Мир вечного ливня Янковский Дмитрий

— Чего ты не открываешь? — спросил я.

— Дурак, что ли? Сиди тихо!

— Да это ты с ума сошла! Дверь на фиг высадят.

— Без домкрата вряд ли.

Снова раздался звонок, на этот раз гораздо настойчивее.

Он сильно действовал мне на нервы — терпеть не могу вступать в конфликт с представителями власти.

— Сломают! Как пить дать сломают! — заорал я.

Она опять шикнула.

Череда звонков становилась все напряженнее, наконец и у Кати не выдержали нервы.

— Не заорал бы — пронесло бы, а теперь они услышали, что мы тут, и точно дверь сломают.

Она начала лязгать засовами, и, как только замки открылись, дверь распахнулась от мощного толчка, едва не ударив ее в лоб. В комнату ворвались два молоденьких лейтенанта милиции, форма на обоих висела неопрятно, как на железнодорожных проводниках, проехавших от Москвы до Владивостока, оба без фуражек, от обоих несло отчетливым перегаром. Один был светловолосым, а в роду другого не обошлось без мусульман-горцев, оставивших ему в наследство темное лицо, жесткие черные волосы и сверкающие глаза.

— Эй, поосторожнее! — осадил я их.

— Что? — выпучил глаза белобрысый. — А на пол!

— Да погодите вы!

Чернявый без дальнейших разговоров хотел врезать мне резиновой палкой в плечо, но это не так просто сделать — и у более ушлых не всегда получалось. В общем, я увернулся, без малейшего намерения ответных действий. Мента это разозлило, и он принялся молотить палкой, желая нанести хоть один удар, но я отступал, отшагивал, наклонялся, пока он не врезал дубинкой в дверной косяк и не остановился, запыхавшись.

— Вот сука! — прорычал он.

— Остынь, — посоветовал ему белобрысый. — Вызывай наряд. А вы оба давайте документы.

— На нас напали! — снова подал я голос.

— Мы защищались, — добавила Катя.

— Документы, мать вашу! — заорал белобрысый мент. — Перестреляю на хер тут всех!

Я не знал, что делать, в любом случае не драться же с милицией! Не бандиты все же.

Катя побледнела и шмыгнула в комнату за паспортом.

— Не надо было открывать! — шепнула она мне.

— Ты еще поговори, прошмандовка! — кинул ей вслед белобрысый, громко втянув носом сопли. — А ты чего встал? Верткий очень? От пули не увернешься! Паспорт давай.

Я достал из кармана новенький паспорт, полученый взамен удостоверения личности.

— Где работаешь?

— Пока нигде.

— Бомжуем?

— Откуда такие выводы? — я начал заводиться.

— Заткнись и отвечай на вопросы.

— Там прописка стоит.

— Левая, — уверенно заявил чернявый. — Да и паспорт поддельный.

Он взял мой документ у белобрысого, повертел, разве что на зуб не попробовал, полистал, затем молча разорвал пополам.

— Точно поддельный, — заявил он, засовывая обрывки в карман.

— И как это понимать? — хмуро поинтересовался я.

— Так, что у тебя нет документов и до выяснения личности будешь сидеть в клетке, — объяснил белобрысый. — Эй, красавица, долго тебя ждать?

Катя вышла из комнаты и протянула ему небольшую корочку.

— Я паспорт просил! — разозлился мент, но удостоверение все же открыл. — Сука! Еще и журналистскую ксиву липовую сует! Какая из тебя журналистка? С Герой небось наркотой торгуешь! Паспорт где?

— В Караганде, — спокойно ответила Катя.

— Слушай, да она тут без регистрации! — обрадовался чернявый. — Загребай их, и поехали.

— Никуда я не поеду, — покачала головой она. — А если вы сейчас не уберетесь, то я подам на вас в суд за попытку изнасилования. А через три дня в газете выйдет статья обо всем, что случилось.

— Гонит, — неуверенно произнес чернявый. — Какая из нее журналистка?

— А вдруг не гонит? — напрягся другой.

— Может, пристрелить их лучше и ножи в руки сунуть как на Профсоюзной? Еще и премию дадут.

— Не прокатит, — занервничал белобрысый.

— Там конкретный притон был, а здесь какой мотив на нас с ножом прыгать? Ты просто еще не сталкивался с крысами из собственной безопасности. Все кишки вынут.

