замечают ни красоты, ни погани.

Что получил в ответ коллега Панков на форумах?

Он получил, что ему нужно дать по морде, что он гадина, что продажный врун, что все написанное им есть заказуха и пиар, – его поймали на ряде неточностей. В общем, его обвинили в том же, в чем в свое время маркиза де Кюстина или Александра Радищева. Но никто не смог опровергнуть его по сути.

Объехав страну от Архангельска до Краснодара и от Ростова до Хабаровска, могу подтвердить, что указанная выше картина российской глубинки с вариациями повторяется всюду. Причем российскую глубинку я лично сравниваю не с Москвой (это глупо: Москву сами москвичи сравнивают исключительно с другими столицами), а с глубинкой европейской (что резонно). То есть Братск, условно говоря, нужно сравнивать с финской Иматрой, основу которой тоже составляет сталелитейный завод, и где, однако, чистота, красота и воздух подобен слезе ребенка. Когда, конечно, в Иматру не доносит ветром выбросы из российского Светогорска, где дымит ЦБК.

Но дело даже не в том, что жизнь в Сибири беднее, угрюмее и страшнее, чем жизнь в провинции где-нибудь в Греции, где, в свою очередь, существование беднее и тяжелее, чем провинции в Испании, а в Испании – чем во Франции.

Дело в том, как отчаянно защищают и как цепляются апологеты русской глубинки за свою бедную и угрюмую жизнь. Подтверждая давнюю мысль о том, что российский государственный строй – то есть строй, при котором самодержец и двор купаются в роскоши, имея все, а остальные бедствуют, имея мало чего – что этот строй защищают никакой ни царь или, там, царская опричнина.

Этот строй отчаяннее всего защищает сам российский народ.

2010

АЙ, ЦВАЙ – ПОЛИЦАЙ!

Вы слышали – милиция будет переименована в полицию? Приветствую переименование! Из этого выйдет толк, – я серьезно. Хотя, боюсь, не тот, какой ожидают. То есть я радуюсь, что не тот – а вот боятся пусть другие.

Про новый закон о полиции уже высказались все, кто мог; оппозиция пробежалась и ноги вытерла, и когда я говорю либерального настроя друзьям (а других нет), что мне переименование кажется важным и нужным, они смеются. Думают, стеб такой. Или, как определяла Сьюзан Зонтаг, «камп» – ироничный трэш, заговор понимающих.

Однако я серьезен.

Одно из главных умений жить в нашей стране – это не просто умение понимать разницу между сущностью институтов и формальным их наименованием, но и практически применять. «Слово и дело» – до сих пор наша дихотомия (Иван Грозный явно был не без юмора).

В разницу между словом и делом, как в неприкрытую дверь, у нас несет тем сквозняком, который и составляет русскую жизнь. Начать с названия страны: «Российская Федерация». Да какая мы федерация? Вы еще скажите, что КНДР – народная и демократическая республика. Нет, мы примерно с XV века – самодержавная страна, в которой все важнейшие вопросы, связанные с жизнью «субъектов федерации», решаются самодержцем. «Субъекты федерации» – никакие не субъекты, а объекты власти, форму которой правильнее всего определить как патримониальную (вотчинную) автократию, то есть ту автократию, где власть передается по наследству, не обязательно кровному («преемник» есть как бы наследник, которого, впрочем, за плохое поведение наследства можно лишить). В России весь народ – именно что объект власти, а никакой не источник. «Источник» – это по Конституции, а Конституция в России – никакой не главный закон, а всего-навсего словарь, используя который, мы общаемся с пан-атлантическим миром. В котором конституция – это как раз закон.

Понимаете разницу?

Проблема в том, что те люди, которые начинают понимать ее столь хорошо, что умело используют, к этому моменту обычно превращаются в таких циников, что мама не горюй. А те люди, что никакой разницы не видят, являют собой источник дохода для циников.

