Венчание со страхом Степанова Татьяна

Глава 22

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

В воскресенье Катя занималась дома генеральной уборкой. И жадно ждала телефонного звонка. Отдраила кухню, прокрутила белье в машине. Руки делали, делали, а голова…

— Все. Не могу больше, — это, было заявлено ровно в четыре часа дня в пустой квартире (Кравченко с самого утра разбирался с накопившимися делами в офисе). — Я так больше не могу! Понятно вам?

«Вы» — Наполеон Бонапарт с маленького портрета на книжной полке — самый преданный и постоянный Катин слушатель — грустно смотрел на нее из-под своей знаменитой треуголки.

Катя отшвырнула тряпку, которой протирала пыль, и отправилась в ванную.

Спустя полчаса, освеженная и повеселевшая, она набрала номер Мещерского (тот оказался дома) и сообщила, что…

— Мы идем сегодня на вечер. Ты не забыл?

— Я? — испугался тот. — А разве мы собира…

— Ты забыл? — повысила голос Катя. — Начало в семь.

— А куда, собственно… — совсем растерялся Мещерский. Но Катя дала отбой.

К шести он примчался к ней на Фрунзенскую. Дверь ему отворил Кравченко.

— Иди, иди, старик, — напутствовал он приятеля. — Вечерок скоротаете. Катька билеты нашла, про которые позабыла давно. Вот как полезно дома-то убираться! Не куда-нибудь идете — в Зал Чайковского на поэтический вечер. Ну и скатертью Дорожка. А я у видика покемарю. Охо-хо! — Он зевнул.

Мещерский уныло поплелся в комнату.

Однако, после того как вечер в концертном зале, где старый модный поэт, раскатисто грассируя, вещал о том, что «Кар-р-р-фаген должен быть р-р-р-разрушен!», был позади и они вдвоем с Катей шагали по пустынной ночной Тверской, настроение Мещерского резко улучшилось. Он крепко сжимал Катину руку и смотрел на свою спутницу такими глазами, что казалось — прикажи она ему немедленно броситься под копыта коня Юрия Долгорукого или свергнуть с крыши магазина «Наташа» аляпистый рекламный щит, он тут же совершил бы все эти нелепости с великой радостью.

Катя чувствовала, что спутник ее взволнован, и ей было грустно оттого, что она отлично знала причину этого волнения. Они дошли до метро молча. У Госдумы Мещерский поймал частника. На Фрунзенскую ехали тоже молча.

Он проводил ее до лифта. Хотел что-то сказать и…

— Ну… ну ладно. Пока. Спокойной ночи. Я на той неделе в музее буду работать, постараюсь все разузнать.

— Хорошо. — Катя улыбнулась.

— И о патологии тоже… — он все не отпускал ее руку.

— Хорошо. Я позвоню, Сереженька, — она наклонилась и звонко чмокнула его в гладко выбритую щеку, пахнущую туалетной водой «Дакар».

Двери лифта закрылись.

В квартире грохотал телевизор. Кравченко полулежал в кресле.

— Ну, насладились? — спросил он. — Много поклонниц насчитали? А поэт по-прежнему носит платочек вокруг шеи вместо галстука? Ну, давай рассказывай: «Вол-ни-ительно, фе-ери-и-ично!»

Катя села на подлокотник его кресла.

— Хороший фильм? — спросила она устало.

— Отважная брюнетка — капитан милиции, посланная на выполнение опасного задания, неожиданно встречает свою первую любовь в лице «крестного папы» провинциальной мафии, — отрапортовал Кравченко. И добавил: — Море соплей.

Катя нажала на кнопку пульта. Кравченко обнял ее, s зарылся лицом в ее волосы.

— Девчонка звонила, — шепнул он. — Час назад. Ждет тебя завтра в восемь. Сказала — ты знаешь где.

Катя тяжко вздохнула. Завтра — понедельник. А она не любила начинать важные дела в столь невезучий день.

