Мир вечного ливня Янковский Дмитрий

— Не слышит, — вздохнула тетя Зина, увидев меня. — Доброе утро, Саша.

— Доброе утро. Давайте я ей передам, когда она выйдет гулять с собачкой.

— Ой, спасибо, Саш! На. Только вот тут черкни. Письмо заказное, из пенсионного фонда.

— Да, хорошо.

— А что ты заспанный такой? Опять ночью работал?

— Да. Съемки были.

— Понятно. Ты только, Саш, не спивайся, ладно? Плохо ты выглядишь.

«Какое ей дело?» — раздраженно подумал я.

— Да нет, я и не пью совсем, — ответил вслух. — Просто вымотался.

— Ну ладно…

— До свидания, — я с удовольствием запер дверь и, бросив письмо на стол, поспешил грохнуться на диван.

Стоило закрыть глаза, как образы сферы взаимодействия проступили в сознании сначала серыми нечеткими силуэтами, затем сделались ярче, и я понял, что проваливаюсь в пучину сна.

— Что случилось? — спросил Цуцык.

— Почтальонша разбудила, — ответил я, садясь на скамейке.

БТР почему-то сильно трясло, словно он гнал по насыпи из крупных камней. Ирина вела наблюдение вместо меня, высунувшись по плечи из люка.

— Как ощущения? — поинтересовался сапер.

— Думал, что будет хуже. Там, когда бодрствуешь, сфера взаимодействия почти не ощущается, только звуки.

— Бывает по-разному. Зависит от фазы сна, в которой тебя разбудили. Ладно, отдохни.

— Чего так трясет?

— Это первая гряда. Ну, камни полосой насыпаны, словно их ледником тащило. Не парься, скоро кончится.

— Можно мне под дождик?

— Освежиться?

— Типа того.

— Валяй.

Мы с Искоркой поменялись местами, и я удивился, насколько лес сделался реже обычного. Да и деревья ниже. Я вспомнил, что говорила Ирина о здешних расстояниях. При удалении от Базы реальность сна истончается. Вот забавно! Может, и ливень так скоро кончится?

И тут в голове мелькнула мысль — как же реальность может зависеть от расстояния до Базы, если Базы как минимум две? Кроме нашей есть ведь еще и этот Шахматный Храм! Кажется, Ирина неправильно все поняла, скорее реальность не истончается, а каждая База формирует вокруг себя собственный мир. В месте пересечения законы миров смешиваются, а ближе к самим Базам приобретают свойства…

— Приобретают свойства, присущие нанимателю! — закончил я вслух — Черт! Так ведь правда, какая может быть реальность у сна? В этом мире существуют лишь игроки и фигуры. Игроки перекраивают пространство по собственному желанию, а фигуры…

А что фигуры? Когда это у фигур была хоть какая-то воля? Я представил, как по ночам шахматы вылезают из старой фанерной коробки и устраивают военный совет. Строят планы, как бы им так изловчиться, чтобы завалить игрока. А мир вокруг страшен, так не похож на привычные ровные пространства в черно-белую клеточку. Как вообще ходить там, где нет клеток? Игрок знает, а фигуры нет. В этом между ними кардинальная разница. Вот если бы игрока самого затолкать в шахматную коробку или заставить играть по правилам… Да только на то он и игрок, чтобы жить, как ему хочется. А правила лишь для фигур.

«Но Кирилл время от времени вынужден укладываться в общую коробку, — подумал я. — Вынужден ходить на работу, прикидываться обычным деловым мажором. Трахается наверняка с кем-нибудь. Но по клеточкам он и там не ходит».

Я бы, может, тоже не ходил по клеточкам, да только не мог представить, как это выглядит. Все же я мало пробыл в сфере взаимодействия, это точно. Когда ребята собирались отклониться от курса, чтобы посетить Шахматный Храм, мне это казалось смесью банального любопытства с не менее банальной меркантильностью. Теперь же стало понятно — к старой Базе влечет нечто большее, нечто мистическое, так древний колдун, чтобы стать оборотнем, напяливал на себя шкуру дохлого волка — он был уверен, что это поможет. Я же сейчас ни в чем не был уверен, хотя бы потому, что законы сферы взаимодействия оставались мне по большей части неведомы. А вдруг действительно, чтобы стать игроком, достаточно просто влезть на верхний уровень заброшенной Базы? Что, если Кирилл когда-то просто-напросто проделал именно этот путь? Мог он ходить к Мосту? А почему бы нет? Я же о нем ничего не знаю!

Птиц над головой стало меньше, теперь они не неслись за БТРом трепещущим шлейфом, а взмывали с деревьев время от времени. Зато их активность повысилась, причем не самым лучшим образом — уже несколько раз сверху летели обломки веток и камни величиной с грецкий орех. Я психанул, достал «Стечкин» и пару раз пальнул вверх. Ветки сыпаться перестали.

Наконец мы преодолели каменную гряду и БТР перестало трясти. Я попробовал представить Шахматный Храм, но в голову лезли только картинки из мультика про Маугли, где в джунглях, в развалинах древнего города, жили обезьяны-бандерлоги. Здешние птицы тоже напоминали обезьян, причем не только видом, но и повадками, как оказалось. Летающие бандерлоги. Киплинг в гробу бы перевернулся.