— Ну, водки трупам в пасти зальем.

— Да, сейчас самое время за водкой бежать… Так, ладно. Собирайтесь по-хорошему, и поехали. На вас официальное заявление, надо разобраться и написать объяснительные.

— Не объяснительные, а встречное заявление, — поправила белобрысого Катя.

— Ладно.

— А с паспортом что? — сощурился я.

— Отдадим на экспертизу.

— А прозвонить по базе нельзя?

— Офигеть, какие грамотные все стали! — психанул чернявый. — Скоро с голоду начнем дохнуть! Нельзя прозвонить. А за подделку документов три года срок. В курсе? Поехали, напишешь, где получал паспорт, когда.

— Можем здесь написать, — предложила Катя.

— Слушай, красавица, нас это не волнует! — начал растолковывать белобрысый. — Нам сказано доставить вас в отделение по заявлению о нанесении телесных повреждений. Что непонятно? Закрывай дверь, и поехали.

— Ладно, — согласилась Катя. — Все равно заявление надо писать. Поехали, Саша, я потом расскажу, что с паспортом делать.

Мы вышли на улицу, но патрульной машины у подъезда не было, пришлось идти два квартала пешком до пункта охраны порядка. Встретил нас там дежурный, пригласил лейтенантов к себе в каморку и долго о чем-то с ними беседовал, потом начал ругаться. У меня начало крепнуть дурное предчувствие.

— Возьми мой телефон, — сказал я Кате, передавая ей мобильник. — Если вдруг меня здесь запрут, а тебя нет, позвони по номеру с именем Михаил. Этот парень одно время работал в ментовке, может, остались какие связи.

— Друг?

— Подружиться мы не успели, но я ему жизнь спас.

— На войне?

— Да, — соврал я.

Наконец дежурный отпустил ментов и вышел к нам.

— Кто тут хотел писать встречное заявление? — спросил он.

— Я, — ответила Катя.

— Пишите. — Он положил перед нами на стол два листа бумаги и ручку. — А вас я вынужден задержать.

Он хмуро посмотрел на Меня.

— По какой причине? — напряженно спросил я.

— По двум причинам, мил-человек. И не надо вот это, нервничать, глазами вращать! У меня таких, как вы, за день проходит знаете сколько? Спокойнее надо реагировать. Драка была?

— Была, — согласился я. — Но не мы ее начали.

— С точки зрения закона нет разницы. Телесные повреждения вы нанесли, а не вам.

— А это? — Я тронул пальцем приклеенный к подбородку пластырь.

— Медицинское заключение есть? — сощурился Дежурный.

— Еще не хватало мне с царапиной в травмопункт обращаться!

— Вот видите! А граждане пострадавшие обратились туда немедля. В результате их телесные повреждения задокументированы. Вы, конечно, имеете право на встречное заявление, но задержать я вас все-таки задержу, а завтра с вами побеседует следователь. Это первая причина. Вторая заключается в отсутствии у вас документов.

— Вы прекрасно знаете, где мой паспорт.

— Да, но этот факт тоже не задокументирован, уж что-что, а это доказать у вас, мил-человек, ни при каких обстоятельствах не получится. А будет это звучать так, что вас задержали за драку, паспорта у вас не было, поэтому вы возводите напраслину на правоохранительные органы. С девушкой сговорились понятное дело. Но я более чем уверен, что девушка против нас свидетельствовать не будет, поскольку мы ее отпустим. Она ведь не хочет тоже оказаться в клетке с туберкулезницей и активной лесбиянкой, только что вышедшей из тюрьмы? Он глянул на Катю в упор.

— Не хочу, — ответила она и отвела глаза.

«Черт! — подумал я, — Неужели подставит? А я ей мобилу отдал со всеми номерами! Даже позвонить будет некому!»

— Ну тогда, девушка, вы свободны. И вот ваше удостоверение. За сколько, кстати, купили?

— Оно настоящее.

— Н-да. Журналистка в таких штанах и ботинках? Очень смешно. Все, не смею вас больше задерживать.

Он открыл засов на двери и чуть подтолкнул Катю в спину. В принципе мне ничего не стоило сбить его с ног и смотаться через палисадник, но поднимать руку на представителя власти мне казалось немыслимым, разберутся. Есть же все-таки какие-то законы в этой стране, черт возьми!

