Венчание со страхом Степанова Татьяна
— Нет! Слышишь ты — нет!! Никогда! Этого не было! Ну как ты можешь меня сравнивать с… Я не видел его, как тебе еще объяснить?! Ну как?! — Жуков почти рыдал в голос.
— Он был около твоего дома. Его видели. В то самое утро, — Акела наклонился над поверженным парнем. Его лицо заслонило от Жукова луну, плывущую по вечернему небу. — Ребята это выяснили железно. Вот они, спроси их сам. К кому же он приезжал тогда, а?
— Ну я не знаю. Они ошиблись… этого не может быть… Я был у Светки, с ней был, ну спроси ее сам, спроси, пожалуйста!
— Падаль ты, вот что, — Акела пнул его напоследок. — Шакал. Девку еще подставляешь, падаль. Чтоб ноги твоей больше у нас не было! А Крюгеру, этой грязной… передай своему: мы с ним еще встретимся. Мне ножа для него не потребуется. Я ему печень вырву и съесть заставлю. Так и передай. После смерти Зеленого нам вдвоем в этом городишке тесно стало…
— И вот после всего этого ужаса они уехали, — продолжала Кораблина. — Я втащила Ромку в комнату, он был весь избитый, грязный. Я… ну, я тоже кое-что поняла уже тогда. Поэтому я стала спрашивать. Он сначала не хотел говорить, потом признался мне: есть один человек — Крюгер, он работает в какой-то фирме, но это все ерунда, фикция. На самом деле он бабай — он так и сказал, сбывает наркотики. Ему откуда-то привозят партию, он в Москве забирает товар, но сам ни грамма не продает. На это у него какие-то рабы имеются. Ромка, оказывается, два года у него в таких «рабах» ходил, продавал марихуану, потом героин. Он мне объяснил: деньги на мотоцикл копил. Тогда как раз эта стая только начиналась, все городские туда повалили, и он туда же. Этот Акела ему разрешил накопить, а потом сказал: все, увижу с Крюгером — по стенке размажу. Там и другие ребята так же подторговывали, хотели подзаработать. Ромка поклялся мне, что с этим Крюгером давно уже порвал, а я, ему сказала: «Они же говорят, что его видели у твоего дома». А он мне: «Я же был здесь!», а я: «Но не утром же!» А он… ударил меня по щеке, заорал: «Дура! И ты туда же!. Один мордует ни за что, другая сомневается! А я вас всех», — тут он начал ругаться. А потом кричит: «А пошли вы все от меня, я сам все узнаю, сам разберусь, и никого мне не надо!» — хлопнул дверью и убежал. Мальчишка, дурак несчастный… А я… я ревела как корова. Мне было страшно очень…
Катя слушала эти причитания очень внимательно, а в мозгу ее вертелось навязчивое: «Крюгер — где я слышала эту идиотскую кличку? Где, кроме фильма?»
— Всю ночь я не спала, а сегодня утром снова чего-то испугалась, — продолжала Светлана. — Побежала к Жукову домой, меня его бабушка немного знает. Она сказала, что он ночь не ночевал, вернулся под утро. Разбудил младшего Кешку, и они чего-то кричали друг на друга. Потом Ромка уехал куда-то.
— А Кешка?
— И Кешка куда-то пропал. Я его не застала. Бабка сказала — убежал, даже не позавтракал. Я его поискала во дворе — нету. Даже на Канатчики съездила — на автобусе, потом пешком. Там тоже никого: пляж, пристань — пустые. Мне так тревожно стало. Хотела к следователю пойти, потом вспомнила про наркотики: ведь его же, Ромку, посадят. Он мне деньги давал, говорил — вот заработал и еще заработаю, лгал так же, как Сережка-муж, тот тоже, а сам… Мужа посадили и этого посадят, и останусь я снова, — Кораблина плакала уже навзрыд. — Акела, он ведь про нож говорил. Он такой жуткий.
Катя кусала губы, соображала.
— Он не в этом смысле, Света. Совсем не в этом, напротив. Хотя… А ты знала, что мальчишки Стасика Зеленым звали?
— Нет, не знала.
— А про Крюгера Жуков ничего больше не говорил? Может, имя называл или где его найти можно?
— Нет. Сказал только, что тот в фирме работает. И что это — вранье. Я не верила, плакала, кричала на него, а он меня ударил.
— Ты про это забудь. Это он от отчаяния, что ему не верят. Его и самого отодрали как Сидорову козу. Этот Акела… — Катя внезапно вспомнила, как она и предводитель байкеров стояли у реки и он показывал ей на луну. И сердце отчего-то защемило. — А почему ты решила, что он похож на нациста!