И действительно, понедельник подтвердил свою славу. На работе у нее минутки свободной не выпало — машинка так и стучала. Катя работала над репортажем по операции «Допинг», отбирала фотоснимки, ездила в редакцию «Криминального вестника», встречалась с ветеранами следствия, набирая материалы к грядущему юбилею этой службы.

Только к шести вечера она управилась со всем неотложным и срочным. Четверть седьмого она выскочила из главка и сломя голову кинулась в метро, торопясь на автобус до Каменска.

Еще днем она созвонилась с Ирой Гречко, тыл на всякий случай был обеспечен, однако… Кравченко еще утром лениво предложил ехать вместе, но Катя от его компании отказалась — на это имелись причины. С байкером Жуковым, если действительно Кораблина устроила эту важную встречу, ей хотелось побеседовать интимно и со всей, отпущенной ей богом серьезностью.

Она увидела их сразу, едва только вошла в школьный двор: два тонких силуэта в летних сумерках среди старых вишневых деревьев.

Светлана ждала ее на крыльце флигеля. Роман Жуков стоял внизу, у самых ступенек. Снизу он и смотрел на Кораблину. ТОЛЬКО НА КОРАБЛИНУ.

Его мотоцикл был тут же — яркий, сверкающий. С сиденьем бордового цвета, лихо приподнятым, точно кавалерийское седло, с великим множеством хромированных наворотов. На сиденье лежал черный шлем, точно рыцарский — только без плюмажа.

Жуков-старший вблизи выглядел очень-очень юным. Даже на девятнадцать свои не тянул. Кожа его, загорелая, покрытая пылью, была еще по-детски гладкой — ни намека на растительность. Фигура угловатая, хрупкая. Глаза… Их затеняло что-то. Катя не находила слов, чтобы описать это. Жажда? Надежда?

Однако все это предназначалось только Кораблиной. Когда Жуков переводил взор на Катю, она не чувствовала ничего, кроме его полнейшего равнодушия.

Странная штука первая любовь. Особенно если наблюдаешь ее со стороны. Нигде не ощущаешь себя настолько лишним, как в компании влюбленных, что стыдятся при тебе говорить друг с другом.

Но Катя, как бы ни было ей неприятно такое пренебрежение, решила не обращать на него внимания.

— Я Екатерина Петровская, добрый вечер, — представилась она с достоинством.

— Знаю. У меня твой телефон валяется где-то, — отозвался Жуков.

— Кеша передал?

— Он.

Катя не стала допытываться, отчего старший Жуков не позвонил ей. К чему?

— Ну, зачем я тебе? — спросил он. — Ты из ментовки?

— Я из милиции. Я журналист. А нужен ты мне, чтобы познакомить меня с этим вашим предводителем. С Акелой.

Жуков усмехнулся, стер кожаной перчаткой-митенкой пыль со щеки.

— Кто-то слишком многого хочет. Прикинь.

— Роман, — тихо позвала Кораблина.

— Что? — он поднял голову. — Ничего.

— Когда ты видел Стасика в последний раз? — сурово спросила Катя.

— Утром. Ну… тогда… В общем, утром, за день до того, как…

— Он у вас жил?

— Жил. Кешка тебе сказал ведь.

— А почему ты вот ей, — Катя кивнула на учительницу, — не сказал, что Стасика выгнали из дома? Ты же знал.

Жуков молчал.

«Сукин ты сын, — думала Катя злобно. — Мальчишка. Свой интерес имел, поэтому молчал. Чтобы он тебе тут не мешал клинья подбивать».

— Почему Стасик от вас ушел? — продолжала она допрос.

— Я не знаю.

— Был кто-то, кроме тебя, в вашей квартире?

— Нет. — Однако ответ прозвучал как-то по-иному, чем прежние.

— Но ведь там что-то произошло! Почему Стасик так вдруг ушел? Почему болтался ночью по улицам, но не вернулся? Почему?

— Я не знаю. Может, с Кешкой они не поладили? Мальки ж, много им надо, чтоб поцапаться?

— Роман, я тебя вот при ней, при Светлане, спрашиваю еще раз.