Однако все оказалось совсем не так, как я предполагал. Дежурный не запер меня в камере, а пригласил подождать следователя в комнате для допросов. При этом мне было приказано вывернуть карманы, что я покорно и сделал. Дежурный без счета сгреб деньги, сигареты, ключи, зажигалку и, насвистывая, отправился к себе в каморку.

— Курить здесь можно? — спросил я.

— А есть что?

«Вот гад», — подумал я.

Примерно через полчаса дверь пункта охраны порядка распахнулась, впустив задержавших меня лейтенантов, а за ними… За ними вошла вся команда! С которой мы столкнулись у дома, включая хмурого верзилу с темно-синим следом «Бульдога» на скуле и грузного чечена, прихрамывающего поочередно то на одну то на другую ногу. С ними были и другие, но они выглядели не так эффектно.

— Взяли его? — прищурил здоровый глаз хмурый. — Очень хорошо.

Он, покряхтывая, вынул из кармана тощую пачку долларов, разделил на три части и роздал ментам.

— Можете забирать, — улыбнулся дежурный.

— В журнал не заносили? — спросил чечен.

— Обижаете! Через три дня начнем искать, как пропавшего без вести.

— А баба где? — хмурый тронул пальцем огромный кровоподтек на лице.

— Ее мы отпустили, — развел руками дежурный. — Соседи видели и слышали, как ребята ее задерживали, так что трудно будет скрыть. Сейчас в службе собственной безопасности такие волки, что лучше им не попадаться. Раньше увольняли, званий лишали, а сейчас без разговоров в тюрьму. А в тюрьме ментам…

— Знаю, — хохотнул чечен.

— Ладно, она никуда не денется, — шагнул вперед хмурый. — А этого бы хрен нашли сами.

— В машину его? — спросил чечен.

— Погоди… Уж больно резвый он.

Мы с хмурым скрестили взгляды, как рыцари скрещивают мечи в голливудских фильмах, — кто кого пережмет.

— Воевал? — не отводя глаз, спросил хмурый.

— Приходилось стрелять пару раз, — ответил я шуточкой Рембо.

— А здесь тебе не война.

— Да уж понял.

— Ни хрена ты еще не понял. Пристегните его наручниками к батарее.

Тут бы мне уже можно было бы и подраться, но милицейская форма по-прежнему действовала на меня как взгляд удава на кролика. Ну ничего я не мог поделать, хотя понятно стало, что менты с бандитами в сговоре, да и сами ничем не лучше них. По крайней мере к охране общественного порядка в столице они точно не имеют никакого отношения. Порядок в собственных карманах блюдут в основном. Лейтенанты воспользовавшись моим замешательством, проделали весьма неприятный фокус — наклонили меня, просунули мои руки мне же между ног и пристегнули в такой весьма неустойчивой позе как можно ниже к батарее отопления. Ни сесть, ни распрямиться. Оставалось только балансировать на носочках, чтобы сталь наручников как можно меньше впивалась в запястья. Но долго так не выстоять — икры тут же свело судорогой, а ломящая боль в руках оказалась настолько сильной, что потемнело в глазах.

— Биту бейсбольную принеси! — услышал я голос хмурого.

— На фига вам бита? — отозвался дежурный. — От нее следов слишком много, а боли чуть, у нас есть старый проверенный способ. Берешь махровое полотенце, насыпаешь туда песочку из пожарного ящика, мочишь под краном и лупишь что есть мочи куда попало. Синяков никаких, а клиент через пару-тройку минут становится полностью транспортабельным. Все внутренние органы отбиваются на хрен.

— Засунь себе эти ментовские штучки в жопу! — разозлился хмурый. — Мне его в суд поутру везти не надо. Плевать я хотел на синяки! Мне руки-ноги ему надо переломать, лучше с позвоночником вместе, чтобы он остаток жизни провел в кроватке и срал под себя, чтобы знал, тварь, на кого руку поднимать! Сука!

Похоже, у него не на шутку расшалились нервишки. Он не стал дожидаться биты, а с размаху попробовал засадить мне ботинком в челюсть, но, несмотря на неустойчивость позы, мне удалось увернуться. Меня он задел вскользь, но основной удар пришелся все-таки в батарею, заставив хмурого зареветь от боли в отшибленной ноге.

— Убью суку! — заорал он, как только смог выговорить нечто членораздельное.

