Мир вечного ливня Янковский Дмитрий

— Гонишь? Журналисткой!

— Оп-па! — я сразу повеселел. — Серьезно, что ли?

— Ага.

— И в какой газете?

— Ну… — Катя на секунду замялась, словно не журналисткой работала, а стояла на Тверской в ожидании очередного клиента. — В «Мегаполисе».

— Серьезно, что ли?

Вообще-то я был в шоке. «Мегаполис» — дрянная бульварная газетенка с материалами о вампирах, призраках и людоедах.

— А что такого? Башляют нормально, — пожала плечами Катя.

— И это главное?

— По-твоему, я должна с голоду умереть?

И снова она была права. В мире, где правят Венички-Ирокезы, не нам, смертным, выбирать правила. Наша доля ходить по клеткам, которые они нарисуют.

До Ботанического сада мы добирались через ВВЦ Фонтаны уже не работали, хотя, по случаю погожего дня, свободный от работы народ бродил между павильонами, наслаждаясь прощальным приветом прошедшего лета. Мне стало грустно. В небе над нами летели и летели серебристые паутинки.

— Лето проходит так быстро, — сказала Катя. — Словно случайный прохожий. Память похожа на выстрел. И на охотника тоже.

— Чьи это стихи? — удивленно спросил я.

— Мои, — ответила Катя.

— Так ты и стихи пишешь?

— Почему «и»? Я над этим большую часть времени парюсь.

— Да ну, — я улыбнулся на всякий случай, подозревая какой-то розыгрыш.

Стих показался мне вполне профессиональным, такой обычному человеку не написать. Это вам не «дай мне полчаса, ты увидишь чудеса, дай мне пять минут, и увидишь что-нибудь». Надо же — «память похожа на выстрел»… Надеюсь, снайпером она не служила.

— Точнее, я пишу песни, — поправилась Катя.

— Для кого?

— Для себя.

Последнюю фразу сказала, как отрезала. Закрыла тему. Честно говоря, я не понял, что тут такого. Ну, пишет и пишет… Я вон тоже взялся дневник вести. Кого волнует, какое у людей хобби? И вдруг мне стало ясно, что, как бы ни сложились отношения с этой девушкой, они не будут простыми. Даже если не сложатся вообще, это все равно не будет просто. От нее не уйдешь, хлопнув дверью. Почему я так решил? Хрен его знает… Боевое чутье. Было в ней что-то от хорошего бойца. Если совсем откровенно, то она показалась мне больше бойцом, чем Искорка. Вот не захотела продолжать тему — и все. Искорка бы хоть придумала объяснение.

На территорию Ботанического сада мы попали не через центральный вход, а через дырку в заборе. Дырка была хоженая — погнутые прутья, когда-то выкрашенные черной краской, блестели, истертые тысячами хватавшихся рук. Дальше тянулась тропинка, а когда мы прошли по ней метров десять, стало видно как за крохотным прудиком дети играют в бадминтон пластмассовыми ракетками.

— Ты здесь был? — спросила Катя.

— Нет. Но, кажется, тут неплохо.

— Хочешь, я тебе Крым покажу?

— Модель, что ли?

— Нет. Здесь есть тонкое место между мирами. Читал Крапивина? Отсюда до Крыма метров сто, а если на юг, то тысяча восемьсот километров.

Я и ответить ничего не успел, как она схватила меня за руку и потянула за собой. Так, словно имела на это право, словно по каким-то непонятным для меня причинам я вдруг стал ее безраздельной собственностью. Или как будто мы были знакомы лет двадцать. Или как если бы вчера поженились… Нет, даже сегодня… Вот прямо из загса.

Мне это не очень понравилось, но руку я не отнял — постеснялся. Все-таки я не девка, чтобы жеманничать. Хотя впервые в жизни я действительно ощутил себя женщиной, которую новый знакомый без спросу ухватил за руку. Дурацкая ситуация… И противиться неудобно, и потакать не хочется. Неужели женщины так и живут? Не позавидуешь, черт возьми. Но я-то мужчина! Мне зачем телепаться за ней по буеракам? Но обижать ее не хотелось.

Мы продрались через кусты на краю поляны и выбрались на невысокий пригорок, заросший самыми настоящими кипарисами. Действительно было похоже на Крым в районе Южного берега.

— Прикольно?

— Да, — ответил я, чувствуя, как тепло из ладони Кати струится в меня.