— Я его в окно видела, когда он Ромку истязал. У него такое лицо было… бледное, бесстрастное и… ну, он вроде удовольствие получал от своей силы, от своей власти… Такими в кино только нацистов показывают где-нибудь в Дахау. Как машина, как робот — красивый, холодный и бешеный как… как волк!
— Красивый?
— Д-да… Отвратительный он! — крикнула Кораблина. — Ненавижу его, их всех ненавижу! Из-за него Сережка мой сел — тоже на мотоциклах его помешался вконец, в эту стаю проклятую рвался все. Он… он как дьявол в нашем городе, как искуситель, от него все зло!
— Зло не от него, Света, — задумчиво молвила Катя. — Зло от какого-то Крюгера, которого мы не знаем.
«Господи, ну где я уже слышала про него? От кого?»
— А этот байкер с этим злом бороться пытается. Только по-варварски, бесчеловечно, жестоко. Но пытается…
А впрочем, мужики, они всегда дерутся. У них такой метод — и за правое дело, и за неправое — все равно в морду. Странно это и для меня непонятно. Д-да… А ты вот что. Ты не волнуйся. Езжай-ка домой, успокойся. Я сейчас тут кое с кем посоветуюсь. Да не трясись ты, как овца! Ничего твоему Ромке за эти «косячки» не будет, не до них сейчас. Ты, главное, не плачь, все образуется. Я завтра к тебе загляну, в Каменск приеду. А ты, если вдруг Жуков объявится, скажи ему, что мне надо с ним поговорить. Это в его же интересах. Пусть дождется меня.
— Не появится он.
— Ты брось это. Куда он денется-то? Он в тебя вот как, по уши, я сразу это заметила. У мальчишек это быстро. На вот платок. Слушай, а может, ко мне поедешь? Вот ключи. А я часиков в семь приду, и мы…
— Нет, нет, что ты, Катя! Вдруг он вернется, — Светлана покраснела. — А как же нам с тобой этого Крюгера отыскать?
— Подумаем. — Катя повела ее к метро. — На то у нас и голова имеется. Подумаем и отыщем.
Кораблина недоверчиво качала головой и только всхлипывала.
Вернувшись на работу, Катя тут же схватилась за телефон. Звонила она не Колосову, нет. Какой смысл? Все равно тот либо в районе, либо на совещаний у шефа, либо в ГУУРе, либо в МУРе, либо в прокуратуре… Звонила она в Каменск, «на землю» Саше Сергееву. Начальник ОУРа всегда на месте: с утра и до позднего вечера незыблем, как утес.
Однако «утес» чуть было ее не разочаровал.
— О Кать, привет! Рад слышать тебя. Только ты не могла бы мне минут через двадцать перезвонить? А то у меня народ.
В трубку слышались шумно спорившие мужские голоса.
— Нет, Сашенька, не могу, это срочно, это насчет Стасика Кораблина. У меня только что была учительница, она…
— Подожди-ка секунду. Эй, тихо! — прикрикнул Сергеев. — Ну?
Катя, торопясь и страшась что-нибудь позабыть, тут же выложила ему все.
— Значит, она сказала: «дембелю „травку“ гонит»? Так. Это наверняка та военчасть, что возле Братеевки, были у нас сигналы оттуда. Я туда, пожалуй, прямо сейчас человека подошлю кое-что проверить. — Сергеев на минуту оторвался от трубки. — Сделаем, будь спокойна.
— Жуков Стасика не убивал, это совершенно ясно, — продолжала Катя. — Но он все равно как-то замешан в это дело. Этот Крюгер… У вас под такой кличкой по картотеке никто не проходит?
— На память не скажу — вроде нет. Будем выяснять. Он в фирме работает, говоришь?
— Да. Только неизвестно в какой.
— Не беда, узнаем. А этот байкер, ну который Акела, он…
— Мне кажется, он тут вообще ни при чем, — быстро ввернула Катя.
— Но Крюгера-то он, выходит, знает.
— Знает. И Жуков его знает. Только они вам ничего не скажут.
— Ну, это мы еще поглядим, Катюша. У нас и не такие говорили.
«Сначала найдите их», — в сердцах подумала Катя и сказала:
— Акела, конечно, знал обо всем. И о том, что Жуков сбывал наркотики для того, чтобы денег на свой роскошный мотоцикл накопить. Когда он мотор себе заработал, Акела ему все это запретил и другим своим «стайщикам» тоже.
— Ишь, какой хозяин. Так они его и послушались, — усмехнулся, Сергеев.
