Венчание со страхом Степанова Татьяна

Глава 47

ВИЗИТЕР

Ту памятную ночь сотрудники отдела убийств проводили в весьма необычном для себя месте. О том, что в здании института в Колокольном переулке будет проводиться операция по задержанию особо опасного преступника, было сообщено самому узкому кругу лиц. Один из «посвященных» — директор института профессор Богданович, накануне вечером передававший сотрудникам милиции ключи и план институтского здания, скорбно выговаривал Колосову:

— Да, уважаемый, какая жизнь теперь пошла. Никогда ведь и в мыслях не держал, что такие ужасные события разыграются в этих стенах. Но трагическая смерть двух наших старейших сотрудниц… Однако все равно не могу поверить, что это сотворил кто-то из моих коллег. Может, вы все-таки ошибаетесь?

Начальник отдела убийств качал головой.

— Ну да, ну да, конечно. Вы знаете по этому делу гораздо больше моего. Такая трагедия, господи ты боже мой. И еще эта моя командировка так некстати оказалась.

— А что именно вы искали на Южном Урале, профессор? — полюбопытствовал Никита.

— Наша экспедиция вот уже десять лет работает в Иг-натьевской пещере, где открыто палеолитическое святилище. Там удивительные наскальные росписи, молодой человек. Наши предки, знаете ли, были очень талантливые люди. Гордость невольную иногда чувствуешь за них: как они ценили и любили жизнь! Я ведь сам специалист по пещерной живописи.

Колосов усмехнулся про себя: «Пещерная живопись, эх, старичок, словно с луны ты свалился к нам».

— По институту прошел слух, якобы Александр Николаевич отпущен из тюрьмы. — Профессор Богданович заглянул в глаза собеседнику: — Это правда?

— Да.

— Вот с этим вы не ошиблись, уверяю вас. Я знаю его добрых пятнадцать лет. Это исключительно порядочный человек. Ради науки ничего не пожалеет. Себя не жалел, как оказалось. Эти его эксперименты, конечно, — вопиющий факт, но… Прежде чем осуждать, это надо понять, молодой человек.

Никита снова кивнул, а сам подумал про воющего от боли шимпанзе в клетке.

Ночь ушла на основательную техническую подготовку здания. В ход был пущен почти весь арсенал оперативно-технического отдела главка. «Камеры должны быть расставлены так, чтобы он ни на минуту не уходил из поля нашего зрения хотя бы в коридорах, в вестибюле. С кабинетами сложнее, но тоже надо постараться, — объяснял Коваленко сотрудникам, устанавливающим спецаппаратуру. — Мы должны его видеть, а он даже не догадываться о нашем присутствии. Он очень умен, так что, ребята, делайте все, только не подведите».

— Никита, а что, если он сегодня не придет? — спросил Коваленко, когда они на пару с Колосовым осматривали зал черепов. — Что, вот так целую неделю куковать ночами будем?

— Потребуется — будем.

—А что, если он вообще не придет? Никита не ответил. — Ну ладно, — Коваленко направился к лестнице. — Сейчас половина четвертого. Ночь прошла, считай. Из Новоспасского первая электричка в четыре сорок. Оттуда дадут знать, если что. Там сегодня тоже никто не спит. Вахтерша-то, этот божий одуванчик, когда появится? В семь? А то, что она за уборщицу сегодня тут будет, это вещь вполне обычная?

— Вполне. Она с весны так подрабатывает, — откликнулся Колосов, по его лицу было видно, как он волнуется. — Приходит к семи, раньше, всех. Моет вестибюль и лестницу. Все сотрудники про это знают. И ОН тоже. Наверняка.

— Ну что ж, будем надеяться. Нашему бы теляти да волка… Эх!

Вахтерша баба Маша явилась без четверти семь. Отперла дверь главного входа своим ключом. Оглядела вестибюль из-под сдвинутых на лоб очков. Накануне ей сообщили, что в здании будут дежурить сотрудники милиции, и она теперь недоумевала: а где ж они, сердечные? Никого что-то не видно.

Повздыхав, она сняла старый болоньевый плащ, одетый по случаю утренней прохлады, обмотала красной косынкой голову, открыла чулан под лестницей, где хранились ведра и швабры, и неторопливо поползла в туалет первого этажа за водой.