Не фигурально выражаясь, а совсем по-настоящему — я ощутил потоки неизвестной энергии, пульсирующие под кожей. От них в голове начала медленно разгораться лампа золотистого света, стало легко и свободно, а мир вокруг обрел новые краски, незаметные раньше. И я понял, что мне-то как раз было приятно, когда Катя схватила меня за руку и поволокла за собой, это было ново и восхитительно, а взбунтовались во мне не собственные чувства, а некое усредненное общественное мнение. Что, дескать, так поступать не принято, что это мужчины должны хватать женщин за руку, а не наоборот.

Я осмелел и сжал ее ладонь чуть крепче. Сердце удивленно вздрогнуло и забилось в сладкой истерике предвкушения счастья. Мне неистово, до помутнения разума захотелось ее обнять, но на втором часу первой встречи это было явным перебором.

Когда-то давно я читал, что развитые существа, в особенности млекопитающие, умеют по запаху определять знаковые моменты в геноме других людей. Это происходит на подсознательном уровне, а до сознания доходит только простой и внятный сигнал — «подходит — не подходит», «нравится — не нравится». Иногда больше нравится, иногда меньше, в зависимости от того, насколько гены представителя другого пола совместимы с твоими. Ну, вроде как еще не зачатый ребенок выбирает себе достойную пару в родители. Судя по тому, как отреагировал на Катю мой организм, наши геномы подходили друг к другу не хуже, чем ключ к замку. А вот длинноногие красотки из ночного клуба иногда вызывали у меня непреодолимое отвращение.

— Хочешь, можно прямо здесь кинуть кости и пожрать, — предложила Катя. — Сюда редко кого заносит, потому что надо через кусты продираться. Люди не любят трудностей.

— Не все. Просто большая часть человечества.

— А ты?

— Я отношусь к большей части.

Она улыбнулась одними глазами, но я не понял, что за мысль при этом мелькнула у нее в голове. Мы развернули пакет, достали пластиковые коробочки с салатами и рисовыми колобками. Еще там был темно-коричневый соевый соус, какие-то розовые лепестки и нечто зеленое, похожее на пластилин.

— Это васаби, — объяснила мне Катя. — Японская горчица. Попробуй, приколись. Ее надо в соусе развести. А эти розовые фиговины — маринованный имбирь. Ешь, не отравишься.

Мы уселись в траву. Впервые в жизни взяв в руку палочки для еды, я неуклюже принялся разводить ими горчицу в соусе. Однако, попробовав первое блюдо, я понял, что в японской кухне действительно есть свой прикол, как выражалась Катя. Еда была сытной, по-своему вкусной и не вызывала в животе чувства тяжести, как если набить пузо кашей или картошкой.

Поев, мы принялись бродить по парку, только не по дорожкам, как большинство добропорядочных граждан, а поперек, петляя между деревьями, перепрыгивая через ручьи и маленькие болотца.

— Правда, похоже, что здесь живет леший? — спросила Катя, показывая на неправдоподобно огромный куст мать-и-мачехи.

— Где?

— Ну, внутри куста. Да посмотри же, как листья двигаются! Совсем как живые, а не по ветру.

— И как же леший мог попасть внутрь куста?

— Запросто. Он же дух!

Я невольно усмехнулся. Когда я служил срочную, духами у нас называли молодых бойцов, пришедших в боевую часть из учебки. Леший-салага — это круто. Да еще в кусте. Кроме шуток, Катя меня удивила — не ребенок ведь, чтобы о леших всерьез говорить.

— Хочешь, я тебе еще духов покажу? — она глянула мне в глаза.

— Тоже в кустах?

— Нет, свободных. Они на деревьях, увидишь. Надо только чуть подальше в чащу уйти, где людей мало.

Как-то сразу, без стыка, она перешла со сленга на обычный русский. Получилось так резко, что у меня на миг произошло раздвоение сознания, чему здорово способствовала принятая во сне грибная дурь. Мне пришлось сжать кулаки, чтобы прийти в себя.

— Зачем уходить от людей? — спросил я. — Эти духи что, боятся живых?

— Они сами живые. Только другие, не такие, как мы. Из чего-то не такого, как мы, сделанные. Мне кажется, что они чувствительны к человеческим эмоциям, обжигаются о них. Пойдем, сам увидишь.