— Они его слушают беспрекословно. Он может их заставить, как — не знаю, но может. Я сама в этом, Саша, убедилась. Тебе бы обязательно надо с ним переговорить. Вообще, попытаться найти общий язык с этими ребятами. Они не такие уж плохие, право слово.
— Вот она где у меня сидит, эта кодла бензиновая. Взять бы всю эту рвань да в какой-нибудь приемник-распределитель сплавить. Чтоб и духом их в моем районе не пахло. Только разве это сейчас возможно?
— Саш, там еще одна подробность есть странная. Я только не пойму, к чему она, — снова заторопилась Катя. — Акела выгнал из стаи какого-то парня. За что — непонятно. Тот якобы что-то делал для Крюгера за деньги. Когда Акела и Жукова в этом же обвинил, тот прямо взбеленился, так Кораблина рассказывала. Это не о наркотиках речь, а о чем-то совершенно ином.
— Ладно, разберемся. Ты завтра где будешь? В главке? Ох ты, завтра же суббота — я и забыл.
— Я в Каменск приеду, я Кораблиной обещала.
— Ну, может, и я к вам подскочу. Посмотрим. Все, Катюша, спасибо за информацию. Если карты лягут в масть — увидимся.
Домой Катя вернулась в начале седьмого. Тихо открыла дверь ключом. В комнате, как всегда, грохотал телевизор. А в ванне лилась вода. Кравченко фыркал там, как морж, и что-то голосисто распевал. Катя, чувствуя тяжелую усталость, упала в кресло, мельком взглянула на экран: шла старинная шахтерская эпопея «Большая жизнь». Вадька любил «древние» фильмы. Любил он и кое-что другое.
Она с внезапной злостью наклонилась, выгребла из телевизионной тумбы груду видеокассет. Среди ее личной избранной коллекции попадались и прибретения В. А. Кравченко согласно его грубому солдафонскому вкусу: сплошные Шварценеггер, Брюс Уиллис и Скорцезе.
Она медленно перебирала кассеты: ага, так и есть. Вытащила из пестрой коробки «Кошмар на улице Вязов» и с наслаждением грохнула его об пол.
— Ты чегой-то, а? Чего бузишь? — Над ней склонился улыбающийся Кравченко — мокрый после душа, свежий, отдохнувший, весь такой душистый от туалетной воды и гладко выбритый.
Катя посмотрела на него снизу вверх и снова с силой брякнула кассетой об пол, стараясь разбить ее пластмассовый корпус. Так уже было с ней однажды, когда два года назад она случайно узнала, что Вадька изменил ей с какой-то кикиморой-секретаршей. Катя тогда со злостью расколотила голову своей лучшей куклы, хранимой еще с оных времен в шкафу. Расколотила — и на сердце тут же полегчало. Так и теперь…
— Ой, это ты Фредди Крюгера курочишь! Ты чего? Отдай мне мой любимый кошмарик, — Кравченко, смеясь, пытался отнять у нее кассету.
— Дай мне его! Дай сейчас же эту гадость! Чтоб его тут не было!
— Ну, на, на. Что это с тобой? На — сломай, сломай, отведи душу. Ой, больно же! Мне-то за что?
Катя выдрала пленку из корпуса и порвала ее на клочки. Все. Она тяжело дышала.
Кравченко опустился на пол рядом с креслом. Взял ее за руки. Отшвырнул растерзанную кассету.
— Что случилось? — спросил он тревожно.
Катя, точно заводная машинка, начала повторять все, уже рассказанное Сергееву.
— Ясно, ясно. Ну, пойдем, кофейку попьем. Я там кое-что вкусное купил, тортик у нас имеется. Пойдем, — он вытащил ее из кресла и, не успела она воспротивиться, поднял на руки, взяв курс на кухню, по дороге наступив на «Кошмар», сплющил его в лепешку.
Выслушав ее до конца, Кравченко сделал резюме голосом, не терпящим возражений:
— Ты не беспокойся ни о чем. Завтра мы все туда нагрянем, в этот твой затхлый городишко. Пора, ой пора навести там железный порядок. Арбайтн унд дисциплин. А то развели, понимаешь, героин еще — деревня несчастная. Я сейчас Сереге звякну. Зря, что ль, князь справочник по этой отраве наизусть вызубрил? А заодно и выходной на природе скоротаем. Витька нас на шашлыки сто раз уж звал. А Крюгера этого… Да пусть только попадется он мне, я ему ноги на… как болты откручу
— Не хвастайся и не груби. — Катя тут же вспомнила Акелу: господи, господи!
— Ну не буду. Пардон, забылся. Эх, Катька, давно ты моим самообразованием не занималась. Одичал я тут совсем. Все ты на работе, на работе, все сердитая какая-то, — он потянулся к ней через стол, только посуда зазвенела. — А я тут… без тебя… совсем… как беспризорный.