— Э! Ну вас на фиг, мил-человек! — остановил его от дальнейших действий дежурный. — Вот убивать его лучше не здесь. Могу даже наручники ссудить, чтобы он поменьше у вас в машине дергался.

— Где бита?! — не слушая его, вновь заорал хмурый.

Я чуть приподнял голову и увидел, как в дверь влетел грузный чечен с бейсбольной битой в руке. Мне показалось, что двигался он чересчур быстро, противореча законам физики, едва касаясь земли. Одной спешкой столь головокружительное появление сына гор объяснить было трудно, к тому же, вместо того чтобы огреть меня этой битой, он рухнул на колени, отшвырнул биту в угол, а затем с размаху бросился на пол лицом вниз и сцепил ладони на затылке.

Никто ничего не понял. Слишком неожиданно все оказалось. А затем из вестибюля донесся рев:

— Всем на пол! Работает милицейский спецназ!

Грохот вылетевшей двери дежурки, вскрик белобрысого лейтенанта, и тут же в дверном проеме возникли четверо в черной форме бойцов СОБР и в трикотажных масках, а за ними я разглядел еще десяток таких же с короткими автоматами навскидку. Тычками прикладов четверо уложили на пол всю команду хмурого во главе с ним самим, а также дежурного и чернявого лейтенанта. Белобрысого видно не было, похоже, он несколько пострадал, решив оказать сопротивление.

— Саша? — склонился надо мной один из бойцов.

— Так точно, — ответил я. — Капитан Фролов.

— Н-да… А меня зовут Гирин. Бойцы под моей командой. Эй, ключ от наручников кто-нибудь дайте! — он отстегнул меня, помог подняться, снял маску и сказал, улыбаясь: — От Мишки тебе привет. Как ты умудрился его спасти, капитан? Он же уже год не при делах.

— При делах. Он в охране сейчас.

— Первый раз слышу, чтобы в охране было жарко.

— Да ну? — я вытер оцарапанную хмурым щеку и плюнул под ноги. — А мне, по-твоему, холодно тут было? Сейчас, черт возьми, по всей Москве жарко гражданским жарко, не то что в охране.

— Не кипятись, — остановил меня Гирин, — Все-таки жара жаре рознь.

— Это вам за стеной на базе так кажется. А ты вечерком у метро потолкись.

— Да теперь потолкусь, — серьезно кивнул командир. — Могу и тебя пригласить пивка попить.

— Мобилы нет номер записать.

— У нас база на Ярославке. Заедь, на КПП спроси Гирина.

— Может, и заеду.

— Лады. О, а вот и тяжелая артиллерия прибыла. Я заглянул в вестибюль и увидел троих мужчин в штатском. Глаза у них были… Не дай бог с таким человеком по разные стороны письменного стола оказаться. Если бы мне на выбор предложили во враги одного из этих или всю команду хмурого вместе с чеченом, я бы не раздумывая выбрал бандитов. Нет, серьезно.

— Служба собственной безопасности, — шепнул мне Гирин. — Наверное, они захотят тебе пару вопросов задать про ментов. А остальных мы сейчас к себе в автобус погрузим.

Один из собистов представился мне Русланом Георгиевичем и пригласил пройти в дежурку.

— Присаживайтесь, Фролов, — он уселся в кресло дежурного, оставив мне место на низкой кушетке для отдыхающего помощника. — Вид у вас уставший. Били?

С нажимом спросил. Словно, если отвечу не так, как ему требуется, тут же сам пойду по этапу.

— Смотря кто, — уклончиво ответил я скорее из принципа, чем из каких-то добрых побуждений.

— Ну, не надо придуриваться. Понятно ведь, что в нашей компетенции лишь правонарушения, совершенные работниками милиции.

Мне сразу расхотелось придуриваться. Видно было, что собисту до предела скучно, что дома его ждут вкусный ужин и молодая жена, а он вынужден тут расспрашивать черт знает кого по черт знает какому редкому поводу. В других местах менты угнанные иномарки сотнями регистрируют — вот там дела, а тут какой-то Фролов…

— Бить не били, а вот паспорт порвали, — честно ответил я, уже ощущая некоторую благодарность за то, что столь занятой человек уделил мне немного рабочего времени в ущерб отдыху.

— На каком основании?

— Черненький лейтенант сказал, что поддельный.

— Черненький? — он достал блокнотик с латунными уголками и сделал пометку массивной перьевой ручкой. — А по базе сверяли?