— Да не знаю я! — Он с вызовом смотрел на Катю. — Меня ж там не было! Если бы я знал, то… — Он стукнул кулаком по перилам крыльца. — Ну что ты пристала ко мне?

Кораблина отвернулась, прислонилась к стене. Коса ее расплелась. Пышные волосы укрыли ее плечи словно шалью.

— Раз не знаешь, тогда ты познакомишь меня с Акелой, — нелогично, но безапелляционно заявила Катя.

— Нет. Я не могу.

— Нет, ты познакомишь!

— Да он с тобой говорить-то не станет!

— Станет. Это не твоя забота. Ты просто привезешь меня туда, где соберется ваша стая.

Жуков покачал головой. Катя шагнула к нему, с силой развернула его к себе.

— Ты, мотоциклист чертов, — прошипела она. — Ты что, не понимаешь? РЕБЕНОК УБИТ. Зверски. Тот ребенок, которого вот она, твоя Светка, на которую ты смотришь, словно пес голодный, любила. Из-за которого она виноватой всю жизнь себя будет чувствовать, хотя и не виновата ни в чем! Стасик убит. Его двадцать девять раз ударили ножом. Двадцать девять — ребенка одиннадцати лет, такого же, как твой Кешка! На нем места живого не осталось! А тот, кто это сотворил, — на свободе. Ходит по этому городу. Он может повторить все ЭТО хоть сегодня ночью с любым, как ты выражаешься, мальком. А я… я ведь не прошу тебя поймать его — я знаю, что ты, трус несчастный, скажешь: ментам не помогаю, я тебя прощу всего лишь отвезти меня туда, где собирается эта ваша дурацкая стая, которой бредил Стасик!

Жуков выдрался из ее рук.

— Я не трус! — крикнул он. — Я… Если б я только знал… догадывался, я бы сам… Света! Света!

Но Кораблина уже закрывала за собой дверь, покидая их.

— Дурак! — Кате хотелось отхлестать его по щекам, отлупить. Трясти так, чтоб зазвенели все эти идиотские заклепки, «молнии» и бляхи на его куртке. — Дурак, мальчишка! Она же любит тебя, а ты ради нее не хочешь даже…

— Но он не будет с тобой говорить! Акела — не я.

— Это не твое дело. Повторяю: ты меня туда привезешь. И все.

Он молчал. Глядел на темные окна жилища Кораблиной.

— Ну? — Катя не отпускала его.

— Ладно. — Он выдохнул, словно собираясь прыгать в воду. — Черт с тобой.

— Когда?

— В среду — полнолуние.

— И что?

— Приезжай сюда к одиннадцати. Одна, без этих ваших дегенератов в масках с дубинками. Я отвезу тебя к нему… к нам.

Катя разжала пальцы.

— У вашего Акелы есть нормальное имя? — спросила она с усмешкой. — Тебя вот тоже Чилем звать как-то не очень.

— Иван.

— А фамилия?

Жуков отвернулся.

— Я приеду в среду в одиннадцать вечера одна, — пообещала Катя. Помедлила, а затем зашагала к остановке через этот темный, душный дворянский вишневый сад.

Пройдя немного, остановилась.

Жуков все стоял у школьного крыльца. Шлем его, черный, без рыцарского плюмажа, скатился с мотоцикла и валялся в траве.

— Что же ты? — крикнула Катя. — Иди к ней. Она же ждет. Иди! — И добавила шепотом: — Щенок бесхвостый.

Глава 23

ЗАГАДКА ЖЕНЩИНЫ

Было семь часов знойного вечера на Яузской набережной, когда в квартиру Мещерского, проигнорировав звонок, кто-то громко и требовательно постучал. Открыв дверь, Сергей узрел на пороге Вадима Кравченко. Тот отодвинул хозяина с порога, прошел в «географическую» комнату, сел на диван и, достав из кармана джинсов сигареты и зажигалку, закурил.

— Сегодня я ночую у тебя, старик, — сообщил он невозмутимо.