Его чашка опрокинулась, кофейная лужица расползлась по скатерти, закапало на линолеум. Но никто этого не заметил.
Глава 33
ГОСПОДИН КРЮГЕР. ВСТРЕЧА НА ЛОНЕ ПРИРОДЫ
Катя еще с вечера решила отправиться в Каменск как можно раньше. И, как водится по закону подлости, проспала. Кравченко — тот и в ус не дул: «Ну чего ты суетишься? Что туда мчаться-то ни свет ни заря?» Пока позавтракали, пока дозвонились до Мещерского, пока Кравченко съездил на автозаправку — время подошло к полудню. По дороге останавливались чуть ли не у каждого магазина — не ехать же к Павлову на шашлыки с пустыми руками. Кравченко деловито сгружал в багажник сумки, где звякали бутылки.
— Ты едешь на гулянку, — злилась Катя. — А я там по делу должна работать. Это же очень важно!
— Не суетись, — благодушно зевал Вадим. — Работать надо по-умному и не на пустой желудок.
В Каменске на площади уже маячили синие «Жигули» Мещерского. Он тоже явился с полнехоньким багажником. Его вместе со всеми продуктами Катя тут же отправила на павловскую дачу, а сама…
— Mon dieu, cher ami[6], ну какая же ты торопыга! — ворчал Кравченко. — Куда мы несемся? Там на стации пиво холодное продается, персики.
— Успеешь ты со своим пивом! Поехали к Кораблиной.
Учительница сидела безотлучно дома, но новостей никаких не сообщила: Жуков так и не появился. Втроем они ездили на Речную улицу, но в нужной квартире дверь никто не открывал. Даже глухая старушка куда-то подевалась. Вместе отправились и в отдел милиции к Сергееву. И снова — полный пролет. Дежурный на настойчивые Катины расспросы нехотя пояснил: да, с утра начальник розыска был на работе, потом заявили разбойное нападение на квартиру в Шохино, и он спешно отбыл туда вместе с поднятым по тревоге отделом уголовного розыска и ОМОНом.
— Точно и не выходной сегодня, — жаловался дежурный. — Как малахольные целые сутки: то кража, то драка в дискотеке, теперь вот групповуху залепили. Голова кругом.
Катя скорбно помалкивала — нет, совсем не так ей мнился сегодняшний день!
Кораблина распрощалась с ними у дверей своего флигеля.
— Нет, нет, я домой, — отнекивалась она на настойчивые приглашения Кравченко проехать с ними в одну «весьма душевную компанию». — Мне приятеля надо дождаться. Спасибо. А где вас искать, если что?
— В Братеевке. — вздохнула Катя. — Улица Красногвардейская, номер дома не знаю — спросить дом Павлова, как в Сталинграде.
— Куда они делись-то? — Кораблина тревожно смотрела в глубину школьного вишневого сада, точно надеясь обнаружить пропавших в его зарослях. — У меня как-то на сердце неспокойно. Что-то наверняка случилось, а мы даже не знаем. И Крюгера этого мы никогда одни не поймаем и не…
— Мы не одни, — отрезала Катя. — Запомни раз и навсегда: мы не одни.
— Ну и кислая девица эта училка, — заметил Кравченко, когда они, несолоно хлебавши, ехали назад. — На лицо правда, ничего, мордашка пикантная. Ножки только больно тонкие. Значит, эта щучка пацана себе подцепила, младенца, так, что ли?
Катя пожала плечами, заметила с чувством:
— Любовь возраст игнорирует. И потом, никакая она не щучка.
— Любовь! Это вы, девчонки, все о ней трещите. Один у вас свет в окошке. Она на сколько его старше?
— На семь лет, по-моему.
— На семь?! А ты говоришь — любовь! — Кравченко презрительно скривил губы. — Это ж по ихним меркам отцы и дети сейчас. Семь лет! Эх, Катька, ничего-то ты в таких делах не смыслишь.
— Ты много смыслишь, такой прямо великий мыслитель.
И вот так, препираясь от скуки, они и добрались до Братеевки.
Павлов, веселый, загорелый, довольный, улыбающийся, встречал их у распахнутой настежь калитки. Видно было, что они с Мещерским уже легонько клюнули за встречу. Чен Э, нарядный, яркий, как бабочка, вертелся тут же, возбужденно жестикулируя. Катя вручила ему подарок — гоночную машинку (специально заставила остановиться по дороге у магазинчика с игрушками).