— Эй, народ, долго еще пилить до этого Храма? — спросил я, наклонившись к люку.

— Километров двадцать, — ответил Андрей. — Могу тебя сменить.

— Нет. Я уж лучше здесь, под дождиком.

Подняв взгляд, я с удивлением увидел птицу, сидящую на длинной склонившейся ветке. Она сидела на заднице, как обезьяна, играя при этом на дудочке. Видел я ее лишь мгновение, она промелькнула слишком быстро, да и качество музыкальной композиции оценить не сумел — БТР ревел слишком громко. Но, несмотря на краткость видения, оно накрепко врезалось в память. Я хотел было рассказать об этом друзьям, но не успел — сверху донесся клекот тяжелых рейдеров.

— Стоп! — заорал я в микрофон гарнитуры, чтобы Макс меня услышал с гарантией.

Он услышал, причем затормозил так резко, что я саданулся подбородком о край люка.

— Рейдеры! — добавил я, прыгая внутрь.

На самом деле все эти меры предосторожности были пустой формальностью, поскольку, когда над головой нет густых, мокрых древесных крон, сканеры Рейдеров легко засекают любой объект, в том числе неподвижный. Так что надо было к бою готовиться, а не орать. Цуцык тоже быстро сообразил, что к чему, и дождавшись, когда я выкарабкаюсь из башенки, занял место стрелка. Искорка уже расположилась возле бойницы с «СВДшкой», а я подхватил Витин «АКМ» и Устроился у противоположного борта.

Надо признать, что после Афгана БТР-«восьмидесятку» довели до ума, значительно увеличив угол обстрела не только главного КПВТ, но и для стрелков из бойниц. Так что на трех тысячах метров можно было использовать главный калибр в качестве скорострельной зенитной пушки — с учетом плотности огня КПВТ мог нанести серьезный урон даже тяжелым рейдерам, защищенным силовыми экранами. У бойниц же мы засели на тот случай, если к высотникам прилагался патруль из легких «углов» — маневренных, но хлипких.

То, что нас засекли, стало ясно сразу, как только хмурые тучи озарились фиолетовыми сполохами плазменных капель. Птицы тоже заметили эти вспышки — они резво вспорхнули с деревьев и, собравшись в стаю, плотной тучей ушли на юг. Кажется, им уже приходилось видеть последствия плазменной бомбежки.

— Люки и амбразуры закрыть! — выкрикнул Цуцык, проваливаясь к нам.

Над его головой лязгнула крышка. Макс тоже спешно задраился, и принципе это было единственное, что мы могли сделать. Когда с неба медленно падают комки полыхающей плазмы, лучше сидеть и не высовываться. Правда, это в танке — у танков гусеницы. А у нас колеса, которые сгорят в течение первых мгновений, когда плазма коснется земли.

— Колеса! — заорал я не своим голосом.

До Цуцыка моментально дошло, все же он неплохо справлялся с обязанностями командира.

— Макс, жми на полную! — приказал он.

БТР взревел дизелем и чуть вздыбился, выпуская на волю мощь своих трехсот лошадинных сил, так что плазма еще не успела коснуться верхушек деревьев, когда мы набрали половину крейсерской скорости. Хорошо, хоть гряду миновали, а то бы кишки из нутра выпрыгнули. Я еле успел поставить автомат на предохранитель, а то бы наделал дел. Тут, под броней, одного выстрела достаточно, чтобы всех положить, — пуля в таких условиях за долю секунды делает несколько сот рикошетов. Хорошо, если в сиденье застрянет, а если нет — хана.

— Куда ехать? — спросил Макс, ворочая рулем. Наверное, он объезжал деревья, но это было видно лишь ему одному — смотровые щелочки узенькие.

— К воде! — ответил Цуцык.

Нас хорошенько тряхнуло, я не удержался на десантном сиденье и кубарем покатился по полу. Искорка, молодчина, ухватила меня за шиворот, а то бы я к подбородку еще лоб раскроил.

Когда дождь льет за шиворот, его все проклинают, но благодаря ему воду тут долго искать не надо. Была бы хоть какая-то яма, желобок, воронка, а ливень свою работу сделает — зальет до краев. Нас снова тряхнуло, пришлось мне Искорку за ногу ухватить, зато в следующий миг послышался громкий всплеск, БТР накренило и мы увязли колесами в тине не очень глубокого болотца. Было бы поглубже, можно было бы врубить водометы и плыть, а так мобильность мы начисто потеряли. Но до того ли сейчас? Без колес мы бы ее потеряли навечно.

— Успели! — сказала Ирина.

И тут же началось… Комки сброшенной рейдерами плазмы достигли земли и начали рваться, прессуя воздух мощной ударной волной, разбрызгивая расплавленные камни и пылающие остатки деревьев. Вода вокруг нас со взрывным шипением начала испаряться, но ее здесь было больше, чем снега в Сибири, так что вся не выкипела бы. Раз десять в броню крепко врубились особо тяжелые камни, раскрошились и разлетелись с рвущим душу визгом. На какое-то время я совершенно оглох, только ощущал, как подо мной пол ходуном ходит.