Честно говоря, я уже начал подозревать недоброе. Встречал я и раньше одержимых идеями, чаще всего изуродованных тоталитарными сектами или учениями великих умов человечества. Сумасшедших. Все они видят то, чего нет. Но когда мы продрались через кусты в глубь парка и Катя показала на верхушки деревьев, я от неожиданности оторопел — в вышине крон висело хорошо видное сияние, больше всего похожее на слабо освещенное марлевое покрывало. Это несмотря на яркое солнце в небе!

— Дисперсия света? — шепотом спросил я.

— Это духи. Настоящие. Вон смотри, на тех деревьях нет, хотя дисперсия света должна быть и там.

На деревьях, что стояли ближе к дорожке, муаровых покрывал действительно не было.

— Должно быть физическое объяснение, — не очень уверенно произнес я.

— Так духи — они же физические! Только они целиком из энергии, без вещества.

— Ты прикалываешься или серьезно? — я не знал, как на это реагировать.

— Но ты же видишь глазами!

— А раньше почему не видел?

— Давно ли ты взгляд поднимал в лесу?

Это был аргумент. С этим трудно было поспорить. Когда в лесу приходится поднимать взгляд, там уже не до духов, там уже или вертолет, или вражеский снайпер, или рейдер, если во сне.

Побродив в чаще, мы выбрались на дорожку.

— А за что ты сидел? — вдруг спросила Катя.

— Что? — вытаращился я на нее.

— Ты же говорил, что сидел.

— С ума сошла? Я говорил, что был в длительной командировке в глухих местах. Это не одно и то же. Про зэков — это ты сама домыслила.

— Да не грузись. Просто в тебе есть что-то необычное. Такое бывает у зэков, у тех, кто убивал. Я парочку знала.

— Психолог, блин… — вздохнул я.

— Ну чего тебе, трудно сказать? Я же лопну от любопытства.

— Я был на войне. — Это оказалось легче выговорить, чем я думал.

— Ого! И кем?

— Снайпером.

— Тогда понятно. Ладно, если хочешь, закроем тему. Я хотел. Мы направились по дорожке туда, где, по словам Кати, находился японский парк. Там было хорошо — спокойно, много воды, деревянные мостики, водопады и японские лягушки, забавно надувавшие щеки.

Постепенно, незаметно, на кошачьих лапках подкрался вечер. Солнце мягко позолотило мир, выкрасив шпиль Останкинской башни в красный.

— Поедешь ко мне? — негромко спросила Катя.

Я не знал, что ответить. Если совсем честно, то возвращаться домой не хотелось совершенно. Напротив, я желал продолжения этого удивительного дня. Но существуют ведь и какие-то нормы приличия, черт возьми! С другой стороны, если весь мир готов рассыпаться в прах, то что мне до норм приличия? Другие миллиарды воруют не морщась, а я не могу девушку проводить до дома? Да пошли они все в жопу, учредители норм морали!

— Если ты не против, — ответил я.

— Дурак, что ли? Если бы была против, не предложила бы.

Оказалось, что живет она в Беляеве — это противоположный конец Москвы, но, несмотря на то что от ВДНХ туда проложена прямая ветка метро, я твердо решил поймать машину. Очень было бы глупо жмотничать в такой день.

Дом, у которого Катя попросила водителя остановить, оказался самой обычной московской многоэтажкой, чем-то он был похож на старого захиревшего монстра с простывшими бетонными ребрами перекрытий.

Только мы выбрались из такси, Катя едва слышно ругнулась и сказала:

— Саш, подожди. Мне надо кое с кем переговорить.

Окинув двор взглядом, я заметил, что из лоснящейся серебристой «Вольво», притулившейся у самого подъезда, на нас через приспущенное окошко поглядывает высокий крепкий парень лет тридцати. Недобро так поглядывает, размеренно подкидывая на ладони брелок. Рядом с ним сидел безразличный ко всему водитель, а был ли в машине еще кто-то, я разглядеть не мог из-за темных боковых стекол. Почему-то я сразу решил, что хмурый парень не кто иной, как бывший ухажер моей спутницы. Может, по выражению лица? В любом случае решив, что их беседа меня никаким боком не касается, я сбавил шаг и свернул к другому подъезду, где можно было переждать на лавочке.

Катя приблизилась вплотную к машине, но внутрь садиться не стала, пришлось парню самому выходить. Видно было, что покидать удобное кожаное кресло ему не хочется, но взгляд на себя сверху вниз он тем более не потерпит. Да еще от женщины!