То есть для того, чтобы народ России был действительно народом, а не симбиозом подлецов с тупицами, и было бы неплохо прикрыть дверь, из которой сквозит: ликвидировать щель между словом и делом.

Ведь «милиция» – это откуда взялось? «Милиция» задумывалась как народная дружина, охраняющая народные интересы, – то есть нечто противоположное самодержавной «полиции» (прошу прощения, что в «полицию», как в горшок с рагу, я кидаю все разом – и казаков с нагайками, разгонявшими тогдашние марши несогласных, и городовых, охранявших «белую» публику от «черной»). Генезис слова именно таков. Но сегодняшняя милиция – по сути, та же дореволюционная полиция, смысл которой исключительно в охране власти. Более того: сегодняшняя милиция выродилась даже не в дореволюционную полицию, а в оккупационных полицаев. С теми оккупированное население тоже сталкивалось в основном тогда, когда полицаи проверяли аусвайсы, отправляя всех, у кого аусвайсы не порядке (то есть потенциальных «партизан», несогласных с оккупационным режимом), в комендатуру.

Память об этом в России еще жива. Я, например, при посадке в поезд никогда не раскрываю паспорт (требование которого – норма полицейская, то бишь полицайская: при Брежневе, когда милиция еще немного была милицией, в поездах никаких документов не требовалось). И когда меня спрашивают: «А вам что, трудно паспорт открыть?» – я неизменно отвечаю: «Трудно. У меня дедушку расстреляли, потому что у него аусвайса с собой не было. Мы в нашей семье про это помним». И нужно видеть, как меняются лица проводников.

Пусть простит меня покойный дедушка – в войну он был в нацистском концлагере, бежал, потом в советском концлагере, откуда, дернув все возможные партийные ниточки, его вытащила моя бабушка.

Но этот маленький железнодорожный эксперимент показывает, как важно, чтобы слово не расходилось с делом, потому что когда слово с делом не расходится, у людей включается совесть – и, думаю, не только в поездах. То есть, поступая гадко, они начинают понимать, что поступают гадко, даже когда продолжают гадко поступать.

Да-да, я за то, чтобы милиционеры были переименованы в полицаев. А паспорта – в аусвайсы. А «духовный лидер нации» – в императора или даже (при освящении православной церковью, которую тоже неплохо было бы переименовать в ортодоксальную, придав более точную коннотацию) в царя.

Нужно без утайки обозначать, в какой стране, при каком строе мы живем – и в чем заключаются подлинные законы страны и строя.

2010

ЛУЖКОВ, БОЛЛ, СОВЕСТЬ И СТРАХ

Отставка Лужкова обозначила проблемы, далекие от политических, эстетических или финансовых. Первая – этическая: бить ли врага, когда все бьют? Вторая – эсхатологическая: есть ощущение, что мы при начале конца. Но обо всем по порядку.

В книге Филипа Болла «Критическая масса» (про социальную физику, то есть про применение аппарата естественных наук к социальным проблемам) описывается, как долгая, позиционная, окопная война приводит к становлению окопной морали. Согласно которой, например, негоже вести обстрел позиций врага без предупреждения (иначе ответит тем же) или во время праздников (иначе праздника лишатся все). Но когда начинается атака, эта мораль отпадает, и каждый боец решает заново: пленных брать или не брать? Внять просьбе смертельно раненого друга прикончить его – или ждать санитаров?

Время Лужкова было, как теперь выясняется, нашей окопной войной. Все успели обжиться. По Лужкову стреляли – но не насмерть: Ревзин в «Коммерсанте» (а я, например – в «Огоньке»). Лужков огрызался посредством «ТВЦентра», но к репрессиям не прибегал: я публиковал в «Огоньке» издевательскую статью «Сделайте нам красиво», но из эфиров «ТВЦентра» меня не выбрасывали.