Что-то пропищал наушник гарнитуры, но я не понял. Да и по фигу, все равно, пока первая волна бомбометания не иссякнет, ничего сделать нельзя. Там же снаружи ад — настоящий, не вымышленный попами, а подлинная геенна с температурой в несколько тысяч градусов. Была бы над нами броня иностранного производства, она бы уже расплавилась, канула на дно болотца бесформенным блестящим блином. А от нашей плазма отпрыгивает, словно от силового экрана, и рвется намного выше. Наверняка там омагниченность паразитная, иначе не объяснить. Надо Хеберсону посоветовать ставить на их танки защиту из мощных электромагнитов. Может, поможет. Хотя «АКМ» наш они так и не воспроизвели, несмотря на всю технологическую мощь.

Снаружи под броню начал просачиваться удушливый дым, и, странное дело, именно он меня отрезвил. Дурноватая мысль в голове мелькнула — какая разница, лежать распластавшись на полу или забраться на место стрелка и дать по тяжелым рейдерам из главного пулемета? Вообще-то не хотелось вставать, ровным счетом ничего не хотелось, пока воздух тисками плющило, но я все же заставил тело подчиняться командам мозга. Наверное, никто не заметил, как я задрал пулемет и рубанул в небо короткой очередью, а затем еще пару раз, без прицела. Навороченной зенитной оптикой я пользоваться все равно не умел, снайперу снайперово.

И тут вдруг сквозь непрекращающуюся череду ударов по ушам я расслышал мощно ухнувший взрыв — так взрывается только тяжелый «угол» на высоте двух километров.

«Ха! — думаю. — Получи, фашист, гранату! Попал!»

И снова на гашетку. «КПВТ» когда стреляет, под броней ощущения те еще. Все же четырнадцать с половиной миллиметров — мама, не горюй. Так отдается по всему организму, словно тебя черти заперли в железнодорожной цистерне и наперебой лупят по ней кувалдами. А тут еще пороховые газы внутрь…

Снова ухнуло, покрепче первого взрыва. На этот раз я и треск характерный расслышал, как от удара молнии, — видать, рейдер разлетелся на атомы всего в километре над нами.

«Плотно же они идут, — подумал я. — Куда ни стрельни — точное попадание».

И тут грохот бомбежки иссяк. Похоже, тяжелые рейдеры решили выйти из зоны моего обстрела, когда поняли, что имеют дело с российской броней.

— Саня, чертяка! — радостно крикнул Цуцык. — два тяжелых «угла» завалил!

— Одно слово — снайпер, — съязвил Андрей.

— Не расслабляйтесь! — предупредил Витек. — Живо к бойницам, а то сейчас легкие рейдеры нам дадут!

Своевременное это было замечание. Сквозь еще не утихший звон в ушах послышался характерный клекот штурмовиков, так что нас не надо было упрашивать занять позиции у бойниц. Все ожидали обстрела из плазмоганов, но что-то заставило мизеров изменить привычной тактике — они начали с «ежей». Одна за другой завыли сброшенные бомбочки, разгоняя смертоносные иглы, по броне заскрежетало, зашипело, запищало тончайшими рикошетами. Макс вскрикнул, зажав рукой пробитую ладонь.

— На пол! — успел рявкнуть Цуцык.

Над головой мерзко вжикнуло — еще одна иголка проникла внутрь через оставленную нами щель.

— Вот суки! — прошипела Искорка.

— Переждем, — прижимаясь щекой к полу, успокоил ее Витек. — Сколько «ежей» они могут тащить на себе?

Оказалось, что и впрямь немного. Только нам от этого все равно мало радости получилось. Мизеры, заразы, научились-таки отличать нашу технику от американской и поняли, что плазму на «восьмидесятку» только зря тратить. В общем, они нашли-таки способ прижать нас как следует…

В тренажерных снах я видел на «бродилах» у мизеров особые пушки, выплевывающие раскаленные металлические конусы. Такие снаряды пробивали броню, как масло, но не взрывались внутри, а начинали бить рикошетами, не в силах пронзить второй броневой слой. Сущий ад получался внутри, настоящая мясорубка. Так вот они и на легкие рейдеры поставили нечто похожее, только калибром поменьше.

Поняли мы это в тот момент, когда один из заостренных цилиндров с воем и скрежетом пробил лобовую броню и так задолбил внутри рикошетами, что я понял — капец. Повезло, что на одном из отражений он влепился в приборную панель водителя и застрял там, чуть не зацепив Макса, накладывавшего на руку бинт. Почти одновременно заработал наш «КПВТ». Десантный отсек заполнило пороховым дымом, и, подняв голову, я увидел Андрея на месте стрелка.

— Уходим из-под брони! — приказал Цуцык. — Тут нас в фарш превратят!

— А там? — проорал я, пытаясь перекричать грохот пальбы. — «Ежами» закидают!

Не тратя времени на лишние разговоры, я подхватил «АКМ» и прильнул к бойнице. Жуть, что творилось снаружи. Пять легких рейдеров попытались снова зайти на нас в глубоком пике, но Андрей встретил их лавиной пуль из «КПВТ» и не дал отстреляться точно — все раскаленные пики прошли мимо, а одна ударила по башне вскользь. Правда, и Андрей ни в кого не попал. Я рванул к противоположному борту, чтобы не дать «углам» сделать «мертвую петлю» для захода на новый вираж, и успел вовремя — они как раз повернулись ко мне треугольными спинами.