Колосов метнул взгляд на экран камеры номер два — вахтершу в коридоре было видно преотлично. Основное его внимание, однако, по-прежнему привлекала первая камера, показывающая ему дверь института. Если взять сейчас самый крупный план, то…

Он затаил дыхание. Есть! ДВЕРЬ ТИХО ОТКРЫВАЮТ. Тот, кого ожидали, прибыл. И даже раньше, чем рассчитывали: на часах всего 7.07.

* * *

На табло электронного будильника выскочила та же самая цифра: 7.07. Кравченко приподнялся на локте. Посмотрел на сладко спящую Катю. Откинул одеяло, встал. Он проснулся в четыре утра и больше не сомкнул глаз. Не мог. Примерно через полчаса проснется и Катя, будет, как всегда, метаться по квартире, опаздывая на работу, а пока…

Он прошел к зеркалу — посмотрел на себя. Провел по холодному стеклу горячей ладонью, словно пытаясь стереть что-то с лица зеркального двойника. Но ЭТО никак не стиралось.

Взял с подоконника телефон-трубку и пошел на кухню. Плотно прикрыл за собой дверь. Катя должна спокойно спать эти последние двадцать минут перед сигналом будильника. ЕЕ ЭТО НЕ ДОЛЖНО ТРЕВОЖИТЬ.

Помедлив, он набрал номер Мещерского. Долгие гудки. Наконец там взяли трубку. Голос князя сонливый и хриплый.

— Мещерский у телефона. Доброе утро.

— Серега, это я… слушай, такое дело. Я глаз не сомкнул всю ночь, все думал, о чем мы вчера с тобой говорили. Эй, да ты дрыхнешь, что ли?

— Разбудил ни свет ни заря и еще орет! — Мещерский обидчиво засопел. — Погоди, я тапочки надену. Холодно.

— Черт с ними, с тапочками. Слушай, что получается. Все «убойные» улики по этому делу — след, камни, способ совершения убийств, — все это, выходит, сплошная лажа, так?

— Мы вчера это подробно обсудили, — Мещерский сладко зевнул. — Ты разбудил меня, чтобы я оценил твой жаргон?

— Да подожди ты! Серийные убийства были инсценировкой, причастность Ольгина — тоже инсценировка, так? Из всего нагромождения фактов и улик остается только одна постоянная деталь: жертвами преступлений всегда оказывались старухи.

— Ну? Мы же и говорили о геронтофи…

— Какая, к черту, геронтофилия! ЕМУ ПРОСТО НАДО БЫЛО УБИТЬ ИМЕННО СТАРУХУ, ПОТОМУ ЧТО ОН ПОЛУЧАЛ ВЫГОДУ ОТ ЕЕ СМЕРТИ. Понимаешь? И при этом тщательно замаскировать все, потому что этот мотив выдал бы его с головой!

Мещерский не дышал в трубку. Кравченко казалось, что он слышит, как бешено бьется его сердце.

* * *

— Здравствуй, здравствуй, — тетя Маша ласково улыбнулась человеку, стоящему перед ней. — В кабинет Нинель Григорьевны пойдешь? На-ко ключик. Мне директор говорил: тебе ее вещи надо там забрать. Ну, проходи. Только что рано-то так?

— А я уезжаю сегодня, тетя Маша. — Человек взял ключ и направился к лестнице. — Вот последний раз зашел. Вещи заберу, и, наверное, больше мы с вами не увидимся.

Сыщики напряженно следили, как ОН поднимался по лестнице шаг за шагом, ступенька за ступенькой. То, чего они ожидали, сразу не произошло.

Пролетело семь с половиной минут. Вахтерша закончила уборку вестибюля, прополоскала тряпку и вывесила ее сушиться на холодную батарею. И тут на лестнице снова послышалисьлегкие быстрые шаги.

Коваленко посмотрел на Колосова — лицо начальника отдела убийств исказилось от боли: нет, такого он не ждал, только не такого!

Да что он! Они все ожидали совершенно другого человека, а пришел… Это уж что-то совсем чудовищное. Противоестественное.

— Ох, Витюша, да что ты, голубь, на себя надел такое? Тараканов, что ль, морить подрядился где? — Вахтерша заколыхалась от благодушного смеха, но он вдруг резко оборвался — она увидела ЕГО лицо и то, ЧТО он держал в руках.

ОН перепрыгнул через три последние ступени, метнулся к насмерть перепуганной старухе и…

Группа захвата сработала молниеносно. Спецназовцы появились словно ниоткуда — из потолка, из стен. Короткая отчаянная схватка, и ОН лежал на полу с заломленными за спину руками. В наручниках.

Один из спецназовцев присел на корточки, удивленно потрогал материал, из которого было сделано странное блестящее облачение поверженного.