У войны были правила: не называть, например, публично Лужкова и Батурина «ворами» (они обижались и обращались в суды с исками, которые неизменно выигрывали: так они обобрали и без того не богатого Лимонова, что выглядело совсем некрасиво. Право, лучше бы воровали!)

Негласный договор состоял в том, что по Лужкову позволялось вести огонь, но не позволялось посягать на его контроль над финансами. В свою очередь, то, что называлось «Лужков», не налагало лапу на кошельки (за исключением лимоновского) и горло (включая лимоновское) никого из стрелков. Взаимное непосягание. Это, кстати, оценил тот же Григорий Ревзин, вполне искренне и без иронии поблагодарив Лужкова сразу после отставки за то, что он, Ревзин, жив – ибо понимал, что живи он не под Лужковым, а под Лукашенко, могло быть иначе.

Когда же началась атака, все изменилось в секунду, и я вдруг с ужасом понял, что действительно не понимаю – прилично ли сейчас ругать Лужкова, когда его планы, его идеи, его вкус стали высмеивать абсолютно все, причем чем ближе к Лужкову стояли, тем громче стали кричать, включая Ресина, с его предложением убрать церетелиевского Петра. Так что кобзоновское анекдотичное (Кобзон – кажется, единственный из ближнего круга, кто остался верен Лужкову), обращенное к Ресину – «вы не еврей, вы Иуда», звучало вовсе не анекдотично.

Нет, правда, возможно ли громить лужковщину сейчас, когда атака пошла по всей линии фронта, и миллиардерша Батурина уже, скорей всего, стала миллионершей, – но крушат сильнее всех как раз те, кто строили, а те, кто раньше ругали, как-то переминаются в стороне?

Хорошо журналистам: те оценок не дают. А колумнистам? Свободы ведь получаешь столько, сколько не боишься взять. И если случается оттепель – бери, хватай сколько сможешь, ибо завтра выпадет снег. И если не взял сегодня, не крикнул, не разрушил стену – завтра ее возведут до небес. Что, если наступил XX съезд партии и Сталина погнали его же клевреты, – это основание или нет, чтобы молчать и выражать тирану сочувствие?

Идет атака.

У меня нет ответа.

У меня внутри тихий, постыдный страх. Он и в вас живет, прислушайтесь. Страх состоит в том, что нас действительно устраивали окопы. Страх говорит: вон, рухнул Лужков, а за ним неизбежно рухнет управление «ТВЦентром», и сольют его в какой-нибудь холдинг под началом Роднянского либо Эрнста, и новый начальник решит, что в ночном эфире ему нужны не Дибров с Губиным, а например, шоу с голыми дефффками. И я Диброва не спрашивал, но сам девок не потяну.

И хотя я работу десятки раз терял, каждый раз – как новая рана.

И этот страх в нас во всех – чтобы избавиться ото всего, что мы так ненавидим, от цинизма во власти, от гайцов в кустах, от готовности на все ради денег, от всеобщего блядства, от бесконечных откатов, взяток, подкатов (не только в ЖЖ), от всей этой самодержавной, самодовольной, ничего не читающей, всеми манипулирующей, превращающей людей в быдло системы, – мы должны отправить в отставку никаких не Лужкова, Медведева или Путина.

Поздно: отставками не вылечишь и реформами не отреформируешь.

В процессе атаки рухнуть должно будет все. Вместе с нашими машинами, квартирами, зарплатами, гонорарами, поездками за границу, ресторанами, социальными – о да! – статусами, домами, деньгами.

Ведь мы же чувствуем, что все это получено нами не как получают там, к западу от Буга, то есть по труду, – а в качестве солдатского пайка, за окопы.

И вот сидим, жалуемся, что мало дают по врагу пострелять, но пуще всего боимся, что придется перелезать через бруствер.

2010

НЕФТЬ И ЛАДАН

Национальную идею нельзя придумать: собственно, в России своей национальной идеи никогда и не было. А были доктрины: либо религиозные, либо политические. Но и те, и другие – заимствованные: то на Западе, то на Ближнем Востоке.