— Это теперь ему на целый день забава, — заметил Павлов. — Катюша, проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Эх, во мне хищник просыпается!
Дело спорилось. Кравченко, раздевшись до плавок, кичливо играя бицепсами, отправился к поленнице колоть березовые дрова. Мещерский — тот прямо священнодействовал: что-то бормоча, укладывал шашлык в пластиковое ведерко мариноваться, обильно поливая его специально припасенным кислым «Цинандали». Катя же решила бездельничать: позагорала на лавке, осторожно покачалась на веревочных качелях, послонялась по саду. Понемногу ее начали охватывать покой и ленивая истома: «А ну вас всех. Нет никого и не надо. Я-то что могу сделать?»
— Мяса у нас маловато, не по аппетиту, — констатировал Павлов, критически оглядывая свои запасы. — Что-то я не рассчитал. Слушайте, братцы-кролики, дайте ключи от машины, кому не жалко. Мигом сейчас слетаю подкуплю. Там, в магазине на площади, бараньи ребрышки были.
— Лови, — Кравченко бросил ему ключи.
— Виктор, я, пожалуй, с вами поеду. Мы по дороге в одно место заглянем, — тут же решила Катя.
— Ох, опять начинается. Ну что ты все суетишься? — Кравченко примерился, и — трах! — огромный березовый чурбан разлетелся на мелкие щепки под его топором.
— Попрошу меня не учить, господин Железный дровосек. — Катя уже мчалась к машине. — Колите дрова своей умной головой, как Брюс Ли.
— Ну что ты? — удивился Мещерский. — Что тебе неймется?
— Может, Жуковы уже вернулись, — шепнула ему Катя. — Мне ну просто обязательно надо с этим мальчишкой увидеться.
Павлов сел за руль кравченковской «семерки». Его опередил Чен Э, уже угнездившийся на заднем сиденье. Он сопел от радости и нетерпения.
— И этот с нами как хвостик. Кататься любит — спасу нет. — Павлов завел мотор. — Эх, партизан, давно мы с тобой не рулили, правда? Сейчас с ветерком девушку прокатим. Только пристегнитесь.
Машину он водил первоклассно. Катя заметила и то, что он прекрасно ориентируется в Каменске. Они заехали в магазин на центральной площади, где Павлов купил «ребрышки», винограда и бутылку сухого мартини для Кати. Странно, но такие, прежде неслыханные блага цивилизации, теперь преспокойно пылились на полках этой тесной сельской лавчонки.
— Мартынку мы сейчас в холодильник определим, — сказал он. — Заморозим, и можно за милую душу употреблять. А я вам еще клубники соберу, там на грядках кое-что осталось.
— Спасибо. А сейчас на Речную улицу, пожалуйста. Это отсюда прямо, потом поворот направо и…
— Я знаю.
Катя вдруг умолкла.
Павлов петлял по Каменску очень уверенно.
— А что, вы, Виктор, бывали прежде на Речной улице?
— Да, — он встретился с ней взглядом в зеркальце. — Там булочная хорошая.
— Да, там булочная… Вы Каменск здорово знаете, вот не думала я.
— Не думали? А что тут такого?
— Ну, мне казалось, что, когда вы дачу тут снимали, вы вроде бы попали в незнакомую для себя местность.
— Почему незнакомую? Я тут и прежде бывал. По делам. Городишко славный, тихий, как могила.
Катя снова поймала в зеркальце его дымчато-рассеянный взгляд. Чен Э тряс перевернутую бутылку мартини, пытаясь вызвать в ней пузырьки.
— Э-э, партизан, это не про вашу честь. Тебе вон кола. — Павлов, не выпуская руля, ловко вскрыл жестяную банку и протянул ребенку. — Предложи даме сначала, садовая голова. А вот и Речная улица. Здесь остановиться?
— Да, если можно.
Катя вошла в сумрачный прохладный подъезд. На миг замерла. Потом вошла в лифт. В квартире Жуковых снова никто не открыл, и она позвонила соседям. Вышла полная дама в бигудях и летнем открытом платье.
— Так Марья Николаевна еще вчера в Москву уехала сестру попроведать. Сегодня же у нас Родительская, сказала, на кладбище сходят. А мальчишки ихние не знаю где носятся, наверное, как всегда, — пояснила она Кате. — Вы хотите им что-то передать?
— Нет, благодарю вас. Извините за беспокойство. Когда она вернулась к машине, Павлова за рулем не оказалось. А возле багажника, покачиваясь на нетвердых ногах и заглядывая сквозь заднее стекло на притихшего Чен Э, маячила какая-то подозрительная личность в опорках и прожженной в нескольких местах фетровой шляпе. От личности разило перегаром за версту.