Поначалу я не слышал, о чем они говорят, но постепенно, по мере накала страстей, оба собеседника перешли на повышенные тона, и до меня начали долетать обрывки фраз. Сначала послышалось слово «заказ», произнесенное незнакомцем, затем «шел бы он в жопу» — это от Кати. А вот следующее слово, донесшееся до моего слуха, не только удивило меня, но и в высшей степени насторожило. Это было второе прозвище Веника, бывшего начальника Кати, — Ирокез.

И тут же я понял, что для ухажера-неудачника у парня слишком дорогая машина и слишком дорогие шмотки. Такой бы с Катей по доброй воле встречаться не стал. А раз так, раз это не любовные разборки, то я не обязан в стеснении затыкать уши.

«Похоже, он на нее попросту наезжает», — подумал я, резко поднимаясь с лавочки.

— Эй, уважаемый! — громко произнес я, стараясь переключить на себя внимание. — Могу я узнать, в чем проблема?

— Отвянь, — коротко ответил незнакомец и попросил Катю: — Уйми его по-хорошему.

— Саш, подожди, я же просила!

— У тебя точно все в порядке?

— Не очень, но я разберусь.

Однако чуть заметная неуверенность в ее голосе подсказала мне, что сбавлять шаг не стоит.

— Твою мать! — парень резко обернулся ко мне. — Ты что, непонятливый? Вали, блин, отсюда, козлина!

— Погоди, — остановил я его. — Не горячись. Я ведь нормально тебя спросил, не наезжал. Я ее знакомый, мне интересно, в чем у человека проблема.

— Слушай, мне глубоко насрать и на тебя, и на твой интерес. Отвали и не мешай разговаривать. А вообще, ну тебя на хрен! Сам нарвался… — Парень наклонился к машине и жестко, почти по-военному приказал сидящему сзади: — Бас, разберись с придурком.

Дверца распахнулась, и на асфальт выбрался здоровенный, иначе не скажешь, чечен. Нет, ну действительно крупный, мне таких кавказцев еще видеть не приходилось. Хотя уж кого-кого, а их я через прицел до фига наблюдал.

— А ну иди сюда! — сказал он с сильным акцентом и поманил рукой.

Затем неожиданно разогнался и с удивительной быстротой в прыжке врезал мне ногой в подбородок. В глазах у меня полыхнуло, но я успел сжать челюсть, а то бы зубы повылетали. Этот добрый удар мог запросто поднять меня на пару сантиметров над асфальтом, но для пущего эффекта я еще специально чуток подпрыгнул, как делают каскадеры в фильмах, стараясь подчеркнуть мощь противника. Противник, особенно сильный, как этот, должен быть уверен в своем подавляющем преимуществе, иначе с ним могут возникнуть большие проблемы. Но я хорошо подлетел, вполне натурально, а потом, незаметно сгруппировавшись, хряснулся лопатками о землю. И надо же было именно в этом месте попасться камню! Я шибанулся об него как следует, так что даже крякнул помимо воли.

«Зато обязательная программа исчерпана», — мелькнуло у меня в голове вместе с воспоминанием о том, что во сне я крепко приложился подбородком о край люка, а затем еще получил собственным прикладом промеж лопаток. Других повреждений в сфере взаимодействия не случилось, так что дальше все зависело от меня.

Для убедительности я застонал, прикрыл веки и подергал ногой, делая вид, что не в силах подняться. На самом деле хоть удар чечена был более чем крепок, но его было трудно сравнить с тем, как гасит тебя ударная волна от взорвавшейся рядом мины. Там так лупит по мозгам, ушам и связкам, что потом пару дней говоришь не своим голосом, а то и дольше, в зависимости от калибра миномета. А здесь, может, легкое сотрясение, ну, поблюю, может быть, вечерком. В первый раз, что ли? Короче — неприятно, но далеко до потери боеспособности.

Правда, чечен об этом не знал. На мне ведь не были написаны крупными буквами три контузии и винтовочное ранение в шею, после которого пришлось самому выбираться с позиции и десять километров ползком переть через горы к своим. После такого даже попадание кастетом в лоб не покажется чем-то запредельным, не говоря уже об ударе мягкой подошвой кроссовки в челюсть. На тренировках я подпружиненной боксерской грушей иногда получал сильнее.