Мещерский тоже сел на диван.

— Снова поссорились? — спросил он. Кравченко отрицательно покачал головой.

— А что тогда случилось?

— Ничего. Она сказала: «Иди куда-нибудь, сегодня ты мне мешаешь».

— Катя собирается работать? Она же говорила, что не начнет новую книгу, пока…

Мещерский умолк. Кравченко скрестил руки на груди и медленно вытянулся на диване. Сигарета прилипла к его нижней губе.

— Ничего, что я к тебе? Домой не хочу, — сказал он тихо.

Мещерский кивнул.

— И что вы друг с другом делаете? Зачем?

— Свобода, равенство, независимость, творчество, — перечислил Кравченко и усмехнулся, — еще чувство юмора и невмешательство.

— Во что?

— Во все, когда это касается работы.

— Ты сам виноват в этом, Вадя. Ты начал это первый.

— Знаю, — Кравченко выпустил дым колечками, — кажется, я снова начинаю курить.

— Она же в шутку так сказала. Я уверен. — Мещерский вздохнул.

— Конечно, в шутку.

— А ты? Чего же ты? Зачем ты вот так?

— Она пошутила: «Ты мне мешаешь», — сказала она ангельским своим голоском. — Кравченко словно дирижировал сигаретой. — «Иди куда хочешь». А я… я просто правильно понимаю подобные шутки. Чувство юмора… Но скажи мне лучше вот что: почему это чаинки, взятые из одного пакета, ведут себя по-разному? Одни тонут сразу, а другие долго плавают? Я за завтраком вчера заметил в чашке.

— Глупец ты. Ох, какой же ты глупец! Как собака на сене — ни себе, ни другим.

— А ты попытайся.

— Дурак. — Щеки Мещерского вспыхнули. — Еще слово — в морду получишь.

— Вульгарно выражаетесь, князь Мещерский. Очень вам не идет.

— Да пошел ты!

— И ты туда же, — Кравченко перевернулся на живот. На широкой спине его, обтянутой серой футболкой, перекатывались мускулы. Рука с сигаретой безвольно свесилась вниз. — Ну и куда же я пойду?

— Что у вас там с Катей произошло?

— Ничего ровным счетом. Она ездила в Каменск к той девчонке. Вчера торчала весь день на работе. Потом пришла. Ну, все как обычно: ты ее знаешь — очень мило, очень радушно и дружно. Потом я… ну, в общем, что я — это не главное. Она же просто была в этот миг где-то не здесь, не со мной. Сидела, как болванчик китайский над томиком сказок дурацких, и все повторяла фразу из «Маугли»: «Было семь часов вечера в Сионийских горах, когда Отец Волк…» А глаза… Ну, знаешь это ее состояние. В упор она нас всех не видит, когда это находит на нее. Потом вот пошутила со мной… так. Ну а я не стал ей докучать.

— А где же ты целую ночь болтался?

— Нигде. Сел в машину и поехал.

— А днем?

— В офисе. Дела, брат, делишки…

— И не звонил ей? — допытывался Мещерский. Кравченко снова выпустил дым колечками.

— Странные вы люди, Вадя.

— Я — один.

— Нет, вы оба! — Мещерский тряхнул приятеля за плечо. — А я круглый болван, потому что служу громоотводом между вами. Она же… Катя… Ей же помощь нужна! Она сама только позавчера говорила: хочу, чтобы мы все вместе…

— Раскрывали убийства, — передразнил Кравченко. — Все раскрывали, раскрывали.

— Ничего смешного. Она же чувствует, как вы отдаляетесь друг от друга. Она хочет этому помешать. Но по-иному она не может. Ты сам виноват в этом. Эти ваши отношения — твое детище. Когда она чувствует, что ты не отзываешься, она просто замыкается.

— Она могла бы попросить меня.

— Да не будет она тебя просить! — взорвался Мещерский. — Пора б тебе уж знать ее характер. Она ни о чем таком тебя просить не будет, потому что ты сам…

— Я себя уже не переделаю, Серега.