— А вот и мамаша пожаловала. Что ж, мамаша, ребенок-то у тебя такой косоглазый? С какой чуркой прижила? — прохрипел пьяница, упираясь в Катю бессмысленно-мутным взглядом.
— Убирайтесь вон.
— А ты поговори, поговори еще… Ишь, подстилки, мало вам своих мужиков… Настоящих русских мужиков… Все за конревтирован… Ой… ты чего?!
Павлов, неожиданно появившийся откуда-то сбоку, нагруженный еще какими-то пакетами, сгреб пьяницу за грудки и отшвырнул к багажнику.
— Пошел отсюда.
— Но-но, крутой, да? Видели мы таких. Руки распускать!
— Я сказал: пошел отсюда, русский, настоящий, ну! — Часть свертков упала на асфальт, а следом за ними туда же с силой шлепнулась и личность в шляпе. Павлов, казалось, просто толкнул его, выпивоха, отлетев этак шагов на пять, заорал, заголосил:
— Ты че, крутой, охренел? Ой-е, ты ж руку мне сломал вконец, ой, ребро сломал, паскуда!
— Ничего, заживет, потерпи. — Павлов сел в машину. — Я в булочную заскочил, — сказал он Кате, обернув к ней слегка побледневшее лицо. — Ну, все целы? Сливы в шоколаде любите?
— Люблю.
— Что… этот придурок, он напугал вас?
— Н-нет, я никого не боюсь. Вообще. А как вы его ловко. Это что, такой прием, а?
Павлов покачал головой и протянул Кате и ребенку по шоколадной сливе.
— Ну, куда теперь? Домой?
— На Канатчики. — Катя уже не стала объяснять дорогу. А он и не спросил. Словно знал.
Через полчаса, никого не застав у старой пристани, они вернулись на дачу.
— Ну, нашла своих байкеров? — спросил Мещерский — потный и перемазанный сажей. Он елозил на коленях вокруг сложенного кострища, пытаясь раздуть едва тлевший огонь. — Сырые, что ли? Никак не возьмутся. Мне ж угли нужны!
— Какие там сырые? — Кравченко принес и с грохотом сгрузил еще одну партию дров. — Ты как костер-то зажигаешь, господин Пржевальский? Кто ж так делает-то? Вот поедешь в свою Африку, ведь помрешь там с голоду!
— Ну, я не знаю, на, попробуй ты.
У Кравченко костер разгорелся мгновенно. Пламя взметнулось вверх.
— Ну все, амба. Теперь купаться. Наломался я с этим лесоповалом, ополоснуться трэба, — сказал он, поглаживая широкую грудь. — Ой вы косточки мои разудалые. Все, братва, кончай труды. Аида к яхт-клубу, там в заливчике вроде почище. Кать-ка, ать-два, одна нога здесь, другая…
— Мне не хочется купаться, Вадя.
— Ну и фиг с тобой. Капризничает еще, принцесса. За это будешь вечным вестовым при огне в пещере. Серега, Витька…
— Я бараниной займусь. Угли скоро будут готовы, как раз для ребер подойдут. Так что, ребята, вы езжайте, купайтесь, только через час чтоб были тут. А то солнце уже высоко, а мы ни в одном глазу. — Павлов пошевелил носком кроссовки дрова в костре.
— Это за нами не заржавеет, — пообещал Кравченко, и они с Мещерским отбыли на канал.
Катя побродила по саду, бесцельно трогая шершавые стволы яблонь, срывала листочки, подносила к губам. Она украдкой то и дело посматривала на костер, сверкавший подобно аленькому цветку среди буйной зелени. Солнце припекало все сильнее и сильнее. Катя скинула соломенную шляпку — свою итальянскую обновку, распустила волосы, подставила зною лицо, зажмурилась. Потом чуть приоткрыла глаза: высоко на ветке, прямо у нее над головой, висело желто-розовое яблоко. Она встала на носки, потянулась к нему, собираясь сорвать и надкусить: интересно, кислое оно или уже сладкое? Вдруг она почувствовала чье-то присутствие, но не обернулась.
Яблоко, уже сорванное, кто-то протягивал ей через плечо. Она не взяла. По спине прошел странный холодок. Павлов (она снова не слышала, как он подошел к ней сзади) легонько провел пальцами по ее шее. Затем наклонился, вдыхая аромат ее волос. Ладонь его, точно легкую паутинку, смахнула с ее обнаженного плеча бретельку сарафана.
Катя слышала его сердце: удар, еще удар, еще…
— Не надо, пожалуйста. Прошу вас. Не надо, не смейте!