— Тьфу ты, да это противохимическая защита! Спецодежда! — хмыкнул он. — Никита, нет, ты только посмотри, — обратился он к подбежавшему Колосову и другим. — Я ж сам такие шмотки в магазине «Все для дома» видел. Еще себе для ремонта хаты приобрести хотел. Это немецкое производство, качественное. Да в таком костюмчике маляром можно в смокинге при бабочке работать — это ж стопроцентная защита от любых лакокрасочных материалов.

— И от крови тоже. — Колосов смотрел на неподвижно лежавшего на полу задержанного остановившимся взглядом. — Ткань непроницаемая. НЕПРОМОКАЕМАЯ.

— Изобретательный подонок. — Спецназовец поднял с пола камень — новый экспонат из лаборатории первобытной техники, повертел его в руках и затем пнул носком кованого башмака блестящую груду. — Что, сделали мы тебя? То-то. Знай, с кем дело имеешь.

На его молодом, разгоряченном схваткой лице отвращение причудливо мешалось с любопытством, а гнев с гордостью за удачно проведенную операцию.

Гордиться действительно было чем: все задержание особо опасного уложилось на этот раз в три минуты сорок секунд.

Эпилог

Прошло четыре с половиной недели. На дворе уже стояла золотая осень. И Юрий Шевчук грустно пророчил из всех радиодинамиков и стереосистем, что эта осень — ПОСЛЕДНЯЯ.

Колосов встретил Катю утром по дороге на службу. Они почти не виделись все это время. Он ждал, что после задержания Павлова она оборвет ему телефон: как же, ведь она так пламенно собиралась написать статью об этом деле, да к тому же Павлов был сокурсником ее ближайших друзей. Но… Катя хранила упорное молчание, не подавая о себе вестей.

Сейчас при встрече у дверей главка его больше всего поразили ее глаза. Они казались огромными на осунувшемся, подурневшем лице и угасшими — ни прежнего любопытства, ни кокетливого лукавства, ни сочувствия — ничего в них. Пустота. Катя взглянула на начальника отдела убийств как на стену, молча кивнула и прошла мимо.

Он чуть ли не бегом догнал ее в коридоре.

— Катерина Сергеевна… что же ты… не заходишь, а? Взгляд пустых, безжизненных глаз.

— Хорошо, зайду. — Голос словно и не ее. — Когда?

— Можешь сегодня часика в четыре. А потом мы могли бы, ну, если тебе по-прежнему интересно, — он знал, что ей предложить, и ему очень хотелось, чтобы она ответила согласием. Вышла из своего тупого оцепенения, потому что именно ей второй раз в жизни ему и хотелось рассказать обо всем, что довелось пережить. Выплеснуть все из себя и забыть уже навсегда.

— Хорошо, спасибо, приду в четыре. — Она повернулась на каблуках и пошла прочь.

В 16.00 она, однако, как и в прежние времена, сидела в его тесном прокуренном кабинете. На коленях ее покоился вечный блокнот, а в руке — такая же вечная ручка. Никита рассказывал, а она старательно записывала. Он вот только ни разу не увидел ее глаз — а только ниточку пробора на низко склоненной голове.

— Я долго думал, с чего же началось это дело, Катя. В принципе теперь все вроде ясно: Павлов увяз по уши в долгах. Их фирму вот-вот готовились объявить банкротом. Весной пришлось продать даже иномарку, на которую, считай, он и растратил деньги в ущерб собственному бизнесу. Он отчаянно нуждался в средствах и поэтому не колеблясь решился на убийство тетки, единственным наследником которой являлся. А наследство было очень солидным: шикарная приватизированная квартира в доме на Кутузовском проспекте, собрание редких картин, ценности немалые, оставшиеся после ее знаменитого мужа-скрипача. Да ты лучше меня это знаешь. Это и по нынешним временам целое состояние. И вот он решился убить Балашову, но как?

Она вела замкнутый образ жизни: дом — институт. Инсценировать разбойное нападение на квартиру, несчастный случай — можно было, конечно, но он не желал рисковать, прекрасно понимая: при любом таком раскладе, хоть при заказном убийстве в подъезде, он, как единственный наследник, сразу же окажется в поле нашего зрения в качестве главного подозреваемого. И вот тут-то ему на ум и пришла идея.