В общем, я лежал, давал умирающего шпака по полной программе и ждал, когда эта чудина подойдет, чтобы провести добивающий. А он, зараза, не подходил. Сразу ясно — профессионал, не любящий делать лишних движений. Ну ладно, это дело поправимое. Тут как раз Катя сообразила, что произошло, и вскрикнула. Нет, время тянуть больше было нельзя, а то ситуация грозила выйти из-под контроля. Пришлось мне терять выгодную позицию лежа на спине и начать приподниматься, чтобы спровоцировать чечена на добивающий. Сработало. Человек рвался в бой, как Матросов на амбразуру. Мне двух его движений хватило, чтобы понять, что добивать он будет двумя ногами в грудь с прыжка. Ну чего, хороший прием из американского фильма. Если бы я реально был в нокауте, может быть, такой даже прошел бы.

Но мне весь этот театр начал надоедать, так что я кувыркнулся с линии атаки, дождался, когда громила впечатается обеими подошвами в то место, где я только что лежал, после чего коротко и мощно ударил его ребром ладони под колено. Когда нога неожиданно подгибается от такого приема, то чем тяжелее противник, тем вернее он грохнется на спину или на задницу, в зависимости от выучки. Этот был обучен хорошо, на спину падать не собирался, но этого от него по большому счету и не требовалось — мне достаточно было, что он потерял равновесие. Мало кто знает, что из стойки в полный рост человек падает на задницу в течение целой секунды. Это ведь бездна времени, когда знаешь, как его использовать с толком. Пока он падал, я вскочил на колени и, не дожидаясь, когда его копчик коснется того камня, на который я налетел лопатками, всадил ему три прямых штыковых кулаками в затылок. Правая, левая, правая. Практически без паузы. Эту троечку мы до отупения отрабатывали на мешках с песком, так что она уже въелась в спинной мозг. Этот удар теперь происходил сам собой, без участия разума, как только подворачивалась достойная мишень. А затылок является более чем достойной мишенью, поскольку если влупить по нему от корпуса, то в голове организуется некоторый творческий беспорядок, который вносит значительные изменения в функции организма. Проще говоря, надо быть мамонтом, чтобы после удара в основание черепа не потерять сознание секунд эдак на двадцать. Так что на камень он хряпнулся уже в полной анестезии и оценить подобное приземление мог только через полминутки. Я ему чуть помог набрать дополнительное ускорение, дернув за штаны вниз, заодно это помогло мне быстрее вскочить на ноги.

Картина, которая открылась моим глазам, оказалась настолько неожиданной, что я даже несколько растерялся. Хмурый парень валялся на асфальте, выронив брелок, а Катя как раз замахивалась тяжеленным ботинком с рифленой подошвой ему по уху. В следующий миг попала, надо признать, очень метко, у меня даже сердце сжалось, когда хрящ звучно хрустнул в вечерней тишине. Тут же она отскочила от машины, чтобы не попасть под удар резко открывшейся задней дверцы — внутри оказались еще двое спортсменов. Однако выскочить удалось только одному. Едва второй опустил ногу на асфальт, Катя с разбегу пнула дверь, и та с грохотом ударила его в кость чуть ниже колена. Раздался вой раненого самца гориллы, но вместо того, чтобы напугаться, как, на мой взгляд, было положено девушке, Катя налетела на дверь всем корпусом, добавив бандиту по тому же месту.

Второй спортсмен с водителем успели выбраться из машины и бросились утихомиривать мою новую знакомую. Правда, водитель, огибая капот, нарвался на мой прямой в нос. Несмотря на скорость, с какой я постарался провести этот незатейливый, но зачастую эффективный прием, он успел блокировать его ладонями, так что мне пришлось резко крутануться и добавить ему с разворота встречный локтем в печенку. Вот нас, например, учили не поднимать в момент блокировки удара обе руки одновременно, а его тренер, похоже, уделил этому маловато внимания. Короче, мой удар локтем прошел как на тренажере, аж ребра хрустнули, а когда молодой человек согнулся в три погибели, я также вспомнил уроки американского кинематографа и, схватив его за ухо, с размаху шарахнул лицом о капот. Все же его носу сегодня было предначертано оказаться расплющенным.