Он тут же отстранился. Она оглянулась. Павлов вернулся к костру. Постоял секунду, глядя на языки пламени.
— Не буду, все, — посмотрел на свои руки, — пальцем больше не коснусь. Это глупость моя.
Катя прислонилась к стволу. Затылок стягивало все сильнее. Внутри, где-то у самого желудка, ворочалось что-то тяжелое, неприятное, чему еще, однако, не было точного названия.
— Ничего, — ответила она как можно мягче, стараясь, чтобы голос не фальшивил. — Я все понимаю, ничего, Витя.
Павлов ушел в дом. Затем вернулся и начал возиться с мясом, с углями, шампурами и шашлыком. Катя разыскала Чен Э, делала вид, что поглощена игрой, пыталась с ним объясниться заученными жестами: «сердце мое», «не прыгай». Когда вернулись Кравченко и Мещерский, «ребрышки» были уже готовы. Павлов принес из холодильника несколько бутылок водки, Катино мартини.
— Я дурак, — шепнул он ей и подал горсть крупной клубники. — Не держите зла, что с кретина-то взять?
Она улыбнулась ему, опять же стараясь, чтобы это получилось не слишком фальшиво.
И шашлык, и баранина удались на славу. Пир вокруг костра шел горой. Катя созерцала пустые бутылки, торчавшие тут и там из травы: да, вот тебе и пикничок.
А тут вдруг сумерки накатили незаметно и стремительно. На небе все выше поднимался зеленовато-прозрачный диск, потянуло свежей прохладой, и еще уютнее затрещали в костре сухие сучья.
Павлов принес с террасы гитару, но сам петь не стал. Ею завладел Мещерский, меланхолично перебирал струны аккорд за аккордом, тихо покашливая.
— Я вам спою романс, — объявил он томно. Посмотрел на Катю и уже более решительно добавил: — О любви и соловьях.
— А я на качелях покачаюсь, Сереженька, — объявила она, поднимаясь. — Издали у тебя лучше резонирует голос.
Качели между двух старых лип мерно двигались: вверх, вниз. Мещерского и его гитару отсюда было едва слышно — слава богу. Катя следила за луной, как она тоже покачивается на своих небесах — от мартини, наверное… Где-то в траве квакали лягушки.
Вдруг ночную тишину нарушил резкий звук — треск мотоцикла. Где-то рядом, совсем близко! Катя вскочила, путаясь в траве, побежала к калитке, выскочила на темную пустынную улицу — никого. Она постояла, подождала — нет, если кто и ехал, она опоздала. Кто же это был? Жуков? Помедлив, вернулась в сад.
— …Ну, купил я эту машину, ну, сморозил глупость. — Павлов лежал в траве и объяснял что-то красному Мещерскому, облокотившемуся на поставленную торчком гитару. — Ну, не казни ты меня, сам уж сколько раз себя за это дубасил.
— Тебе б надо было с самого начала не деньгами на иномарки швыряться, а вложить их в дело да прокрутить годика три. Глядишь бы, Витюша, сейчас и…
— Понял я, понял я все, Сережка. Все правильно ты это говоришь. Вложил бы тогда, не пришлось бы сейчас с долгами побираться. Но ты и меня пойми тоже. Во-первых, я не торгаш. Ну не дано, понимаешь? Туп. Ни черта я в этих аферах не соображаю. А во-вторых, эх, да, может, я о такой тачке всю свою жизнь мечтал! Как сел я тогда за руль, так меня прямо и вдарило. Ну летал, понимаешь? Не ходил, а летал, словно это женщина у меня, которую я…
— Слушай, Вить, я давно тебя спросить хочу, а чего это с Ленкой у вас произошло тогда? — подал голос Кравченко, и по голосу его Катя тут же определила, что драгоценный В.А. был под страшнейшими шарами. — Может, тебе вспоминать неприятно, тогда ай эм сорри.
— Нормально все. Не получилось у нас просто, вот и развелись.
— Вы сколько вместе-то были?
— Года полтора. Мало?
— Ты с банкротством-то погоди пока, официально-то, — бубнил свое Мещерский, — тут с юристом надо помозговать, а потом уже о ликвидации заикаться. Фирма это все же твоя как-никак.
— Да, Виктор, женщины сейчас капризные пошли, — Кравченко едва ворочал языком, толкуя тоже о своем. — Чуть не туда ветер подует, сразу на попятный. Силу уважают — это да. Мощь. Я тут фильм старый смотрел про шахтеров. Борис Андреев там — ну просто загляденье. Вот мужик, а? Силища… Я ведь тоже из шахтеров, между прочим.