При обыске у него на квартире на Автозаводской мы нашли вырезку из газеты о деле Михасевича. Помнишь, был такой урод? По его делу, пока его не поймали, осудили несколько человек, а одного даже расстреляли. Осудили за серийные убийства, совершенные этим маньяком. Так вот. Павлова посетила мысль: а что, если замаскировать то убийство, которое он совершит из корыстных побуждений, целой серией других убийств, объектом которых тоже станут пожилые женщины. При этом он сознательно стремился переключить наше внимание с Балашовой на предыдущие жертвы, почему и начал весьма издалека продвигаться к своей главной цели.

На днях тут в розыске ребята спорили — зачем, дескать, он подбросил нам с самого начала финт с орудием убийства? Для чего оставлял на месте происшествия мус-тьерские рубила, которые сам же, как оказалось, отвозил на базу в Новоспасское? Нет, это не ошибка его, не прокол, а хорошо продуманный расчет. Посмотри, что получается. Павлов знал, что после убийства Балашовой он все равно рано или поздно столкнется с нами в качестве ближайшего родственника и фигуранта по делу. И он решил опередить нас: пусть им заинтересуются не в связи с убийством тетки, а в связи с убийством Калязиной, к которой он вообще вроде бы никакого отношения не имеет.

Он делал все, чтобы мы наше внимание максимально сконцентрировали на убийстве старой лаборантки, потому что именно оно подводило нас, по его замыслу, к тому, кого он выбрал подсадной уткой — к Александру Ольгину.

Первые два убийства Павлов постарался обставить так, чтобы милиция, во-первых, как можно быстрее отыскала трупы и, во-вторых, крепко утвердилась бы во мнении: дело нечисто, старушек убивает некто с явным сдвигом по фазе.

Он подбрасывал нам улику за уликой таким образом, что это сначала должно было нас сбить с толку и ошеломить — камень, босой след, разбитые головы, извлеченный мозг, порванная одежда, нетронутые деньга, но потом, когда бы мы, подталкиваемые собственным рвением, вышли на сотрудников базы, прямехонько направить нас на самого подходящего подозреваемого — антрополога.

Разбитые черепа — это прямая зрительная ассоциация. Павлов рассчитал так: после убийства Калязиной милиция обязательно наведается на базу и — что самое главное — в Музей антропологии при ихнем НИИ. Кто-нибудь да обязательно увидит там рано или поздно неандертальские игрушки, узнает об извлеченном мозге, сравнит информацию и сразу же заинтересуется людьми, которые работают в столь любопытном учреждении.

А тут уж и до мустьерских камней рукой подать, до материальной улики. Все вышло так, как он и ожидал, однако не сразу, — тут Никита смущенно кашлянул. — Надо же, но по глупейшей случайности мне на глаза первым попался именно шимпанзе с перемазанными грязью лапами! И я сделал резкий крен в сторону. Ты права была абсолютно: я слишком увлекся животными, а надо было начинать с их хозяев.

А Павлов терпеливо ждал наших действий. Только после того, как я, узнав про мустьерские рубила, нанес ему на дачу визит, он понял: его час пробил. Мы взяли тот самый след, который он нам так тщательно проложил. Можно приступать к исполнению основной задачи. И для Балашовой все было кончено.

Сейчас он не признается ни в чем, вообще от показаний отказывается, но мы можем смоделировать все, что он делал. Теперь это уже совсем не трудно.

К убийствам он готовился очень тщательно. Человек он тренированный, бывалый, нервы у него стальные. Поэтому все занимало у него не более семи-десяти минут, плюс еще минуты три на оставление «улик». Он заранее выбирал место, где будет совершать убийство: каждый раз все ближе и ближе к Новоспасскому (ведь именно туда с весны переехал со своей лабораторией Ольгин).

Приезжал на первой утренней электричке, затаивался. Перед нападением надевал прямо на одежду свой защитный костюм против химикатов: он компактный, его и в маленькой спортивной сумке с собой возить можно. Камни он взял, видимо, когда помогал Пухову, — всего два, их тоже привозил с собой. Костюм абсолютно защищает от брызг крови, да к тому же снабжен перчатками, а значит, нет риска наследить. А вот со следами ног он был очень осторожен. И вот, экипировавшись, он садился в засаду. Ему нужна была любая пожилая женщина в возрасте семидесяти лет. Найти подходящую жертву в Ильинском и Брянцеве, думаю, ему удалось не с первого раза, но в конце концов он подкараулил тех, кого хотел. Нападал сзади, бил камнем по голове, а дальше… Наступала очередь инсценировки. Извлеченный мозг — эту самую жуткую свою «визитку» он скорее всего складывал в какой-нибудь заранее приготовленный контейнер — может быть, простую банку с крышкой. Затем по дороге прятал, закапывал ее где-нибудь. Все это было уже ни к чему.