Автомат рванулся в моих руках, выплевывая длинную очередь и колотя прикладом в плечо. Гильзы фонтаном ударили в стену и со звоном запрыгали по полу. Я повел стволом из стороны в сторону, стараясь расширить радиус поражения, и одного гада успел-таки зацепить в крыло. Он тут же сорвался в штопор и по инерции свечой взмыл вверх. Взорвался уже в слое туч, на некоторое время расчистив пятачок зеленого неба. Остальные по ровной дуге ушли на очередное пике.

— Андрюха, сейчас пойдут на тебя! — выкрикнул я, откидывая автомат и хватая тяжелую «Рысь».

Резон в этом был. Дело в том, что в данной ситуации нам нужна была вся плотность огня, на какую мы только были способны, потому что пробей броню еще хоть один цилиндров мизеров, нам бы пришел каюк — поубивало бы рикошетами. Витек же из «Рыси» стрелять не мог, так что надо было ему вернуть автомат. Искорка с «СВДшкой» и Макс с автоматом в уцелевшей руке уже заняли места у бойниц, Андрей с «КПВТ» управлялся прекрасно, а мне оставалось только одно — работать из своей оглобли. Только, в отличие от Искорки, через бойницу я стрелять не мог, поскольку калибр у меня был намного больше. В общем, не зря меня Кирилл поставил на место пешки. Пешки всегда погибают первыми. По крайней мере почти всегда.

Пнув ногой десантный люк и на ходу включая электронный прицел, я выпрыгнул из БТРа и тут же по грудь увяз в топком болоте. Стоя из «Рыси» не постреляешь, об этом надо было думать сразу, но в спешке у меня получилась промашка. Но и обратно возвращаться — только спину мизерам подставлять.

— Черт! — выкрикнул я в сердцах.

А легкие «углы» уже заходили в пике, и мне надо было делать хоть что-то…

Мой первый тренер по стрельбе, когда мне было еще лет четырнадцать и я занимался в городском тире общества «Динамо», все время нам вдалбливал, что выстрел происходит в считаные доли секунды, что плавность нажатия на спуск нужна для того, чтобы не сбить прицел непосредственно перед выстрелом, когда боек бьет по капсюлю, а потом пуля летит туда, куда был направлен ствол в этот до невозможности краткий миг. После воспламенения пороха от стрелка ничего уже не зависит. Даже от отдачи ничего не зависит, насколько бы сильной она ни была, так как ее основная сила приходится на тот момент, когда пуля уже покинула канал ствола.

И я решился. Знал, что будет плохо, но выхода не было. Сорвав шестнадцатикилограммовую винтовку с плеча, я схватил ее двумя руками, задрал вертикально вверх и, зная, что не удержу ее долго, напрягся изо всех сил, стараясь, чтобы ствол как можно медленнее клонился вперед. А когда рейдеры вывалились из-за туч, я придержал оружие сколько мог и, увидев мелькнувший в светящейся сетке прицела треугольник, быстро, но максимально плавно выжал спусковой крючок.

Грохнул выстрел, отдачей шарахнуло в плечо, как ломом, моментально сбив с ног и вырвав винтовку из рук. Погрузившись в воду, я еще сверху получил между лопаток, прикладом рухнувшего сверху оружия. Воздух из легких вышибло, я рванулся вверх, вынырнул и увидел, что прямо на меня, рассекая воздух, несется подбитый рейдер. Тут же загрохотал «КПВТ». Пришлось снова нырять, на этот раз по собственной инициативе. Рейдер вонзился в болотце прямо за спиной, между мной и БТРом, глушанув по ушам гидравлическим ударом и выплеснув меня на берег. Сверху жарко полыхнуло фиолетовым пламенем — кто-то из ребят снял еще один «угол». Оставшиеся два, судя по клекоту, отходить не стали, а вырулили на следующий заход.

— Достали!!! — заорал я, поднимаясь на карачки. Андрей проводил машины мизеров очередью из «КПВТ», но тут пулемет заклинило, скорее всего от перегрева. Я ринулся обратно в болотце, искать винтовку, но она сама нашлась, ее тоже почти выплеснуло, так что я споткнулся о нее на первых шагах. Поднял истекающее водой оружие и бегло осмотрел — прицел продолжал мерцать экраном, уже хорошо. Дальше и думать нечего — в несколько рывков на броню, откинул сошку, рычаг вниз, затвор на себя, гильзу долой. Новый патрон зацепил с цевья цангой затвора и сунул в ствол.

— Хрен вам, — шептал я, защелкивая рычаг на место. — Если уж стоя попал, то сейчас дам вам просраться как следует.