— Нет.

— Еще какие-нибудь неудобства доставляли при задержании?

— Наручниками к батарее пристегивали.

— Руки покажите.

Я протянул ему руки, и он внимательно, со знанием дела, осмотрел защемленные запястья. Затем достал из кожаного портфельчика бланк, заполнил и протянул мне со словами:

— В течение трех дней будьте любезны пройти медицинское освидетельствование. Забрали у вас что-нибудь?

— Деньги и сигареты.

— Эти? — Он открыл дверцу сейфа.

— Да.

— Сколько было денег?

— Около пяти тысяч. Пятисотенными купюрами.

— Акт изъятия составляли?

— При мне нет.

— Ладно, забирайте и можете быть свободны.

Он поднялся с таким видом, словно я уже исчез, растворился в воздухе. По крайней мере для него я точно перестал существовать. Не очень приятное ощущение. Вульгарная трактовка теории наблюдателя утверждает, что чем большее количество людей наблюдают некий предмет, тем он реальнее. В данном случае меня перестал наблюдать всего один человек, но весомость его в этой реальности была столь высока, что отчетливо ощутил потерю некоторой части собственной плотности.

Когда я выходил из пункта охраны порядка, меня окликнул Гирин.

— Далеко тебе? — спросил он, высунувшись из проема передней двери автобуса.

— Нет. Пару кварталов.

— Ну тогда бывай, капитан.

Я сразу решил, что вернусь к Кате. Не потому, что до моего дома было далеко, и уж тем более не потому, что у нее остался мобильник. Впервые за долгие годы я ощутил внутри себя пустоту от отсутствия рядом другого человека. Откровенно говоря, не главным было то, что этот человек — женщина. Хотя принадлежность Кати к женскому полу меня радовала, чего уж лукавить. Были у меня фантазии на ее счет.

С темнотой к земле прибилась пронизывающая осенняя прохлада, и я пожалел, что на мне поверх пиджака ничего нет. Низкий ветерок гонял по тротуару сухие опавшие листья, задувал их в траву и под машины назло матерящемуся по утрам дворнику. Звезд видно не было — снова собрались тучи. В воздухе ощущалась зябкая влажность, как перед скорым дождем. Одинаковые безликие высотки пялились в темноту сотнями светящихся окон, за которыми проходили сотни одинаковых безликих жизней, от которых в мире не останется ничего и ничего не изменится. Мне стало до боли жалко всех этих людей, вся вина которых заключалась лишь в том, что они родились в этой богом проклятой стране, в промерзшей, раскисшей, грязной России, в городах с обнаглевшими ментами, рвущими паспорта, под неусыпным оком до предела циничного и лицемерного правительства. И что им делать? Они рождаются в родильных домах, зараженных стафилококком и СПИДом, живут без витаминов, постоянно недоедая, не имея возможности даже выбраться на юг, чтобы прогреть кости к зиме. Их травят гиблым пивом и самопальной водкой, их давят в вонючих вагонах метро, их постоянно грабят — то бандючье, то карманники, то менты, то банки, то налоговая инспекция, то друзья. А потом они умирают, их хоронят в дешевых фанерных гробах, зарывают в промерзшую землю, и там, глубоко под снегом, они впервые после рождения обретают успокоение. У них сил не остается даже на то, чтобы думать, не говоря уж о какой-то борьбе или банальном протесте.

Мне вспомнилась рота Глеба Митяева, стоявшая под Грозным в первую чеченскую. Она целиком состояла из сопливых юнцов, неопытных, необстрелянных, напуганных до последней возможности, замерзших, голодных, худо одетых. Они постоянно недосыпали, горбатились в непрерывных нарядах, вечно грузили какие-то ящики, что-то таскали, мусор убирали лопатами. Но самым страшным оказалось смотреть в прицел, как они шли на штурм города. Никто из них под обстрелом не пригнулся ни разу. Среди них рвались снаряды, разнося ребят в кровавые клочья, в них били тяжелые пули, выбивая из ртов последние облачка дыхания. Но падая, все они улыбались. Все до единого. Потому что с пулей или осколком прилетала смерть, надежно избавлявшая от промозглого холода, от нарядов, от голода и каждодневного изматывающего страха.