Дважды он оставил нам и другую «визитку» — босой смазанный след. Почему смазанный, спросишь? Ну во-первых, потому что надо было не обернуть его уликой против себя, а во-вторых, если бы мы вышли на Ольгина, именно такой смазанный след нам многое бы объяснил: убивает наркоман, с нарушениями координации движений.

И тут мы подходим к самому главному вопросу: получается, что Павлов, не будучи сотрудником НИИ, прекрасно был осведомлен о результатах опытов с препаратом Эль-Эйч. На выяснение этой версии, Кать, мы потратили столько сил, что… И что оказалось?

После окончания института имени Патриса Лумумбы Павлов три года по распределению работал в Кабуле в нашем торгпредстве. Тогда в Афганистане находились еще наши войска. И он в группе других сотрудников занимался закупкой и транспортировкой лекарственных препаратов для дислоцированных там военных госпиталей.

В 1990 году его перевели на работу в Пакистан. И снова, как нам и подтвердили в Министерстве внешней торговли, Павлов принимал участие в переговорах о заключении целой серии контрактов с пакистанскими и индийскими фирмами — производителями лекарственных средств о поставках в нашу страну для нашей фармацевтической промышленности. В том числе и о поставках диметилприптамина.

Там же, в Пакистане, он и познакомился с приехавшим туда в командировку сотрудником НИИ изучения человека, ныне покойным Валерием Резниковым. А уже два года спустя, когда, уйдя с госслужбы, он организовал вместе с компаньонами свою собственную фирму, не только туризм, но и торговля лекарствами стала значиться в ее деловом активе. Тогда, в 91-м, на туризм в качестве прибыльного дела особо рассчитывать еще не приходилось, а вот на лекарствах, тем более на сильнодействующих, редких, дефицитных, можно было сколотить состояние.

Турфирма «Восток» пыталась крутить именно такой двойной бизнес. Именно тогда, по просьбе руководства института и при деятельном посредничестве Балашовой, Павлов, используя свои прежние пакистанские связи, и доставал для биохимической лаборатории НИИ компоненты для находящегося там в разработке стимулятора памяти пожилых людей — будущего Эль-Эйч. И впоследствии активно интересовался и самим конечным препаратом: авось в бизнесе пригодится.

Но… с бизнесом у него все разладилось. Не пошло, как говорится. Надежды разбогатеть лопнули, и он начал подумывать о другом способе.

Об опытах на шимпанзе Павлов знал наверняка, впрочем, как и многие в институте. Тот же Званцев мог проговориться. Но, будучи человеком очень наблюдательным, да к тому же хорошо знавшим своего приятеля Ольгина — они давно были знакомы, Павлов заметил в поведении антрополога нечто необычное и догадался, каким именно способом тот над собой экспериментирует. Это тоже сложности особой не представляло: Суворов вон догадался, опять же Званцев, да и Юзбашев кое-что подозревал.

В общем, племянничек посчитал, что такого удачного случая завладеть наследством, а самому выскочить сухим из воды больше не представится. Если по-умному свалить все убийства на наркомана-ученого, которого или подведут под «вышку», или упрячут в больницу как опасного маньяка, никто и не догадается об основном мотиве, главной пружине всего затеянного кровавого фарса.

В принципе он не смог предвидеть только одного, что действие Эль-Эйч на человеческий организм в конце концов станет нам известно. Я думаю, он, готовясь к преступлению, тайно приезжал в Новоспасское, проникал на территорию базы через пролом в заборе, наблюдал за Ольгиным и знал, что тот не способен двигаться после приема дозы препарата. Но вот что кто-то добровольно повторит этот опыт на себе… — Никита покраснел и с надеждой воззрился на Катю. Но та так и не оторвалась от блокнота. Рука ее аккуратно выводила там строчку за строчкой.

— Все, короче, можно объяснить таким вот образом: умный хладнокровный негодяй, корыстный мотив, наследство, далеко идущий расчет, обдуманность действий, инсценировка серийных убийств, какой еще не знала криминальная наша практика, но… из этой ясной картины выпадают две самые существенные детали его поведения: усыновление глухонемого ребенка и то, что он спас жизнь тем двум мальчишкам в Братеевке, тоже вполне осознанно кинувшись за них в драку с убийцей Крюгером. И это… Я все понять, Кать, не мог: как он отлучался из дома среди ночи, оставляя ребенка одного? А он ему, оказывается, давал сильное снотворное — берлидорм. Мальчишка и спал, как сурок, половину суток. А проснется — папа уже вот он, рядом, после дела вернулся.