Лежа на броне позади башни, я подстроил прицел на нужное расстояние и собрался, ожидая, когда пара «углов» вывалится из-за туч. Но они меня обхитрили — не стали заходить по дуге, а рухнули с неба камнем, в глубоком пике. Самолет бы такого маневра не выдержал, а эти рискнули — маневренность у них отменная, что и говорить. Конечно, они поняли, что под таким углом мы их не достанем ни пулеметом, ни из бойниц. Падали точно сверху, совершенно отвесно, два выпущенных ими снаряда ударили в болотце всего в нескольких сантиметрах от БТРа, но я уже не об этом думал, я перевалился через край брони в воду, задрал ствол вертикально, упер сошку БТРу в борт и прильнул к. прицелу.

Когда «углы» идут в атаку, по ним очень трудно стрелять — плоские они, что та камбала, только на «петлях» и «бочках» их можно брать. Но тут у меня не было выбора, я впервые прицелился рейдеру точно в лоб. В прицеле только узенькая полоска, а в глаза, как назло, ливень потоками. Зато упреждения брать не надо, когда цель идет прямо на срез ствола. Четверть секунды — выжать спуск. Грохнувший выстрел вколотил меня отдачей в дно, как гвоздь в табуретку, так что результат от меня ускользнул. Зато в следующий миг, вынырнув, я заметил, что попал рейдеру точно в нос — крупнокалиберной пулей его располовинило аккурат по центру.

«Когти в одну сторону, плоскогубцы в другую», — вспомнил я старый анекдот про охотника, который по ошибке вместо вороны снял со столба монтера.

Крылья сбитой машины, как семена клена, в неистовом вращении рухнули метрах в пятидесяти по разные стороны от меня, а оставшийся рейдер выпустил еще три снаряда, но уже без прицела, черт знает куда. Он выровнялся у самой земли и пошел в разгон, но высунувшийся из люка Цуцык успел метнуть ему вслед гранату. По крутой дуге «лимонка» взмыла вверх, я успел броситься за броню, а рейдер начал очень полого набирать высоту. Хорошо втопил, судя по клекоту.

Замедлитель у гранаты горит четыре с половиной секунды, так что успех броска напрямую зависел от того насколько высоко Цуцык ее подбросил. Важно, чтобы она рванула в воздухе, потому что осколки от «ф-1» уверенно поражают на двести метров и запросто могли зацепить «угол» на подъеме. А подниматься ему так или иначе придется, поскольку ниже деревьев на такой скорости не полетаешь. Наконец воздух рвануло взрывом и неистовым воем осколков, по броне трижды щелкнуло, но грохота от сбитой машины не послышалось.

«Ушел!» — мелькнуло у меня в голове.

Высунувшись из-за брони, я увидел, что пилот рейдера тоже оказался не прост. Он не стал подниматься и поворачиваться плоскостью к взрыву, что было бы почти верной гибелью, а рискнул на низкой высоте лавировать между деревьев. Такого номера никто из нас не ожидал, не знали мы за мизерами такого геройства. Только после взрыва он задрал нос и свечой взмыл в небо.

— Атас! — заорал я. — Этот тертый! Пойдет в атаку!

Искорка вылезла с винтовкой из башни. «СВДшка», конечно, намного легче моей «Рысюки», из нее можно и стоя эффективно стрелять, но рейдер слишком далеко ушел — к тучам стремился лишь крохотный черный треугольничек. Однако Ирину это не очень смутило. Крутит барабаном на прицеле восемь щелчков, вскидывает винтовку и, когда рейдер почти скрылся в тучах, — бац! бац! бац! — три выстрела один за одним. И тут же в ответ за тучами, — словно бог решил довершить творение с помощью электросварки, — полыхнуло, замерцало ослепительным дуговым светом.

— Есть! — заорал я, срывая горло. — Последний готов!

Искорка бросилась мне на шею, Цуцык вылез, Андрюха, Макс, и все мы, как дети, принялись прыгать и орать на броне, а потом я достал «Стечкин» и мы палили в воздух, как. дураки. Я задыхался от радости и вдруг почувствовал — не только от радости. Что-то вытягивало меня из сна, и, уже падая, я понял, что это телефонный звонок.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Победа

Я застрял посредине между бодрствованием и сферой взаимодействия. Мне не хотелось просыпаться, я желал остаться там, во сне, с друзьями, с победой, но проклятое пиликанье телефона назойливо тянуло меня в реальность.

Обреченно простонав, я открыл глаза и поднялся с дивана. Это далось мне с невероятным трудом, словно разбудили меня не утром, а глубокой ночью, причем после многодневного недосыпа. Ясно было, что это действие грибной дури, только от этого легче не стало.

Взяв трубку, я хрипло произнес:

— Алло.

— Это Саша? — знакомый женский голос на другом конце.

— Катя?

— Да. Извини, у меня вчера жуткий облом приключился. Такие обстоятельства. Мы об этом еще перетрем, когда пересечемся. Давай днем? Ты не занят? Я бы тебе вчера свистнула, что встреча накрывается медным тазом, но у меня не было номера твоей мобилы.

— А домашний откуда?

— Ты что, в каменном веке живешь? Есть такая фиговина, называется определитель номера. Слышал про такую?

— Да.

— Ну так что, готов кинуть кости на улицу?