У меня есть знакомый – человек ловкий, циничный, наблюдательный, а потому в последнее время обрядово-православный. В пост теперь он не ест скоромного, но не отказывается от ресторана, замечая попутно, что вегетарианское, то бишь модное, обходится вдвое дороже обычного, однако же втрое дешевле диетического, на которое сажают алчущие денег доктора.

Наблюдательность я в нем и ценю, а потому иногда мы ужинаем, и он снабжает меня афоризмами вроде «в наше время стало так тяжело воровать, что можно уже это считать трудовыми доходами». Ну, в общем, он из тех милейших россиян, которые, отпив в свое время от кооперативного потока, затем припали к банковскому, а теперь слились с государственным, осуществляя переход с небрежной ловкостью гимнаста, что делает подъем переворотом.

В последнюю встречу, за неделю до рождественского поста («великая вещь! Сорок дней на руколле и спарже – четыре килограмма долой!») приятель попенял мне на высказывания про толерантность. «Лапуша, – сказал он, – ты же умный человек. А писаешь опять против ветра. Ближайшее будущее страны – за «Газпромом», но дальнейшее будущее – за православием. Я бы на твоем месте предложил ток-шоу телеканалу «Спас». Чем ты займешь людей, когда грохнутся цены на нефть, а они, поверь, грохнутся? Там будет простой выбор – либо отец Василий с крестом и «калашом», либо хачик с взрывчаткой и Курбан-Байрамом, которому что барашка прирезать, что неверного – все едино. Ибо на кой хрен Рамзану оставаться с Россией, если она ему перестанет платить? И он пойдет по пути шариата, а по пути попробует на вкус Ставрополье».

Я с циниками никогда не спорю. Я слушаю, потому что носы у них, как у Буратино – чуют то, чем едва начинает пахнуть в воздухе. Иногда научных знаний им не хватает, серьезное чтение утомляет – они, скорее, любят листать Акунина, следя за сюжетом, но посмеиваясь над фандоринскими нравственными императивами. Но нюх у них, повторяю – ого-го!

Так что я возражать не стал, но, отужинав, мучительно принялся вспоминать, у кого же я читал про баланс религий и политических доктрин, про импорт этих доктрин из Европы, и даже, помнится, сделал закладку?

А потом хлопнул по лбу: ба! Да это ж у Хантингтона! (Недавно скончавшийся Сэмюэль Хантингтон был политолог, он в 1990-х, после крушения социализма в Европе, предложил заменить парадигму «либеральный Запад – коммунистический Восток» парадигмой полицивилизационного мира. В котором действия стран определяются не идеологическим противостоянием, а цивилизационным, то есть общностью культур, и цивилизация больше не означает вестернизацию, – Россия составляла у него отдельную «православную» цивилизацию). Где ж у меня Clash of Civilizations?..

А! Вот! Читаю: «Основные политические идеологии двадцатого века включают либерализм, социализм, анархизм, корпоративизм, марксизм, коммунизм, социал-демократию, консерватизм, национализм, фашизм и христианскую демократию. Объединяет их одно: они все – порождения западной цивилизации. Ни одна другая цивилизация не породила достаточно значимую политическую идеологию. Запад, в свою очередь, никогда не порождал основной религии. Все главные мировые религии родились в не-западных цивилизациях и, в большинстве случаев, раньше, чем западная цивилизация. По мере того как мир уходит от господства Запада, сходят на нет идеологии, олицетворяющие позднюю западную цивилизацию, и на их место приходят религиозные и другие культурные формы идентификации».

То есть мой ресторанный приятель в фундаментальном смысле прав. По Хантингтону получается, что, отбросив заимствованную западную (родившуюся там, но не прижившуюся) коммунистическую идею в качестве национальной, Россия обречена на выбор между другой западной идеей – и заимствованной ближневосточной религией. И тут, конечно, в теории возможен выбор как между либерализмом и православием, так и между фашизмом и исламом.