— Там был берлидорм, — Катя произнесла это тихо-тихо. — Я помню: белая коробочка на окне. Маленькая.

— И тем не менее, несмотря ни на что, ребенка он своего любит. Очень любит, Катя. А с Крюгером… да ты сама свидетельница, ЧЕМ мы ему, гаду, обязаны. Раскрытым делом. Задержанным педофилом-детоубийцей. Спасенными людьми. Черт! — Колосов ударил кулаком по столу. — Черт! Я как во тьме кромешной сейчас, Катька, понимаешь? Так же как и ты, слышишь! Не знаю, ничего не знаю. Потерял что-то такое, без чего… веру, что ли? Я ж его допрашивал, и он мне тогда выдал: «За что, мол, он (убийца) тетку мою прикончил? Знаешь ли ты это?» А это ведь мой вопрос, мой! Я все время в этом дерьме копаюсь: почему, да зачем, да что его заставило так поступить? Что он думал, на что рассчитывал… А Павлову тогда важно было только одно: не догадались ли мы об истинной подоплеке дела? Работает ли его инсценировка, пудрит ли он нам мозги по-прежнему?

— Не ты один ошибался, Никита. — Катя закрыла блокнот, поднялась. — Мы все.

Он тоже поднялся. Посмотрел в окно.

— Поедешь со мной сейчас?

— Куда?

— На Петровку. Его Москва, пока свой эпизод по институту отрабатывает, там в изоляторе содержит. Мне следователь беседу с ним разрешил.

— Хорошо. Поедем.

Он скривил недовольную мину: заладила тоже — хорошо, хорошо, как кукла на батарейке!

— Ты ж об этом деле обязательно написать хотела! Ну вот и поедем к нему, спросим его самого. Ты спросишь!

— Поедем, Никита. Ты только не кричи, я же не глухая.

У бюро пропусков их поджидали колосовские коллеги из отдела убийств Московского уголовного розыска. Вместе с ними они миновали ворота, пересекли усыпанный желтыми листьями внутренний дворик и вошли в здание изолятора.

— На последний этаж надо подняться, — Колосов хотел было пропустить ее первой на лестницу, но Катя вдруг остановилась.

— Я не пойду, Никита. Не могу.

Так она и осталась одна на площадке первого этажа. Тяжело оперлась на перила. Смотрела только вниз, на выщербленную плитку пола.

Павлова ввели в наручниках.

— Здравствуй, майор, — сказал он, окинув Колосова взглядом. — Снова мы свиделись. Ничего, что я тебе по старинке «тыкаю»? Может, мне это уже не полагается?

— Ты сам себе устанавливаешь, что тебе полагается, а что нет, — отрезал Колосов.

— Победу пришел праздновать?

— Нет.

— Вот и я к тому. Рановато. Все впереди у нас с тобой. — Павлов сел на привинченный стул.

— На твоей «спецодежде» обнаружена кровь всех четырех жертв. С результатами экспертизы тебя следователь завтра ознакомит, а я тебя по старой памяти предупреждаю: думай — молчать дальше тебе или говорить.

Павлов выпрямился. Кулаки его сжались. Но он быстро овладел собой.

— После убийства Балашовой ты ведь эту свою резину защитную в институте оставил, — Никита говорил медленно, — вынести уже не мог незаметно, а потому спрятал. Бежал-то, чтоб тебя в таком виде не срисовали, так? Надо было нам, конечно, все здание тогда обыскать, весь массив, глядишь, и нашли бы твой окровавленный костюмчик, Витя.

— Там, где я спрятал, не нашли бы.

— Не скажешь куда? Теперь-то все равно уж.

— Нет. Место больно хорошее, — Павлов дерзил. Серые глаза его холодно блестели. — Глядишь, пригодится еще.

— Ничего тебе не пригодится больше, — Колосов смотрел мимо нега. — Крест можешь на себе ставить. Все закончилось.

— Думаешь, мне «вышку» дадут?

— Мы постараемся, чтобы дали.

— Не дадут. Не те времена. Мораторий у нас на «вышку», слыхал я, газетки читал… Хотя, знаешь, майор, если я с тем подонком, ну этим педиком, в тех местах встречусь, может, кто-то один из нас на свет божий глядеть останется.