Катя, кстати, умница редкая — в прямую стычку с оставшейся боевой единицей вступать не стала, а начала выполнять прием рукопашного боя, известный под названием «изматывание противника бегом». Она уже дважды увернулась от его захвата и продолжала петлять вокруг машины, дав мне пару секунд на то, чтобы отдышаться и оценить противника. К этому времени парень разъярился как следует и бегал за девушкой с криком: «А ну стой, сука!», привлекая излишнее внимание жильцов, засевших в укрытиях за оконными стеклами. Однако при всей его прыти поймать ее мешал ему избыточный вес, заставлявший на поворотах и петлях делать по одному-два лишних шага. Вот и пусть говорят после этого о весовом преимуществе в драке! Катя уворачивалась от него без труда, а один раз даже изловчилась пнуть по голени своим чудовищным говнодавом. Уж не знаю, на сколько сотен граммов потянет этот «Бульдог», но мобильность противника он снизил значительно.

В общем, мне оставалось пустячное дело — появиться на поле боя с выпученными глазами, поднырнуть под оборонительный блок противника и снизу всадить ему кулак в подбородок. Одно плохо — устойчивость спортсмена я оценил ниже, чем она того стоила. Получив в челюсть, он не рухнул, как подкошенный, а остался стоять на ногах, к тому же встретил меня коленом под дых. Хорошо, что меня учили не идти в атаку нахрапом, выбрасывая вперед всю массу, а то бы меня в бараний рог скрючило. А так хоть и мало приятного, но бывало и хуже.

Пока противник не успел опустить бедро после удара, я обхватил его рукой чуть выше колена и как можно резче толкнул плечом, опрокидывая на спину.

Прием прошел — парень рефлекторно взмахнул руками, открылся и рухнул назад. Конечно, шлепнулся он не как мешок с дерьмом, а скорее как кошка, ловко перевернувшись в воздухе и приземлившись в партер, но я знал, что такое приложиться локтями и коленями об асфальт, — это вам не тренировки на матах в спортзале. Поэтому как минимум полусекундное замешательство противника было мне обеспечено с гарантией, а этого с избытком хватило на то, чтобы запрыгнуть на него сверху и взять на локтевой удушающий.

Если такой прием проходит, то у противника, каким бы боровом он ни был, не остается ни единого шанса вырваться. Там уже все зависит от того, насколько он сбил дыхание во время предшествующей схватки, насколько у него разогналась кровь по сонным артериям и насколько его мозгу, буде таковой имеется в наличии, требуется приток кислорода.

На этом спортсмене мне пришлось провисеть секунд тридцать, прежде чем он обмяк и окончательно успокоился.

— Усыпление путем удушения? — чуть насмешливо спросила Катя, возвышаясь надо мной и поверженным противником.

— Что-то вроде того, — ответил я, поднимаясь.

— Может, для гарантии его «Бульдогом» в висок приложить?

— С ума сошла? Ты что, поклонница однополого секса?

— С чего бы такие вопросы?

— А каким еще сексом тебе позволят заниматься в тюрьме?

— Н-да… Ладно, герой, штаны отряхни.

Видок у меня, надо признать, был тот еще — колени брюк белые от пыли, на рукаве пиджака дырка… Наверное, от первого удара локтем старенький шов разошелся. Это я еще спину не видел… Там вообще после падения должны иметь место многочисленные повреждения. Черт!

Я снял пиджак и со вздохом осмотрел.

— Ты здесь собираешься ждать второго пришествия? — нахмурясь, спросила Катя. — Пойдем домой. Там дверь железная.

— А менты? Надо дождаться!

— Вот ненормальный… Может, у вас на Марсе как-то иначе, но здесь менты ничем не лучше бандитов и поддержат, за соответствующую мзду, скорее их, нежели нас.

— Так соседи же все равно укажут на тебя!

— Да? Очень в этом сомневаюсь. Пойдем, говорю! Она снова ухватила меня за локоть и поволокла к двери подъезда. На лифте мы поднялись на седьмой этаж, где Катя, используя несколько ключей из увесистой связки, открыла двойную бронированную дверь, за которой оказалась хоть и небольшая, но удивительно богато обставленная квартира. По крайней мере по глазам ударило обилие в комнате дорогой бытовой техники для высококачественного воспроизведения звука и изображения.

— Умойся, — с порога посоветовала Катя, запирая дверь на многочисленные задвижки.

В ванной евроремонт, на кухне мягкий уголок и техника от ведущих мировых производителей для облегчения женской доли — стиральная и посудомоечная машины. Вот тебе и бедная золушка. Плита тоже не из последних — четыре инфракрасные конфорки и зачем-то еще одна газовая. В общем, я обалдел немного, не ожидал такого увидеть.