В сфере взаимодействия меня ждали друзья, ждал уже близкий Шахматный Храм. Если не бросить трубку и не лечь досыпать прямо сейчас, то это будет здорово смахивать на дезертирство. Я уже готов был извиниться и отказаться от предложения Кати, но тут что-то важное произошло там, в мире вечного ливня. Я мысленно пригляделся к блеклым образам у себя в сознании и понял, что проснулся Андрей. И почти сразу следом за ним Искорка. А что удивительного? По всей России утро!

— Алло! — раздался в трубке голос Кати. — Ты что там, уснул?

— Нет.

— А чего молчишь?

— Просыпаюсь.

— Так я тебя разбудила? Вот, блин, кино!

— В какой-то мере да. У нас были ночные съемки.

— А… Значит, не можешь? — в ее голосе послышалось разочарование.

В это время проснулся Макс.

— Могу, — выдавил я из себя.

Все равно вдвоем с Цуцыком мы не двинемся дальше, будем ждать, когда остальные уснут. Так какой смысл?

— Ну и клево, — обрадовалась Катя. — Давай тогда там же, у Пушкина. В час.

Я глянул на будильник и прикинул, что к часу успею.

— Хорошо.

— Ну все тогда, давай.

Она положила трубку, и я начал приводить себя в порядок. Видок у меня, надо признать, оказался довольно запущенный, но улучшить я его мог только бритьем и какой-нибудь более или менее подходящей одеждой. Не бежать же стричься!

Минут через пятнадцать я остался доволен результатом — несмотря на припухшие веки и нездоровый блеск в глазах, на люди уже можно было показываться. К тому же, если честно, Катя сама не такая красавица, чтобы мне принца из себя корчить. Милая, конечно, но до журнальной красотки ей, как мне до Сильвестра Сталлоне.

Пересчитав деньги, я взял чуть больше, чем, по моим подсчетам, могло сегодня понадобиться, поскольку не хотелось попасть впросак, в том же ресторане к примеру. С другой стороны, глупо расхаживать по Москве с полными карманами денег, так что брать большую сумму я не стал — всякое может случиться с человеком на улице. Когда денег нет, ни о чем подобном не думаешь, а когда заводятся, начинает разная паранойя в голову лезть — то потерять боишься, то лишнее потратить, то дома оставить, чтоб не украли.

— Ну и бредятина! — вырвалось у меня.

Я подумал, что привычный ход мыслей сейчас наверняка нарушен действием грибной дури, но такой вывод был сам по себе бредовым — ведь я вдохнул наркотик во сне, как же он может действовать наяву? А то была бы мечта алкоголиков — во сне выпил, а потом весь день с утра пьяный. Хотя это я скорее для проформы удивился, на самом деле процессы взаимодействия реальности и мира вечного ливня если не стали для меня привычными, то глубокого шока уже не вызывали. Я принял их как данное, как дети принимают реальность, когда растут, им ведь тоже чуть ли не каждый день открывается нечто новое. Хотя для ребенка я староват, и способность привыкать к новому у меня уже не та, что в семь лет.

Наспех перекусив, я выбрался на улицу и погрузился в маршрутку. Погода была значительно лучше, чем всю прошедшую неделю, — выглянувшее солнце начало как следует припекать. Я понял, что не зря оставил плащ дома, сегодня можно обойтись одним пиджачком. Бабье лето начинается, что ли? Да вроде оно было уже… Я сел в микроавтобус последним — салон был полон пассажиров, так что париться в духоте не пришлось, отъехали сразу, как я расплатился.

Хоть и редко, но бывают такие дни, когда везет по мелочам. И погода хорошая, и автобус сразу отходит. А бывает все наперекосяк, как вчера, например. Суматоха, волнения, а вечером еще в город напрасно съездил… Но те, кто мечтает о вечном везении, — дураки достаточно глянуть куда угодно, чтобы понять, что во вселенной ничего не распространяется равномерно. Аристотель считал, что природа не терпит пустоты, и в какой-то мере он был прав — все чем-то наполнено. Да только это что-то все время с чем-нибудь перемешано, причем зачастую очень неравномерно. Что на галактики посмотри, что на атомы. В одном месте густо, в другом пусто. А чем удача отличается? Ничем. Все в пятнышко да в полоску. Так что я и в счастливые, и в несчастливые дни не очень-то верил. Бывает что начнется день хорошо, а закончится — хуже некуда. Вот, кстати, и вчерашний тоже нельзя назвать полностью несчастливым, я ведь деньги обещанные получил,

Выйдя из маршрутки, я некоторое время думал, ловить такси или поехать на метро, по старинке. И вдруг понял, что спускаться под землю нет ни малейшего желания. Можно подумать, что это деньги меня начали развращать, но на самом деле в данном случае они являлись лишь средством, с помощью которого появилась возможность избежать погружения в пучину отрицательных эмоций толпы. Мне под землей и раньше не нравилось, но тогда я сделать ничего не мог, а сейчас, если не жаться, можно хоть на время избавить себя от этого — пока деньги не кончатся.

Я встал у бордюра и поднял руку. Тут же притормозила старенькая «Ауди», и мы сговорились с водителем по сходной цене. По более чем сходной — похоже, ему было по пути, а терять клиента ради большей выгоды он побоялся.

«Определенно мне сегодня везет, — подумал я и невольно улыбнулся. — Самый день для свидания».