Вот так же и вся Россия. Народ довели уже до того предела, когда смерть оказывается единственным спасательным кругом. Наркоманов пугают тем, что они рано умрут, а они именно к этому и стремятся — умереть в безболезненном экстазе небытия. Меня вдруг осенило, что все призывы по телевизору против наркотиков, все акции музыкантов и депутатов на данную тему на самом деле являются грамотной рекламной кампанией этих самых наркотиков. Те, кто наркотики продают, таким образом их пиарят. Мол, это верный путь к смерти. Дороговатый, но сладкий.

«Сволочи!» — мысленно ругнулся я, сам точно не зная в чей адрес.

Вяло так ругнулся, без особенной злобы. Чего злиться, когда от этого ничего не изменится? К тому же лично мне злиться грех. Повезло по жизни. На заводе у конвейера не стоял, города-веси разные повидал. Людей. Ну, подвиги даже совершал по мелочи.

Несмотря на иронию, сквозящую в этих мыслях, я прекрасно понимал, что мне действительно повезло, что многие из живущих за одинаковыми окнами многоэтажек немало бы отдали за то, чтобы поменяться со мною судьбами. Некоторые по глупости, не зная толком, что это за участь такая — быть на войне. Другие обдуманно. И эти правы, поскольку, предложи мне кто-нибудь участь заводского токаря в обмен на мою, я бы ни за какие коврижки меняться не стал. Это честно. Несмотря на лишения, несмотря на гибель друзей.

— Повезло, — шепнул я себе под нос, вспомнив порванный паспорт.

И тут же озарение — а ведь действительно повезло! Меня даже побить не успели. А паспорт что? Мелочи. Поди, еще и новый без хлопот справят, если собисты крутанут это дело. Нет, правда, целый день сегодня везло. С бандитами справились практически без потерь, хотя, допусти я хоть одну ошибку, исход мог быть совершенно иным. С ментами Михаил помог. Катя, опять-таки, позвонила.

Мысль рвалась дальше, я уже понял, что нащупал нечто важное, но пока не мог разобраться, что именно. Что-то связанное с моими снами, со сферой взаимодействия, черт бы ее побрал. Хеберсон вспомнился. К чему — непонятно. Деньги.

«Так, стоп! — подумал я, останавливаясь. — К черту Хеберсона!»

Я поймал-таки мыслишку за хвост, и теперь главное было ее не упустить. Суть открытия заключалась в том, что если ранение или смерть в мире вечного ливня приводили к таким же последствиям в реальности, то и положительные события в сфере взаимодействия должны как-то здесь откликаться. На то она и сфера взаимодействия!

— Черт возьми! — я достал сигарету и прикурил. Получается, что, когда мы с Михаилом потерпели поражение, меня уволили с работы. А когда получилось успешно отбить атаку мизеров, у меня тут все хорошо сложилось. И самая большая победа — встреча с Катей. Что хотел, то и получил — конец одиночества.

Я уже хотел продолжить путь до знакомого подъезда, но еще более яркая мысль поразила меня, как молния. Кирилл! Он ведь командир над всеми войсками Базы! А значит, все победы и все поражения являются его собственными победами и поражениями! Так вот как он использует бойцов, так вот за что платит деньги!

Перебрав в памяти события последних снов, я понял, что подобрался вплотную к истине. Когда мизеры нас прижали, когда пожгли огромное количество танков, у Кирилла и здесь дела пошли вкривь и вкось. Сначала эфирное время передачи урезали, а затем и вовсе разогнали контору. Но если мы взорвем Мост, то это будет такая победа, которая позволит нанимателю как следует поправить пошатнувшиеся дела в реальности.

С другой стороны, сегодняшняя наша победа над налетевшими рейдерами никак на положении Кирилла не скажется. Мы ведь не выполнили поставленную им задачу, мы себя защищали, так что эта победа наша, и только наша — не его. Его задача — Мост. Его победа — совокупность успешных миссий, выполненных каждым солдатом в сфере взаимодействия. Правда, если мы Мост взорвем, то с такой победы и нам лично что-то должно обломиться.

— Черт! — воскликнул я, не волнуясь, что кто-то услышит. — Точно ведь, разница в денежном довольствии имеет значение!

Не зря данная деталька обратила на себя повышенное внимание, ох не зря. Денежное довольствие в сфере взаимодействия должно быть обратно пропорционально возможному количеству личных побед!

Ведь каждая победа сама по себе является наградой поскольку здесь, в реальности, отзывается каким-то серьезным везением, поэтому Хеберсон получает больше меня. А уж сколько Кирилл зарабатывает на чужих жизнях, одному богу известно.