Подойдя к кухонному окну, я глянул вниз, желая выяснить, что происходит с бандитами. Первый, который с брелоком, сидел на капоте и, поглядывая вверх, говорил по мобильнику, затем он помог подняться остальным, они погрузились в машину и уехали.

— В чем суть конфликта? — спросил я у Кати, когда она вышла из ванной.

— Это все Веник-Ирокез, — объяснила она. — Там спорная ситуация, если честно. После увольнения у меня остался отчет о проведении очень важной, объемной и дорогостоящей фокус-группы. Без результатов он не может взяться за выполнение заказа, а там речь о нескольких сотнях тысяч.

— Зачем тебе это надо? Отдала бы бумаги. Они ведь действительно не твои.

— Счас… Все брошу и побегу отдавать. Пошли они все подальше, уроды. Веник меня имел, как хотел, а когда пришло время платить, вышвырнул, словно тряпку. Ну, я и взяла сама, сколько посчитала нужным.

— Но ты же не можешь использовать результаты!

— Ну и что? Мне приятно, что Веник потеряет больше, чем потерял бы, честно мне заплатив. В этом мне видится некоторая высшая, не совсем человеческая справедливость.

— В чем именно?

— В том, что у меня появилась возможность умыкнуть бумаги. Слушай, а вас на войне что, вообще драться не учили?

Вот бывают такие вопросы, которые как обухом по голове.

— С чего ты взяла? — спросил я, борясь со спазмом, сжавшим голосовые связки.

— А чего ты двигался как корова? Мужик, а мне пришлось половину народа самой из строя выводить. К тому же ты первый удар пропустил такой… Прямо не знаю, что и сказать.

«Неужели со стороны это так плохо выглядело?» — с неловкостью подумал я.

Вообще-то я ожидал, что она прямо противоположно оценит мои боевые умения. Все же противники оказались не рядовые, живут, что называется, в спортзале, да и работают по специальности. Я же поразил всех, не получив практически ни одного повреждения, если не считать неизбежной ссадины на подбородке и шишки между лопатками. Скорее всего, она ожидала красивой драки в стиле китайских боевиков, когда противники обмениваются затейливыми приемами и вырубают друг друга с силой ударившего грузовика. Акробатики там всякой ожидала, скорее всего. Но на самом деле красивых драк не бывает, большинство из них заканчивается на земле, а фингалы чаще всего получают обе стороны, как проигравшая, так и выигравшая. На красивые приемы попросту не хватает времени, на акробатику нет возможности тратить силы и дыхание. Все действительно серьезные драки и впрямь выглядят по-колхозному, даже когда дерутся очень тренированные люди. Эстетики в этом мало. У меня и в мыслях не было никогда задумываться о показательном аспекте рукопашной схватки. Дважды судьба бросала меня в настоящую штыковую атаку против моджахедов, вооруженных саблями, пиками и кинжалами. Вот это действительно страшно. Когда вокруг сверкает сталь, тогда уж точно не до красивых приемов, там бы шкура цела осталась, да побольше порезать чужих. А как тебе это удастся, никого не волнует. И на камеру снимать это некому. Зато в памяти остается на всю жизнь и рефлексы оттачивает — дальше некуда. Одними рефлексами потом можно резать, уже без ножа.

В общем, победой я всегда считал и считаю не то, как ты себя вел в бою, а то, какой урон, материальный и физический, сумел нанести противнику. Здесь, в городе, а не в горах все это приобрело еще больший смысл, ничуть не поколебав устои теории. Оказалось, что в уличной драке важно не кто кому нос разбил и даже не кто остался стоять на ногах, а кого загребли менты, кого оштрафовали и посадили, кто разбил дорогие часы и мобильник и у кого потом сколько денег ушло на лечение. Это потому, что деньги — основа жизни города. На войне же основа жизни и есть сама жизнь, поэтому там все несколько проще — кто умер, тот проиграл. Если же в городе драка до смерти, то это уже война, и на ней во главу угла становится тот же принцип — выжил, значит, победа осталась за тобой. А если оба ранены, но живы, то смотри пункт первый.

— Кстати, а как ты первого вырубила? — спросил я, стараясь не дать прорасти обиде.

— Толкнула спиной на угол двери, потом по ногам ботинком, а когда грохнулся, по башке.