В машине меня разморило от солнца, и в сознание начали проникать звуки из сферы взаимодействия. Неизменный шум ливня. Лязг десантного люка. Звон зажигалки. Я закрыл глаза и увидел огонек сигареты в сумраке под броней. Цуцык курил. Лица не было видно, только силуэт.

— Саня? — Цуцык наклонился ко мне. — Отдыхай, тут пока все спокойно.

Шофер высадил меня напротив «Елисеевского», и я поспешил через подземный переход к памятнику. Когда поднимался, сразу увидел Катю. Она была одета очень легко — черная шелковая рубашка, трепещущая на ветру, и темные, слишком широкие, на мой взгляд, джинсы, совсем не в обтяжку. На ногах тяжелые боты то ли «Камелот», то ли «Бульдог». В общем, зубы на ногах. Сразу виден комплекс неуверенности в себе, потому что уверенные девушки, на мой взгляд, побольше должны открывать, и туфельки у них должны быть мягкие, на каблучке. Однако, несмотря на общую неказистость, выглядела Катя мило, точно как в прошлый раз. Только теперь мы встречались не по работе.

Она заметила меня в толпе и помахала рукой.

— Привет! — поздоровался я, подойдя ближе.

— Привет. Клево, что ты пришел. А то думала, мало ли, вдруг обиделся.

— Вчера я действительно рассердился.

— Где тебя говорить учили? — улыбнулась она. — Надо же какое слово отыскал — «рассердился»! Офигеть можно. У нас классуха в школе выражалась примерно так же. Тебя что, нашли в Антарктиде и разморозили?

— На Марсе, — ответил я. — Там тоже холодно.

— Да, похоже. Куда двинем?

— Ну, вроде в ресторан собирались.

Она снова улыбнулась, видимо, я опять что-то не так сказал. В принципе, у нас не такая уж большая была разница в возрасте, но воспитывалась она на совершенно других культурных традициях, дискотеки там, клубы, наверное. Совсем другая жизнь, совсем другой опыт. Мне сразу стало с ней интересно, причем не как с девушкой, об этом я пока не думал, а как, например, с инопланетянином, если бы он неожиданно повстречался в лесу. Представитель другой культуры. Представительница.

— В кабак — это нехило, конечно, но они все разводные, — задумчиво произнесла Катя. — Схаваешь на десятку, заплатишь сотню. Ты вообще любишь японскую жранину?

— Честно?

— Не пробовал, что ли? Вот, блин, точно человек с Марса. Офигенно! Хочешь, я буду твоим гидом на Земле? Тут много прикольного.

— Так я для этого и прилетел.

— Годится. Тогда айда на Калининский, там есть одно место, где японскую хавку можно без всякого кабака прикупить.

— Пешком?

— А что, в напряг? Лето, гулять, клево! Бульвар!

«Пройдет лет десять, — подумал я, — и язык совершенно изменится. Фильмы пятидесятых годов придется с русского на русский переводить».

— Да нет, нормально. Я думал, тебе тяжело.

— Расслабься. Я еще тебя перехожу.

«Это вряд ли», — подумал я, вспоминая тридцатикилометровые марши в полной экипировке.

Мы направились вдоль бульвара, и мне как-то сразу стало хорошо. Словно я и впрямь только что приземлился, вышел из серебристой ракеты и теперь гуляю по совершенно новому, незнакомому миру. Над нами ветер нес трепещущие паутинки, под ногами шуршали желтые листья, солнце светило так, словно напоследок отдавало не израсходованное за лето тепло. На Марсе такого нет, там Солнце, говорят, с вишню размером.

Добравшись до Калининского, мы зашли в гастроном, и я накупил всего, что советовала взять Катя. Сам я в этих роллах и суши не разбирался, только слышал названия. Она же предметом владела неплохо — выбирала какие-то салаты из морской травы, бутербродики из риса и сырой рыбы, красиво нарезанных осьминогов.

— Сколько получилось? — спросила она, когда я расплатился.

— Чуть меньше тысячи, — ляпнул я прежде, чем сообразил, что, раз я угощаю, цена должна оставаться тайной.

— Кайфово. В кабаке мы за штуку только понюхали бы.

Похоже, ей вообще было наплевать на приличия. Захотела — спросила. Так, может, и я беспокоюсь напрасно?

«Не по делу гружусь», — попробовал я перевести фразу на ее язык.

Получилось как-то не очень уклюже. По-зэковски как-то.

— Куда пойдем?

— Жрать, — пожав плечами, ответила Катя.

— В смысле? На улице, что ли?

— Так погода же классная! Можно в ботсад ломануться, если тебя не ломит по городу шариться.

— Да нет, я не против.