По спине пробежала холодная струйка пота — я понял, что, если бы не завалил во сне два рейдера, менты бы избили меня сегодня и сдали бандитам. А те уж довершили бы дело — как пить дать. Грохнули бы и зарыли в лесу. Но с другой стороны, странное, конечно, везение. Подлинным везением было бы такое развитие событий, при котором я бы вообще к ментам не попал. И бандиты бы нам на пути не встретились.

«Погоди-ка, — остановил я поток мыслей. — А может, это барьерное невезение?»

Был в моем мысленном лексиконе такой термин. Никому я его, конечно, не озвучивал — засмеют. По большому счету суеверие чистой воды, но порой иначе происходящее не объяснить, а объяснения хочется. Вот и выдумал я это самое барьерное невезение. Заключается оно в том, что тебе на первый взгляд не везет, но на самом деле, сложись события иначе, было бы еще хуже. Ну, самый простой пример — опоздал на самолет, а он возьми да взорвись на высоте пяти километров. Хотя чаще всего бывает гораздо тоньше, так что сразу и не разберешь, где тебе повезло.

Я мысленно покопался в событиях сегодняшнего дня, и у меня возникла цепь подозрений на этот счет. Странных, надо сказать, подозрений. И все они так или иначе касались Михаила. Не желала меня судьба с ним разлучать. Его телефон я записал скорее для отмазки, чтобы не обижать, а вышло вот как — жизнью, можно сказать, этому телефону обязан. Теперь в любом случае надо поблагодарить салагу лично, иначе нельзя. Получается, что за отказ от продолжения отношений с бывшим СОБРовским корректировщиком судьба меня здорово мордой по столу повозила. Значит, в этом знакомстве есть смысл, который мне пока непонятен. А тут еще некто Гирин на горизонте нарисовался. Тоже не похож на эпизодическую фигуру. Предчувствие в этом плане редко меня обманывало, и я привык ему доверять. В суровых условиях не верить предчувствию смерти подобно. Хочешь не хочешь, привычка вырабатывается.

Одолеваемый этими мыслями, я перешел дорогу, впереди замаячил знакомый подъезд. Кода на двери я не знал, поэтому пришлось подождать, когда ее откроет незнакомая дама, выводившая гулять двух холеных такс — кобеля и суку. Она подозрительно на меня глянула, но ничего не сказала. Прошмыгнув к лифту, я успел нажать кнопку раньше, чем кто-нибудь вызвал кабину наверх. Достигнув седьмого этажа, я забеспокоился — не слишком ли поздно заваливаться в жилище не очень давней знакомой? С другой стороны, она, наоборот, могла здорово за меня беспокоиться, так что свинством будет смотаться домой. В общем, я собрался с духом и вдавил кнопку звонка. Почти сразу лязгнули задвижки и дверь отворилась.

— Черт! — Катя отшагнула, пропуская меня в прихожую. — Заставил же ты меня поволноваться!

— Да я и сам перенервничал, — попробовал отшутиться я. — Чуть не умер от страха.

— Били?

— Не успели. Михаил выручил. Так что я тебе многим обязан. Там, знаешь, побоями бы не ограничилось.

— В смысле? — она напряглась.

— Менты, сволочи, вызвали твоих милых друзей во главе с хмурым. Те уже биты бейсбольные приготовили, но не тут-то было. Сами так отгребли, что мама, не волнуйся. Милицейский спецназ — штука серьезная. А потом еще и собисты пожаловали. Так что я бы и рубля на этот пункт охраны порядка теперь не поставил.

— Я слышала, что ментам на зоне не очень весело.

— Там никому не весело, — отмахнулся я.

За время моего отсутствия Катя переоделась в домашнее — осталась в футболке и стареньких джинсах. Другая бы бросилась переодеваться, а этой хоть бы что. Похоже, она вообще не волновалась по поводу собственного внешнего вида.

— Будешь кофе? — спросила она, пропуская меня на кухню.

— Да, — я шагнул к буфету, собираясь достать кофемолку, но Катя прыснула, и я остановился.

— Он сварен уже.

— А что смешного?

— Ну, за кофемолкой ринулся. У тебя рефлексы, как у собаки Павлова, вырабатываются. С полтычка. Это от войны?

— В общем-то да.