— Этот момент я застал. Странно, что он не успел поставить ни одного блока.

— Если бы тебе сделать операцию по изменению пола, из тебя тоже бы получился отменный боец.

— А без таких радикальных мер обойтись нельзя?

— С ними проще. От женщин, как правило, не ожидают подобной активности.

— Понятно.

— Но ты не грузись, — успокоила меня Катя. — Все-таки мы их отделали и отступили в безопасное место. Это главное, а двигаться, если хочешь, я тебя научу. Подбородку твоему, правда, сильно досталось. Давай пластырем заклею.

— Слушай, да это царапина!

— Ой, только не надо строить из себя ковбоя из американского вестерна. Сиди смирно. — Она принесла бактерицидный пластырь и наклеила мне на подбородок. — Иголку дать?

— Зачем? — удивился я.

— Ты собираешься так и ходить с дырой на локте? Там по шву разошлось, можно зашить так, что будет вообще незаметно.

— Ну, неси.

На самом деле я был уверен, что она сама зашьет. Не знаю… Может, это стереотип, но шитье вроде женская работа. К тому же нет ничего зазорного в том, чтобы зашить пиджак человеку, который помог тебе избавиться от наехавших бандитов. Проблема, видимо, в искренней уверенности Кати, что это она мне помогла. Хотя, может, и не в этом. Короче, мои предположения на ее счет блестяще подтверждались — непростой человек.

Пришлось брать иголку и заниматься пиджаком.

— Можно один вопрос? — обратился я к ней, закончив работу.

— Валяй, — кивнула она. — Что будешь пить, чай и кофе?

— Лучше кофе.

— Тогда кофемолка вон в том шкафу. И зерна там же.

«Черт, — подумал я. — Это уже перебор». Но все же пришлось молоть кофе самому. Катя высыпала порошок в турку и поставила на плиту.

— Так что у тебя за вопрос? — повернулась она ко мне.

— Ну… Когда мы встретились, ты говорила так… В общем, на сленге.

— И что?

— А потом перестала. Можно узнать, почему?

— Да. Это проверка. Тест.

— Для меня?

— Конечно.

— И в чем же он заключается?

— Обычно от женщин ждут милого, доброго поведения, чтобы они говорили и вели себя кротко, чтобы мужикам в рот заглядывали. Какой-нибудь козел-мачо, у которого объем яиц вдвое превышает объем головного мозга, на твоем месте сразу бы потерял ко мне интерес. А ты нет. Напрягся немного, но это нормально. А потом ты увидел духов, и все тесты стали вообще ни к чему.

— Вот как? Это настолько важно?

— Конечно. Все люди видят одно и то же. Все без исключения. Только одни очень материальны и замечают лишь вещи, имеющие сиюминутное значение. Другие, когда им покажешь, видят гораздо шире, а третьим и показывать ничего не надо. Мне, например. Но даже таких, как ты, мало. А с другими я не могу. Мне с ними скучно.

— Сo мной, значит, нет?

— Был бы ты обычным, я бы не пригласила тебя домой.

— Значит, этим сленгом ты отсеиваешь козлов-мачо? И тем, что кофе самому надо молоть?

— Тебе что, трудно было кофемолку включить?

— Но я же у тебя в гостях!

— Не переломишься.

Снова сказала, как отрезала. Ответ не подразумевал не то что возражений, а даже рассуждений по этому поводу.

— Что собираешься делать дальше с бумагами Веника? — спросил я.

— Поторгуюсь и продам ему же. Если не убьют, конечно.

— Ну, это у них теперь вряд ли получится.

— Почему теперь? — Катя удивленно подняла брови.

— По кочану, — усмехнулся я.

Мы уже допивали кофе, когда в дверь позвонили.

— Так… — Катя отставила чашку. — Кажется, начинается второе пришествие.

— Думаешь, снова эти уроды?

— Больше некому.

У меня невольно сжались кулаки, а глаза обежали кухню в поисках приличного ножа. Драться на кулаках с тем же чеченом мне не хотелось совершенно, а при вторжении в квартиру можно запросто и без юридических последствий применить что-нибудь посерьезнее. Катя метнулась к двери и глянула в глазок.

— Это хуже, чем люди Веника, — шепнула она. — Это менты.

На мой взгляд, хуже того чечена точно быть никого не могло. А ментов, понятное дело, вызвали соседи.