— А она себя — тем более.

Кравченко оперся на руку и приподнялся.

— Ну было б все дело в мужике, — молвил он горько, — я бы понял. А так…

Мещерский только махнул рукой. Потом спросил:

— Она дома сейчас?

— Вчера сказала, что снова поедет сегодня в Каменск. Дома, наверное, уже.

— А зачем она туда опять собралась? Кравченко пожал плечами.

— После таких шуток как-то нетактично мне было, старик, интересоваться.

— Ты что, даже не спросил ее? — Мещерский сдернул со столика телефон-трубку и швырнул приятелю. — На, позвони ей. — Но, увидев, что тот не собирается этого делать, повысил голос, что бывало с ним довольно редко: — Я сказал: позвони ей.

Кравченко нехотя набрал номер Катиной квартиры, телефон молчал.

Молчал он и в девять, и в двенадцать, и в час, и в половину второго ночи.

В третьем часу утра приятели спустились во двор и сели в кравченковскую «семерку». У самых ее дверей Мещерский, ежившийся от холода, наткнулся на трупик голубя — недоеденную добычу кошки.

— Смерть производит гораздо более тяжкое впечатление летом, чем в другое время года, — сказал он, прикрывая останки птицы сломанной с куста веткой. — Яркое солнце, буйство природы и холод могилы, и мрак — несовместимы.

Кравченко завел мотор. По пути в Каменск они молчали. Князь видел в переднем зеркальце лицо своего друга: оно словно застыло. В уголке губ Вадима торчала давно потухшая сигарета.

Глава 24

ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ НОМЕР ОДИН

Дни, прошедшие с момента памятного общения с Константином Юзбашевым, оказались для Колосова весьма непростыми. Сложившаяся ситуация требовала принятия ясного решения. Следователь Спасской прокуратуры, ведущий дело Калязиной, склонялся к более мягкому варианту развития событий, явно оттягивая срок привлечения этолога к уголовной ответственности за умышленное убийство. Следователь вполне справедливо требовал веских доказательств, улик неопровержимых и бесспорных. В противном случае прокуратура только пожимала плечами и устало возвращалась к грудам уголовных дел.

Прошли сутки, миновали вторые, третьи. О Юзбашеве не сообщалось ничего нового. Наружное наблюдение докладывало, что объект целыми днями не покидает территорию шапито. Никита терпеливо выжидал, в глубине души отчаянно скучая, как вдруг одно происшествие, случившееся утром в среду, внесло некоторое разнообразие и азарт в атмосферу этой малость затянувшейся охоты за призраком.

Никита сидел у себя в кабинете. Просматривал взятые на проверку у молодых сотрудников оперативно-розыскные дела.

В кабинет, подобно тайфуну, ворвался Коваленко.

— Взяли! — возвестил он с порога. — Геронтофила взяли! Попытка нападения на старуху и — в четвертый раз обломилось!

— Где? — Никита, хотя сердце его и прыгало в груди, вложил в вопрос всю свою выдержку.

— На Красной Даче.

Красная Дача, поселочек, расположенный в двадцати километрах от Клина, славился фабрикой, где производили эмалированную посуду. Опергруппа выехала туда немедленно. И на этот раз пути вели сыщиков в сторону, противоположную Новоспасской зообазе.

Подробности происшествия, сообщенные Колосову начальником местной милиции по телефону, отличались краткостью: накануне ночью на гражданку Тихонову Варвару Филимоновну семидесяти пяти лет, работавшую ночным сторожем упаковочного цеха фабрики, было совершено нападение неизвестного в маске.

Зажав старушке рот, тот поволок ее к складским помещениям, где, как деликатно выразился начальник милиции, «попытался лишить ее одежды и предметов интимного туалета и вступить в половые отношения». Тихонова подняла крик. На ее счастье, мимо складов проходили двое подгулявших рабочих. Нападавший бросил жертву и, как был в не застегнутых штанах, кинулся наутек. Парни догнали его, намяли бока, скрутили, затем позвонили с проходной фабрики в милицию.