— Да брось ты! Хватит эту свою браваду тут передо мной… — Колосов грубо выругался. — Подвигом похвастаться снова захотелось? Как тогда на даче — ах, я афганец, братушка весь такой крутой из себя, награды за Пандшер имею, ранен в боях за отечество. Да на это на все твое плевать мне теперь, понял? Плевать! Ищь ты, Крюгер для него — подонок! А сам-то ты кто для нас, для меня, для друзей своих, которые тебе, гаду, верили? Которые тебя любили? Сам-то ты кто?! Подумай хоть напоследок башкой своей!

— Ты на меня не ори. И не читай мне морали. А то я сам тебе свою мораль прочту, майор. Я, между прочим, на ТОЙ ВОЙНЕ…

— Да довольно уже! Пятнадцать лет назад эта твоя война была. Хватит ею спекулировать!

— Я на той войне потерял все. — Павлов поднес руки в наручниках к лицу, словно прочесть хотел что-то в линиях ладоней. — Самое главное я на ней оставил. Не жизнь, нет, кое-что поважнее — будущее. Атак мы не договаривались! Ни с кем не договаривались! Ты вот кричишь — это было давно. А для меня — вчера. От меня женщина ушла, с которой я пылинки готов был сдувать. А почему? Потому что не мужик тот, кто бабе ребенка сделать не способен. А она детей хотела, а я… — Павлов стиснул зубы. — Колодец высох. Воду высосали из меня. Ладно, пусть. Но пусть должок теперь мне вернут! Пока я там дерьмом умывался, пока по госпиталям валялся, пока торчал в этой вонючей восточной дыре, ОНИ… ОНИ жили хорошо! Беспечально жили: покупали бриллианты, картины, по заграницам мотались, на симфонические концерты ходили — слава, аплодисменты… А я был для них — щенком, которого можно вот так ткнуть мордой в эту кровавую блевотину и оставить там подыхать! А за что?

— Да что ты мне зубы-то заговариваешь? Кто они-то, что виноваты в том, что так все вышло с тобой? Ты что, с Политбюро, что ли, прежним счеты начал сводить? Ты ж старух немощных убивал? Одна — нищая почти, сторожиха на станции, другая сорок лет лаборанткой отпахала за грошовую зарплату. ОНИ-то в чем перед тобой провинились?

— Они… Что ж, старушки пожили свое, полюбовались на свет белый, пора и честь знать. Слышал небось такой термин на базе — «естественные потери»? Ну вот старушки и попали в их число. А что? У нас на фронте то и дело этот термин в сводках мелькал — «естественные потери в ходе боевых действий» — и баста. Нам, значит, можно было теряться, а им… Не повезло им, конечно, что они мне вот так на дороге попались, но… Если я скажу, что я сожалею, ты ведь все равно мне не поверишь. Не поверишь ведь, а? Нет. Ну, значит, и врать нет смысла. Ни в чем я не раскаиваюсь перед вами. Это вам надо у меня прощения просить. Вам! Это за вас за всех я воевал — и за тебя, майор, тоже. И никто из вас ничем со мной не захотел поделиться. Ничем! Нет, вы все жили и в ус не дули. — Павлов осекся, резко дернул головой. — А мой сын должен быть глухим и немым, потому что это — тоже, видите ли, естественная потеря, следствие той войны. И у него уже сейчас нет иного будущего, как прозябать. И спросить ведь, майор, за это не с кого! А вот я спросил. Осмелился. И у сына моего теперь есть будущее. Пусть меня осудят, но мой ребенок получит все. Все по закону — все теткины побрякушки. Все, что она нажила за счет моей крови, моей юности, моего здоровья. Чен Э, мой сын, единственный наследник всему! И он будет жить на Кутузовском проспекте, ездить в лимузине и не считать копеек, как нам с моей матерью приходилось считать. Меня вот следователь все время точит, как ржа: зачем вы пошли на такие большие жертвы? Да вот, может, ради своего пацана! Может, это — высшая форма любви, которая вам и не снилась никогда. Жертва ему, чтобы он мог жить беспечально, как и полагается жить людям, а не скотам подопытным, над которыми кто-то здесь все время устраивает свои… эксперименты!

— Ребенок, тобой усыновленный, жить беспечально не будет. Твой ребенок поедет в детский дом и вырастет круглым сиротой. Вот и все, чего ты добился. А его наследство… Ему, конечно, назначат опекуна. Но пока он подрастет.. Что станет с той квартирой, с теми картинами? Неужели ты думаешь, что это все дадут маленькому калеке? Вряд ли. Желающих много на все это отыщется… так что сын твой будет расти среди чужих в каком-нибудь задрипанном интернате для умственно отсталых. Вот какое счастье ты ему подарил!