Мы направились к Садовому, чтобы поймать машину. Если честно, я Кати немного стеснялся. Стеснялся того, как ярко она выражала эмоции, как размахивала пакетом с японской едой, как шагала широко, совсем не по-женски, как наехала на прыщавого подростка, который, зазевавшись, толкнул ее локтем. Она напомнила мне Фиону из фильма «Шрек», только не красавицу-принцессу, а до неприличия милую зеленокожую людоедку, которая при всем своем очаровании могла запросто пукнуть за пиршественным столом. Да, Катя вела себя действительно неприлично, я за ней в первую встречу такого не замечал. Может, если бы заметил, то не стал бы звонить. Страшно было представить, как бы она смотрелась в ресторане — шумная, яркая, нарочито старающаяся не выглядеть женственно и каждым движением показывающая, что имеет на это не меньше права, чем все остальные. Прохожим это не нравилось, я видел это в каждом взгляде. Мужчинам не нравилось, что она позволяет себе не быть как все женщины, а женщин нервировало, что они так не могут, что они стеснены какими-то рамками, понятными им, но о которых Катя не имеет ни малейшего представления. Иногда я ловил во взглядах упреки в свой адрес. Чего ты, мол, с ней гуляешь? Нормальных мало?

И я на них обозлился. Нет, я и сам недолюбливал выскочек и показушников, не любил, когда кто-то целовался на людях, не любил крикунов, которые что-то до неприличия громко рассказывают стоящим рядом друзьям в переполненном вагоне метро. Но с Катей было иначе. Я вдруг понял, что ничего нарочитого она не делает, что она вот так и живет — как ей нравится. И все ее панковские манеры, весь ее сленг были следствием только одной причины — ей так нравилось. И для нее это было достаточным аргументом, самым важным. Была в этом изрядная доля эгоизма, как мне показалось вначале, но чем больше я за ней наблюдал, тем больше в мою душу закрадывалось сомнение — а эгоизм ли это? Что-то в ее поведении, на первый взгляд безусловно эгоистичном, насторожило меня, заставило заподозрить, что все не так в этом человеке просто, как кажется недовольным прохожим.

Странно все повернулось — мы вышли из такси не где-нибудь, а у северного входа на ВВЦ, как раз напротив студии, куда Катя водила меня в первую встречу.

— Слушай, можно вопрос? — обратился я к ней.

— Ну?

— Та история с Аликом… Ты все выдумала про аппендицит? Только честно. Это тебя Веник заставил припахать первого встречного на халяву?

— Дурак ты, — холодно ответила она. — Меня выперли из фирмы после этого случая.

— Веничка?

— А кто же еще?

— Вот гад…

Правда, злиться было бессмысленно, я уже это понял. Трудно оказаться совсем в другом мире, не в том к какому привык. На войне было естественным, когда побеждало умение, твои личные, наработанные качества, сила, ум, ловкость, умение делать что-то лучше чем остальные. Здесь же все оказалось иначе. В этом мире побеждает не реальное умение, а способность уверить человека с деньгами, что эти деньги надо отдать именно тебе, а не кому-то другому. В ход идут и преувеличение, и прямая ложь. Качество конечного продукта при этом не учитывается, поскольку главный момент в работе — изъятие денег у клиента. После этого сакрального акта работу можно вообще не делать, она теряет всяческий смысл, но ее делают, просто чтобы предъявить что-то на оплаченный счет. И если на войне реальность можно было назвать миром умений, то здешний мир по праву носил звание мира пиара. Продажа здесь осуществлялась не путем демонстрации функций, а путем их беспардонно наглого перечисления.

Используя пиарные мощности средств массовой информации, всякий продюсер мог любого выгнанного из Гнесинки гея, как правило, собственного любовника, объявить лучшим голосом России, а сляпанный на коленке копеечный фильм назвать блокбастером и шедевром кинематографа. И люди пойдут смотреть и слушать, они ведь в большинстве своем добрые и доверчивые. Они, как правило, особенно в глубинке, ничего круглее ведра не видели и слаще редьки не пробовали, им покажи любого, кто попадает в ноты лучше, чем Федя-гитарист, так они и поверят, что он лучший музыкант. Они ведь не слышали «Пинк Флойд» и «Резидентс», а «джаз» для них и вовсе слово ругательное.

Мне вдруг неистово, до боли, до рези в глазах захотелось, чтобы было иначе, чтобы люди могли зарабатывать на чем-то полезном, на действительно талантливом, необычном. Чтобы для этого не обязательно было производить тонны дерьма. Как-то все-таки криво устроен мир. Даже сны у меня кривые — про войну. Хотя в них, пожалуй, лучше, чем в этой поганой реальности. Вспомнились стихи Виктора Цоя:

А мне приснилось: миром правит любовь,

А мне приснилось: миром правит мечта.

И над этим прекрасно горит звезда.

Я проснулся и понял — беда…

Беда… Пока миром правят Венички-Ирокезы — беда. А изменить я ничего не мог, да и никто бы не смог, потому что сам мир для этого должен коренным образом измениться. Что-то в нем явно не так, в этом мире, какой-то изъян. Но, может, просто должны родиться другие люди, которым дурно сделанный товар не скормишь, которые просто не станут его есть — лучше умрут.

— Да не грузись ты так, — Катя отвлекла меня от невеселых раздумий.

— Что?

— Ты из-за Веника загрузился?

— Да.

— Забей, — Катя беззаботно махнула рукой. — С уродом свяжешься, все будет по-уродски. Лучше от них держаться подальше.

— Уж не знаю… — я и правда не знал.

— Да расслабься ты, мы же гуляем!

— Ну ладно, а где ты сейчас работаешь?

— В газете.

— Агентом по продаже рекламы?