Поскольку либеральную идею, пока есть нефть, русским выбирать не хочется, а православная идея у нас сводится к кресту, куличу да постному меню в ресторане.

Что будем делать, когда кончатся нефть и ладан, а?

2010

ПАТРИОТЫ В ЗАКОНЕ

Современный русский человек убежден в одной вещи. Если где-то в масштабах страны случается что-то плохое, то это плохое можно исправить либо посредством закона, либо школьной программы.

Допустим, если на дорогах России гибнет без малого 40 тысяч человек в год, то надо усилить ответственность за превышение скорости, за непристегнутые ремни, плюс за алкоголь в крови. И начать преподавать правила дорожного движения в школе, желательно с первого класса.

Весь жизненный опыт убеждает современного русского человека в совершенно иных вещах. Что авария случаются оттого, что дороги в России дурны и узки; и что жизнь в России ценится вообще мало; и что привычка жить на «авось», без просчета последствий, иррационально, повинуясь моменту – например, выходя на встречную полосу в повороте – вообще въелась в нашу цивилизацию. Но, зная про себя все это, человек кричит: изменить закон! Ввести урок! Как будто гаишники берут взятки оттого, что нет против взяток закона или оттого, что брать взятки их учили в школе.

С патриотическим воспитанием то же самое. Воспитывает жизнь. Жизнь показывает, что дагестанцы, азербайджанцы, осетины и так далее живут в любом русском городе тесно, близко, родственно, общиной, родом, кланом, землячеством. Если кто из них загремел в милицию – по делу или нет – община тут же собирает деньги на выкуп, то есть на взятки ментам. Русские же общиной и кланом не живут ни на родине, ни, к слову, за границей. Если менты загребают в кутузку русского паренька, родители которого бедны, ему не поможет никто. И друзья русского паренька из-за этой несправедливости изливает злобу на нерусских пареньков, потому что ментам попробуй морду набей, а чернявым паренькам можно попробовать.

Внутренне все это знают, но вслух не требуют, например, реформировать милицию по грузинскому образцу, введя запрет на госслужбу для сегодняшних ментов, – и призывают к глупостям, вроде уроков патриотизма. Чему там будут учить? Величию Родины на примере истории, где столетиями князь шел на князя, и брат резал брата, и все при этом целовали крест, и тут же за деньги комплектовали дружины из врагов-половцев? И кто будет учить? Майор-отставник, для которого патриотизм – это тоска по диктатуре?

А любовь к Родине, она, как и всякая любовь – возникает из ничего, но гаснет от обманов.

Впрочем, прибавка к майорской пенсии – это хоть какой-то от уроков патриотизма прок.

2011

НАША РАША, ИЛИ ПРИЗНАКИ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Я о признаках не в том смысле, в каком говорят о симптомах болезни. Я о том, что каждой цивилизации сопутствуют свои внешние проявления (например: монотеизм, письменность, обработка металлов; или: политеизм, пляски у костра, подсечное земледелие). Так где Россия – в Европе или в Азии?

Мы на работе недавно делились впечатлениями о Белоруссии и, рассмеявшись, сошлись на общем ощущении: Белоруссия – это Европа. А не Азия, каковой полным-полно в Москве, несмотря на кичливые стеклянные новостройки, – и каковой навалом даже в Петербурге, несмотря на его строгий, стройный вид.

То есть, с одной стороны, сегодняшний Минск – совковый город, где нет рекламы, где возле кинотеатров висит написанный плакатным пером «репертуар на месяц», где до сих пор на вывесках значатся «Ателье» и «Гастрономы», – а с другой стороны, он все же он часть Европы. Есть такое ощущение. Да, захваченный, опущенный и униженный колхозником Лукашенко, но все же западный город.