Сняв с пойманного маску, оказавшуюся шерстяным чулком с прорезями для глаз, они, к великому своему удивлению, узнали в нападавшем фабричного технолога Илью Киселева.

— Сколько ему лет? — осведомился Никита.

— Тридцать семь, — ответил начальник милиции. — Женат. Уважаемый интеллигентный человек. И вот поди ж ты! Жена — красивая баба, в коммерческой точке работает. А он надо же — на мощи польстился.

На всем пути на Красную Дачу словечко геронтофилия не давало сыщикам покоя. Происшествие обсуждали все: некоторым уже казалось, что с поимкой технолога-извращенца ставится точка в деле «убийцы старушек», другие, более осторожные, только хмурились и предостерегали от забегания вперед событий.

— Геронтофилия — редчайшее извращение, — возражал оппонентам Коваленко. — По теории вероятностей не получится, чтобы у нас в области в одно время действовали сразу два таких вот чертушки. Да наверняка это он!

Колосов слушал всех молча. Сидел на заднем сиденье дежурной «Волги», курил, стряхивал пепел за опущенное стекло. Мимо мелькали поля, леса, деревеньки и снова поля — заброшенные, заросшие травой и желтенькими цветами, названия которых он не знал. На душе начальника отдела убийств скребли кошки. Несомненно было только одно: геронтофилия действительно очень редкое извращение.

Криминальная история знала всего только двух чистых геронтофилов-убийц. Одного поймали, второго, увы, нет.

Колосов вспоминал, как сразу же после второго убийства, когда погибла старая художница в Брянцеве, он ездил за консультацией к коллегам в ГУУР. Просмотрел там данные программы-справочника по известным серийным убийцам, отметив необходимые аналоги: дело Кулика и дело Бостонского душителя.

Эти столь непохожие маньяки, орудовавшие в разное время и в разных странах, выбирали одни и те же жертвы — пожилых людей.

Дело Василия Кулика — иркутского доктора, работавшего на «Скорой», Никита отлично помнил. Когда его взяли, он учился в «Вышке» на последнем курсе. Некоторые курсанты, проходившие практику в Сибири, были включены в поисковые группы. Они много чего рассказывали тогда.

Удивительно, но объяснить свое маниакальное влечение к старухам Кулик (а он был первоклассный врач) так и не смог. Правда, в откровения с сыщиками и психиатрами он не пускался: виртуозно разыгрывал буйное помешательство со всеми тонкостями, почерпнутыми из справочников по судебной психиатрии. Ясности с ним так и не добились.

А вот дело другого, чистого геронтофила-убийцы вообще закончилось провалом. Он вошел в историю под именем Бостонского душителя, действовавшего в начале шестидесятых в США. Жертвами семи его убийств стали пожилые одинокие дамы, которых он задушил кого пояском от халата, кого чулками, а кого полотенцем.

И вот, размышлял Никита, в тихом подмосковном поселочке двое гуляк с ходу поймали классического геронтофила — это ли не ирония судьбы, не слепое везение, когда удача приходит совсем не к тем, кто в ней так нуждается?

Задержанный Киселев находился в одиночной камере местного ИВС. Колосов решил переговорить с ним наедине.

Железная дверь за его спиной с лязгом захлопнулась, и он оказался в узкой каморке, с крошечным зарешеченным окном под потолком, забранной сеткой тусклой «лампочкой Ильича», окрашенными зеленой липкой краской стенами и ледяным бетонным полом.

Киселев стоял у стены, сгорбившись, опустив руки. Лицо его в сумраке камеры было плохо различимо. Никита подошел почти вплотную и увидел, как по этим пепельным, успевшим уже покрыться сизой щетиной щекам катятся слезы — одна за другой. И мокрый след их точно борозда, проложенная от глаз к безвольному дрожащему подбородку.

— Садись, — сказал Никита. — Поговорим. Киселев полусел-полуупал на краешек привинченного к стене стула.