И, выпалив все это, Никита испугался не на шутку: с Павловым, казалось, вот-вот произойдет что-то страшное. Лицо его исказила судорога. Он со всей силы вдруг ударил стиснутыми кулаками по коленям. Потом еще раз, еще, словно пытаясь сломать эти ненужные уже, бессильные руки. Жест был тот же самый, что и…

— Прекрати! — крикнул Никита. — Прекрати немедленно! — и так как Павлов уже ничего не слышал, а все бил скованными руками по ногам, по столу, по спинке стула, распахнул дверь в коридор, вызывая конвой. — Уведите его в камеру. Руки только сначала перевяжите!

Потом Колосов вернулся туда, где ожидала его Катя. Она не задала ему ни единого вопроса.

— Тебя домой отвезти? — спросил он.

— Нет, лучше в Никитский. Меня ждут.

Он сделал так, как она сказала. Перед тем как войти в управление, чуть помедлил, наблюдая, как Катя перешла « через дорогу и пересела в синюю „семерку“-»Жигули", припаркованную возле Зоологического музея. Там вроде вырисовывался силуэт Мещерского, помахавшего ему рукой, и — еще какого-то парня, сидевшего за рулем.

Только когда «семерка» растворилась бесследно в потоке машин, Никита поднялся по мраморным ступенькам и открыл тяжелую дверь. Он возвращался в родные стены. А что еще ему оставалось?

А в машине все долго пришибленно молчали. Кравченко вертел руль и курил сигарету, стряхивая пепел за опущенное стекло. Печальный похудевший Мещерский нарушил тягостное безмолвие первым:

— Колосов тебе что, все рассказал? Да, Катюша?

— Да.

— А сейчас вы оттуда приехали?

— С Петровки. Павлов там в изоляторе содержится.

— И ты… ты его видела?

— Нет. Я не пошла.

Кравченко глянул на нее в зеркальце и снова сосредоточился на дороге.

Они ехали уже по Садовому кольцу, обогнули здание метро «Парк культуры», переулком выскочили на набережную Москвы-реки.

— Ребята, а что же теперь будет с его ребенком? — спросила Катя.

Ответом — гробовое молчание.

— Вадя, что будет с ребенком? — повторила она громче.

— Ну, ведь есть же сейчас детские дома, интернаты… Не бросят же его, — сказал он тихо.

Катя подождала еще — но Мещерский вообще не издал ни звука.

БЛИЗКИЕ НАШИ — ДАЛЬНИЕ НАШИ ГЛУХИ К НАМ И К СЕБЕ.

«Можно подумать, что ты сама решишься на то, о чем спрашиваешь их. Ведь нет же, не решишься. Тогда зачем же задавать глупые сентиментальные вопросы? И ждать на них ответа. Ведь если бы тебе ответили так, как отвечают в таких случаях романтические герои, ты бы первая струсила и пошла на попятный. Так зачем же спрашивать?!» — Ей показалось, что не она, а кто-то другой говорит ей все это, а собственный голос был словно чужим. Чужим и фальшивым.

— Вадя, будь добр, пожалуйста, останови. У меня от бензина голова кружится. Я пройдусь немножко одна.

Кравченко мрачно смотрел, как она выбирается из машины. Подался было следом.

— Не надо, — остановил его Мещерский. — Оставь ее. Это пройдет скоро. Должно… пройти.

Катя брела по залитой лучами заходящего солнца набережной. За рекой, в парке, в гуще золотисто-багряной листвы медленно вращалось колесо обозрения. КОЛОВРАЩЕНИЕ. Они видели его в тот самый вечер, когда впервые познакомились в музее… Катя закрыла глаза. ВСЕ МОЖНО ПЕРЕТЕРПЕТЬ. ВСЕ, НО… Как они тогда вместе везли окровавленного Романа Жукова в больницу и Павлов говорил ему: «Ты не умрешь, парень». И как радовался Чен Э, когда она пыталась говорить на его языке: «мальчик», «побежали», «сердце мое»…

Приятели видели — Катя выхватила из сумочки блокнот и вдруг взметнула его высоко-высоко в воздух. Листки веером разлетелись над водой и поплыли вниз по реке. А Катя спешила от них прочь. Все дальше и дальше. Вот только куда теперь?