— Это из каких же это ты шахтеров? — Катя присела на траву возле него. Неожиданно ранившее ее слух слово «фирма» билось в ее мозгу настойчивой осенней мухой. Хотелось ударить себя по голове, прикончить эту проклятую назойливую тварь, но… никак не получалось. — Это из каких же это шахтеров? — повторила она.
Мещерский подошел и заботливо подал персик и бокал, наполненный чем-то, пахнущим весьма крепко.
— Из каких, говоришь? Да из донецких. Крав-чен-ко. Самая наша шахтерская фамилия. Прадед мой из забоя не вылазил. А маладо-о-го-о коново-о-да… — пропел —; вдруг Кравченко, — несут с разбитой голо-вой.
— Сегодня мы уже потомки шахтеров. Только вчера о Запорожской Сечи толковали. — Катя взглянула на Павлова и неожиданно для самой себя хлопнула стакан единым махом и… едва не задохнулась. В стакане был чистый коньяк! Что они, с ума посходили? Напоить ее решили, в самом-то деле?
— Эх ты… барышня… упрекаешь еще тоже… Гудки тревожно загуде-ели-и, команда двинулась в забой… Да ты хоть знаешь, что такое коновод-то, а? Видишь, Вить, морщится. Ничего родного, исконного не знает. А разбуди среди ночи, спроси фамилию какого-нибудь наполеоновского маршала занюханного, с ходу отбарабанит. Ну, скажи ты мне, что есть… их бин… коновод, а?
— Отстань ты от меня.
— Это в старину на шахтах лошади возили вагонетки с углем. А погонщик звался коноводом. — Павлов подбросил в костер сучьев. Пламя осветило его лицо.
— Эх ты, Катька-Екатерина, ничегошеньки-то ты не знаешь. Жизни не знаешь, одни фантазии у тебя, — Кравченко потянулся было к ней.
— Ты в огонь сейчас свалишься. Ты уже и на ногах-то не стоишь, — она отодвинулась.
— Кто это не стоит? Я? Ты посмела усомниться?
— Вадь, ладно, давай лучше выпьем, а? — Павлов тронул приятеля за руку. Но Кравченко только упрямо мотнул головой.
— Во мне сомневаются. Эй ты, девчонка! Ну-ка, дай сюда руку!
— На лучше мою, — предложил Павлов.
— Твою? А-а, ладно. Ну, давай свою. Молодость вспомним, Витюша. — Кравченко медленно поднялся. — Армрестлинг, значит. Ну, пусть будет так. Нэхай его. Серега нас рассудит.
Он и Павлов тут же уселись за ветхий дачный стол, сцепили руки, пробуя кто кого. Катя только щурилась на огонь: Павлов против верзилы Кравченко явно не тянул. Что он вдруг так?
— Ну и лапища у вас, Вадим Андреевич.
— Ти-хо. Разговорчики в строю. Ну, князь, считай. Начали.
Катя встала и, слегка пошатываясь, направилась к дому. Если они это так перед ней выкаблучиваются, она найдет способ огорчить их невниманием. На террасе в полном одиночестве тихо посапывал раскинувшийся на диване, застеленном чистым бельем, Чен Э. Возле его изголовья горел ночник. На клетчатом одеяле Катя заметила свой подарок — гоночную машинку. Малыш так и не расстался с ней. Она взяла машинку, отодвинула с окна занавеску, собираясь положить ее на подоконник. Там что-то белело. Коробочка с лекарством. Катя поднесла его к глазам, прочла название на этикетке: «Берлидорм». Сильнодействующее успокоительное снотворное… Она слыхала, что такие вот коробочки частенько изымают вместе с другими «седативными» снадобьями у торговцев синтетическим наркотиком. Берлидорм нельзя приобрести без рецепта врача, а те приобретают…
Знакомым холодом стянуло затылок. Катя провела по лицу ладонью, словно пытаясь смести с него нечто, мучившее ее вот уже целый день. Оглянулась на спящего китайчонка, погасила ночник и выскользнула в сад.
— Вся сила не в плече, а в кисти. Вот здесь, — донесся от костра уверенный голос Павлова.
— Вот зараза, как это я… действительно ведь до риз напился, — это Кравченко бормочет, запинаясь.
— Да, Вадя, красиво он тебя уложил, ничего тут не попишешь, — резюме Мещерского. — А ты наперед не хвастай.
Катя прислушалась: Кравченко, выходит, продул свой армрестлинг или как там его. Павлов победил, он…
— Катя, вы что тут в одиночестве? — Он стоял перед ней, преграждая путь. Слегка потирал левой рукой правое запястье и смотрел в упор, не отводя взора.
Читать бесплатно другие книги:
