Венчание со страхом Степанова Татьяна

Глава 27

ОТКРЫТАЯ КЛЕТКА

Новый день для Колосова начался с весьма плодотворного совещания — с самим собой. Он явился на работу рано и целый час до оперативки провел, запершись в кабинете. После того как «шеф» всех отпустил, он снова вернулся в свое убежище и снова заперся. Развалился в кресле, закурил сигарету. Затем медленно размотал бинт на правой руке. Язвочки сменились розовыми шрамами: точно кошка цапнула. Что ж, сойдет и так: шрамы — украшение мужчины.

Зазвонил белый телефон — прямая связь с районами. Объявился Коваленко, но ничем не порадовал. На Красной Даче не произошло ничего нового. Киселев охотно и подробно признавался на допросах в прокуратуре в нападении на сторожиху и припомнил еще одну аналогичную попытку с дояркой местного совхоза, не увенчавшуюся, по его словам, успехом. Но больше ничего не выдал.

— Я в лоб про те убийства, как ты и велел, не стал спрашивать, — докладывал Коваленко. — Начал у него на работе выяснять по тем дням, есть ли алиби. На день убийства Калязиной он был в отгуле, а значит, ни подтвердить, ни опровергнуть фабричные не могут, остается жена — а она не свидетель. А вот на брянцевское происшествие алиби есть. Двадцать восьмого мая их главный инженер свадьбу играл. Все начальство допоздна у него гуляло. Киселева под шарами уже утром домой привезли. Вряд ли он сумел бы успеть на электричку и к восьми быть уже за сорок километров в поселке художников. Так что, Никита, два против одного, плюс его задержание с поличным. С камерой все нормально, я лично все устроил. Но пока молчит. Вот такие дела у нас. Я тут до выходных поработаю с ним. Посмотрим, авось что и прояснится.

Никита повесил трубку. Авось… Итак, по убийствам набирается весьма занятная компания подозреваемых: Киселев, Юзбашев, шимпанзе — мать его так… Он усмехнулся. Господи, что за жизнь пошла! И эти, макаки, туда же. Подумал и связался с Бюро судебно-медицинских экспертиз, где проводились повторные комплексные исследования Останков убитых женщин. Патологоанатом любезно согласился зачитать ему выдержки из заключения. Никита быстро конспектировал: в случае с убитой станционной рабочей — никакой ясности: «Обширные повреждения черепа, раздробление костей, давность происшедшего не позволяют сделать категорический вывод об извлечении или не извлечении мозгового вещества», — читал эксперт.

А вот в случае с художницей «извлечение» вроде подтверждалось, но с оговорками «возможно», «предположительно».

— С официальными данными сможете познакомиться на той неделе в прокуратуре, — заверил эксперт на прощание. — Мы завтра направляем заключение следователю.

Итак, и тут тоже все было два к одному. Никита сделал пометки в блокноте. Мозг действительно извлекали не впервые. Но для чего? Если это совершил человек — ненормальный, псих, геронтофил, куда он девал все это? Где хранил? Как транспортировал с места происшествия? И, наконец, куда употреблял? Вообще, зачем ему это? Фетиш? Ну положим, такие любят хранить трофеи. Головкин вон кожу солил, Джумгалиев внутренности замораживал. Никита чувствовал подступающую тошноту. А если это не человек… Все бунтовало в нем: ну, не может быть такого, не может. Но вдруг вспомнился Чарли с вымазанной кровью мордой. Обезьяна, снова эта чертова обезьяна! Неожиданно его словно пронизало током. В памяти всплыло лицо Юзбашева, одна его фраза, сказанная во время допроса, на которую он тогда не обратил внимания, одно его упоминание о…

Никита вскочил, едва не опрокинув пепельницу со стола. Потом снова сел. Этолог далеко, в Спасском ИВС. Он достал записную книжку, отыскал телефон института.

А что, собственно, в нем проку, в телефоне-то? Ольгина тоже нет в Москве, там он, на базе. Но все же набрал номер из какого-то упрямства перед невезением.

— Алло, вас слушают, — голос на том конце провода звучал властно и приветливо — хорошо поставленный низкий женский голос.

Колосов попросил к телефону Ольгина.

— Простите, а кто говорит? Он представился.

— Очень приятно. Исполняющая обязанности директора института Балашова Нинель Григорьевна. Вы расследуете убийство Серафимы Павловны?

Колосов уточнил, что расследует убийства прокуратура, а он занимается розыском преступника.

— Это все равно. И когда же вы отыщете этого негодяя?

Никита заверил, что как только, так сразу.

— Это ограбление и убийство, молодой человек, — лишнее подтверждение тому, в какую пропасть беззакония и безобразия скатилась наша несчастная страна после известных событий, — отчеканила Балашова. — При советской власти у старых людей не отнимали их трудовую копейку. Да! И милиция работала тогда на совесть. Я знаю, мой муж был знаком со многими руководителями тогдашнего вашего министерства. Подождите у телефона, Александр Николаевич сейчас подойдет.

Никита, не веря еще своей удаче, прождал довольно долго.

— Алло, Никита Михайлович? Ну что? Есть новости? — Ольгин дышал в трубку, видимо, запыхался, поднимаясь по лестнице.

— Так точно. Змей ваших нашли.

— Да ну?

— Вчера утром повезли к вам на базу.

— Мать честная! А я как раз вчера утром в Москву вернулся. У нас тут делегация из Дюссельдорфа приехала. Всех нашли?

— Всех.

— И кто же ворюга?

— Юзбашев.

Ольгин присвистнул:

— М-да-а, пригрели, что называется… Кто бы мог подумать… И что ему теперь будет?

— Он арестован по обвинению в краже. Следствие идет, впереди, естественно, суд.

— Понятно. Эх ты…

— Александр Николаевич, я вот о чем вас хотел спросить. — Никита сделал паузу, отметив, что Ольгин на том конце тоже как будто замер. — В тот раз вы мне весьма прозрачно намекнули, что Юзбашев был на базе. А как вы догадались? Это просто ваше предположение было или…

— Вы же сами мне про Хамфри рассказывали, Никита Михайлович.

— Говорил… и что?

— Ну, вы упоминали о запачканных грязью его лапах при том, что пол в клетке был чистым.

Никита затаил дыхание, считая удары сердца.

— А это могло произойти только в одном случае, когда…

— Спасибо, я понял! — Колосов едва не швырнул трубку, но сдержал свой порыв. — Большое вам спасибо! Вы когда на базу вернетесь?

— Сегодня к вечеру, раз такие у нас там события. Это вам спасибо. Еще бы ситуация с бабой Симой прояснилась.

Его следующее «спасибо» адресовалось уже пустоте. Никита ринулся на улицу. В коридоре столкнулся со Славянкиным, шедшим с какими-то бумагами.

— Никита Михайлович, мне тут срочно…

— Борисов подпишет! Я в район. Звоните в Спасск, если что. Может, задержусь там до завтра.

Славянкин с удивлением глядел ему вслед: начальник отдела убийств никогда не выглядел таким взволнованным и окрыленным.

* * *

В следственный кабинет Спасского изолятора, где Колосов встретился с Юзбашевым, заглядывало солнце — золотило прутья стальной решетки на окне, пыль на столе, высвечивало оспины облупившейся краски на привинченных к полу ножках стульев.

Юзбашев был небрит, подавлен и бледен. Сутки, миновавшие после задержания, отпечатались на всем его облике. Было видно, что этолог страдает.

— Я попросил следователя сообщить Зое, где я, — молвил он с дрожью в голосе. — Пусть передаст мне кое-что из вещей: тапочки, щетку, зубную пасту. Здесь так ужасно, так грязно. Неужели обязательно меня здесь держать? Я не сбегу, клянусь! Поговорите со следователем… может, можно как-нибудь… Здесь… О, я не вынесу этих условий!

— Хорошо, я поговорю, но решать будет он. А сейчас я бы хотел вернуться к событиям того самого утра, Константин Русланович, — сухо сказал Колосов. — Речь пойдет не о краже, а об убийстве. Так вы утверждаете, что в то утро, как только вы простились с гражданкой Ивановой и вышли за ворота базы, вы сразу побежали вдоль забора к дыре?

— Совершенно верно. Я, Никита Михайлович, Калязину не преследовал, я ее даже не видел, — Юзбашев истово глядел на Колосова, хрустел пальцами от волнения. — Она, наверное, к тому времени уже в лес углубилась.

— А после того, как вы сделали с ключа слепок, вы…

— Я снова побежал к пролому.

— Мимо обезьянника?

— Да.

Никита встал и отошел к окну.

— Вы открывали клетку Хамфри? — спросил он тихо.

— Открывал.

— Зачем?

Юзбашев неожиданно умолк.

— Зачем?!

— Вы все равно не поймете.

— Зачем вы это сделали? Вас же могли увидеть. Зачем?!

— Он — мой друг.

— Что? — Никита даже растерялся.

— Видите — не понимаете, — Юзбашев печально улыбнулся. — Хамфри мой друг. Мы с ним не виделись сто лет.

Никита облокотился о стену. Он наблюдал за этологом.

— Эта обезьяна агрессивна и опасна, я сам в этом убедился, — сказал он хрипло.

— Это мой друг, — повторил Юзбашев. — Все два года, что я работал на базе, Хамфри был единственной моей отдушиной. Он мудрый и добрый. Он жил с людьми с самого рождения. Он учился у них, он хотел их любить. А люди посадили его в клетку, сделали из него средство для удовлетворения своего преступного любопытства, превратили его в подопытную свинку, мучили его. А он… Хамфри неоценимо помог моим исследованиям самим своим существованием. Благодаря ему, Никита Михайлович, я понял, как ведут себя порой они, наши меньшие братья, и мы, боги, властители этого мира. И сравнение было не в нашу пользу. Он привязался ко мне потому, что я пытался оградить его от всех этих… в общем, потому, что я относился к нему так, как и надо относиться к другу, брату. А они, эти мои коллеги, — Юзбашев злобно сверкнул глазам и. — Эх, зеленые в нашей стране спят, вот что! Иначе они давно бы вывели всю эту лавочку, где кое-кто вообразил себя доктором Моро, на чистую воду!

— Зачем вы открыли клетку, черт вас возьми?! — Колосов уже терял терпение.

— А вы бы разве не захотели сделать приятное своему другу?

— Он… обезьяна оказалась на свободе?

— Да. Там есть кусты сирени. Мы спрятались там. Хамфри был доволен.

— Доволен?! Ах, доволен. Где он перемазался в грязи?

— Помнится, под кустами было довольно сыро. Земля раскисла, дождь ведь прошел, — равнодушно ответил Юзбашев. — Наверное, там он и испачкался.

Никита стиснул зубы.

— Я не верю вам, — прошипел он. — Ни единому твоему слову не верю. Не верю в то, что человек, собирающийся обворовать тех, с кем он работал и делил хлеб в течение двух лет, бросает все и, рискуя быть замеченным, сентиментально оказывает внимание знакомому шимпанзе.

— Я же говорил — не поймете. Но все было именно так. Я не мог уйти оттуда, не повидав его, потому что знал: это в последний раз. Больше я на базу не вернусь.

— А как же Зоя?

— С ней я спал. Это — больше, чем дружба. А если хотите — меньше.

— Ну а вещички в камеру ты ей поручаешь носить! — взорвался Никита. — Ей! Принесите мне щетку, тапочки… А эта чертова обезьяна… Да знаете… знаешь, что ты наделал?! Если правда, что ты сказал, знаешь, что ты натворил? Ты и раньше выпускал его, так?! Ну, говори же! Я сам убедился — ты любитель открывать клетки: с тигром-то прошлой ночью… Ты, ах ты…

— Не кричите на меня! И не смей мне тыкать!

— Открыватель клеток… Ах ты освободитель, Сетон-Томпсон, Дарвин хренов! Да ты кто такой, кто тебе право дал выпускать эту тварь?! Правильно тебя вышвырнули оттуда! Что наделал, а?

— Да что я наделал-то? — Юзбашев с недоумением воззрился на Колосова.

— Вы открыли клетку, вы выпустили обезьяну. Вы делали это всякий раз, как появлялись на базе. Не отрицайте — все равно не поверю!

— Ну и что? Что в этом такого?

— Как что?! А убитые женщины? А размозженные черепа?! А мозги?!

Юзбашев побледнел. Он начинал понимать, смутно, но начал!

— Нет, что вы… я же закрыл ее. Закрыл.

— Что?

— Я закрыл клетку. Сам, лично, клянусь! Мы посидели под кустами, затем я отвел Хамфри обратно. Он не противился, он понимает — я не могу иначе. Он всегда мне подчинялся.

Никита беспомощно оглянулся: стены кабинета, дверь, окно зарешеченное — да что же это, в самом деле?! Что это? Бред? Наваждение? Или он смеется надо мной?!

— Вы закрыли клетку? — рявкнул он.

— Клянусь.

— И заперли?

— На засов. Обезьяны не могут его отодвинуть, он так специально сконструирован, что…

— И шимпанзе был там с вымазанными грязью лапами?

— Да… ну, я не помню точно про его конечности. Мы попрощались, я угостил его яблоком, специально для него захватил. И побежал к пролому, выбрался на шоссе. Я же рассказывал! Никита… Никита Михайлович, что с вами?

— Ничего, — Колосов плюхнулся на стул. — А как же Калязина?

— Но я клянусь, я… — Юзбашев впился в него взглядом. — Вы что… вы подумали… это Хамфри… он ее убил?

Колосов кивнул. Юзбашев ошарашенно глядел ему в глаза.

— Не-ет… да вы что… Не-ет! Это какой-то сон дурной, низкопробная фантастика. Да как вам только в голову такое могло прийти? Хамфри убил бабу Симу! Он же… Это же чушь собачья!

— Вы же клетку открыли, Константин Русланович.

— Но я ее запер потом! Он не мог оттуда выбраться, и даже если бы выбрался… Но он сидел в клетке! Да мы и общались-то минут десять всего. Вот что, выкиньте все это насчет Хамфри из головы! Животные — это божьи создания, запомните. Они чище, умнее, милосерднее и благороднее нас. Они не убивают, убивает человек, Никита Михайлович. Человек! Что вы там про какие-то мозги упоминали?

Никита скривился, но промолчал. В камере повисла гнетущая тишина.

— Значит, Константин Русланович, убивает человек. В убийстве Калязиной, по-вашему, человека винить надо?

— Это ясно как день, — твердо сказал Юзбашев. — Подозревать в этом Хамфри — это, простите, — курам на смех.

— Курам? — медленно повторил Никита, — Ну-ну. Значит, клеточку вы закрыли?

— Закрыл и запер.

— Тогда, гражданин Юзбашев, светило отечественной этологии, укротитель вы наш отважный, обвинение в убийстве уж позвольте вам предъявить!

— Мне? Но я же объяснил, что я даже не видел…

— А кто это подтвердит? Кто убедит меня в том, что это не брехня? Кто?

Юзбашев опустил голову.

— Вот вы поучаете меня, — продолжал Колосов, — обезьяна ни при чем, ищите человека — шерше, мол, ля фам. А что его искать-то? Вот вы — классический подозреваемый. Косвенные улики вашей виновности налицо, а надо — и прямые добудем.

— Я не убивал Калягину! Я требую суда! Это произвол! Вы… вы тупой, малообразованный и примитивный! Вы не соображаете ни черта! Хамфри он подозревает, меня! А я… я отказываюсь с вами говорить. Ясно? Пусть придут присяжные!

Никита смотрел на него, потом отвернулся.

— До суда далеко. И присяжным вы не интересны. А у меня дело об убийстве нераскрытое, такое дело… И я хочу его раскрыть. Лично я. А посему беседовать вам со мной придется. И вы скажете мне все, что я захочу узнать. Я вас не пугаю, не меняйтесь в лице, это так, к сведению, — Колосов прошелся по кабинету, — ну ладно. Погорячились, покричали — и баста. Ну, в прямые убийцы я вас покуда не записываю, но подозреваю крепко. Хотя не только вас одного.

— А кого еще? — буркнул Юзбашев.

— Чем все-таки на этой базе занимаются? — вопросом на вопрос ответил Никита.

Юзбашев, немного поколебавшись, нехотя процедил:

— Проводится завершающая стадия программы «Рубеж человека» или как там это точно — не помню название. Это официально. Под это и деньги дают. Инициатор программы учитель Ольгина профессор Горев. Он сейчас в Штатах в Мичиганском университете. Связан с фондом Мелвилла и О'Хара. Деньги поступают оттуда. Эти исследования весьма интересны, только…

— Что только?

— Ольгину они нужны как собаке пятая нога. «Рубежу» уделяется процентов десять времени и сил — так, чтобы отчеты в Штаты посылать и деньги доить. Остальное время Ольгин и Званцев на себя расходуют.

— Как это на себя?

— На собственную программу.

— А в чем она заключается?

— Изучение высшей нервной деятельности приматов и патологии их поведения. Конкретно — опыты с памятью.

— Ну и что? Почему вы говорили, что там — ад? Что там происходит? — допытывался Никита.

Юзбашев устало закрыл глаза.

— А это надо видеть. Вы как-нибудь поприсутствуйте на их экспериментах. Посмотрите на животных. Сами поймете. А впрочем, — он безнадежно махнул рукой, — может, и не поймете. Другим вот до сих пор это до лампочки.

— Другим — это Ивановой? Зое?

Юзбашев смотрел в пол.

— Вы вот в прошлый раз беспокоились, что с ней что-то там случиться может. Так от кого опасность-то исходит? Раз не or обезьян, так от кого?

Юзбашев молчал.

— А что вы о лаборанте мне прошлый раз говорили? — спросил Колосов, так и не дождавшись ответа этолога. — О Евгении… как там его?

— О Суворове? Он псих.

— Псих?

— Шизофреник. Почему, думаете, его никуда не берут-то? Потому что — сдвиг по фазе, — Юзбашев постучал по виску смуглым пальцем. — А Ольгин его пригрел. И тут не упустит своего. Как же, еще одна малоизученная патология поведения. Что будет, если их совместить?

— Кого совместить?

— Психа и обезьян подопытных. Это Ольгина идея. А Званцев только ею пользуется. Мастерски, надо сказать. Материал для наблюдений, конечно, богатейший, на сто диссертаций хватит. Но… меня-то там нет! — этолог вздохнул, словно сожалея.

Никита смотрел на него с каким-то тайным чувством : из подозрения, недоверия, негодования и недоумения — он явно это теперь ощущал — выкристаллизовывался голый первобытный страх, содрогание перед чем-то неизвестным, но грозным: распластанное в грязи старческие тело… витрина в музее с разбитыми черепами ископаемых существ…

— А что вам Калягина про лаборанта конкретно говорила? На что жаловалась? — спросил он хрипло.

— Он к ней приставал.