Воспоминания незнаменитого. ЧАСТЬ 2. Живу, как можется Гойзман Шимон

Счастью моему не было предела. Пораженный простотой, с которой вот так, по-семейному решаются любые проблемы, я помчался на почту, и немедленно телеграфировал в Курск номер счета завода для оплаты оркестра. А еще через несколько дней я уже благополучно сдал в профком на хранение два тяжелых дощатых ящика. Ящики были громадные: в одном лежали два баса-геликона, а в другом остальной комплект труб, альтов, теноров, баритонов и даже большой барабан. Моя первая командировка закончилась, и, бесцельно послонявшись некоторое время по пустующим коридорам института, я снова забрался в библиотеку под бочок к любимой кафельной стенке, ожидая не столько возобновления занятий, как возвращения Аси из колхоза. Да-да, именно так. Я сам себе каждый день удивлялся все больше и больше, почувствовав, что мне просто ее не хватает! «Интересно, чувствует ли Ася там, в колхозе такую же тоску по мне?» – робко думал я. Но рано или поздно жизнь возвращается в свою привычную колею. Студенты вернулись из колхоза, в институте возобновились занятия. Радостно встретившись с Асей, я стал ежедневно и подолгу гулять с ней по улицам, каждый раз оттягивая момент расставания. Как-то Ася, пожаловавшись, что уже замерзла, и предложила мне зайти к ним домой, погреться. Перспектива знакомства с ее родителями меня несколько испугала. И я отказался. Не то, чтобы я оробел. Нет. Просто мне вспомнились настойчивые попытки моих родителей (в основном, мамы) познакомить меня в Киеве с какой-нибудь обязательно еврейской девочкой. А когда я познакомился-таки с одной еврейской девочкой из Майкиного класса и начал встречаться с ней, то тетя Гитя немедленно донесла об этом моим, и они втроем устроили подробную разборку моральных качеств ее родителей, как будто вопрос о моей женитьбе стоит уже на повестке дня. После этого мне вообще перехотелось с этой девочкой встречаться! Вспомнилось, как мои родители пытались вмешаться в Алкину судьбу, когда она решила выйти замуж за русского.

Что я знал о родителях Аси? Знал из ее рассказов, что папа у Аси выходец из степного Оребуржья, а мама – из северной Вологодчины, что у них всегда было много друзей и знакомых из числа еврейских семей, и никогда в доме не было слышно плохого слова о евреях. Но одно дело – друзья-знакомые, а другое дело – возможное будущее своей дочери. И я представил себе, как после моего знакомства с родителями, те в присутствии Аси сразу начнут перемывать мои кости и промывать ее мозги, быть может, даже приговаривая: «Вот, выйдешь замуж за такого, народишь еврейчиков!». Нет уж. Нечего пока вмешивать в наши отношения родителей. Но как-то я, не спеша, провожал, как обычно, Асю домой после лекций. Шел мелкий неприятный дождичек. Жила Ася на центральной улице Ленина в полуподвальной квартире двухэтажного старинного дома. Мы спрятались от дождика в приямке, в сенцах у ее дверей, и она вновь пригласила меня к себе. И я отважился. Нас, приветливо улыбаясь, встретила Асина мама, крупная женщина с папиросой в зубах. Впрочем, это меня не удивило, так как по рассказам Аси я уже знал, что ее мама и папа курят.

– Анна Евграфовна, – приветливо улыбаясь, представилась она. – Вы тут посидите, а я пойду, чай поставлю.

И она вышла в прихожую, где гудела растопленная к обеду печь (прихожая служила одновременно и кухней). Так прошло мое знакомство с мамой – очень просто, без всякой натянутости. Более того, я даже не заметил на себе ее какого-либо заинтересованного, оценивающего взгляда. Не успели мы приступить к чаю, как пришел и Асин папа, оказавшийся довольно высоким худощавым человеком. Алексей Сергеевич, так звали Асиного папу, радостно засуетился:

– Что же это вы тут? Чай собираетесь пить? Да мы тут и водочки с молодым человеком за знакомство выпить можем, – сочным баритоном заявил он, доставая из буфета початую бутылку и два маленьких пластмассовых «наперстка». – Мы так, по маленькой… А то мне еще на работу надо идти (я на обед каждый день домой захожу).

Выпили, закусили, точнее, очень плотно поели… И так мне сразу стало тепло и приятно от этой непринужденной и домашней обстановки, по которой я, откровенно, соскучился, что больше я уже никогда не отказывался от Асиных приглашений. Лишь изредка у меня мелькала тревожная мысль о том, что я утрачиваю чувство меры, и становлюсь чуть ли не нахлебником в этой семье. Тогда я на какое-то время придумывал разные отговорки от визитов в обеденное время. Потом забывался и снова частил с визитами. Ведь отказаться от общения с Асей я уже никак не мог, все это было для меня не так-то просто. Самой веской отговоркой были, конечно, репетиции духового оркестра. Дело в том, что уже к моменту возобновления занятий в институте профком подыскал и принял на работу в институт руководителя будущего институтского духового оркестра. Меня тогда вызвал в профком его председатель Мишка Маслов (студент-старшекурсник с истфила) и представил:

– Вячеслав Седых, кларнетист эстрадного оркестра при кинотеатре «Комсомолец». Так вот он твердо заявил нам, что дает гарантию: уже к новому 1957 году в институте будет играть свой духовой оркестр. Так что, набирай желающих учиться.

– А почему я?

– А кто же еще? Инструменты привез кто? Ты, – со смехом вмешался сидевший тут же Букингольц. – К тому же я знаю, что ты любишь это дело. Сам мне рассказывал.

И я начал агитировать своих друзей студентов-вечерников:

– Должны же мы, чёрт возьми, зажить, наконец, полнокровной студенческой жизнью!? А то только ворчим по углам, что в столицах де студенты живут весело, как в песне поется, «от сессии до сессии…», а мы, мол, – провинция. Да, Курск – это провинция, но мы сами должны поднять себя на другой уровень жизни! – И я выразительно посмотрел на Петрована: – Иначе тут кое-кто скоро сопьется со скуки. В общем, сагитировал.

На первую репетиции я привел в профком Игоря Покидько, Петрована, Володю Юрьева, Виталия Романюка и еще четверых студентов-вечерников. Высокий в болтающемся на худых плечах пиджаке Слава Седых стоял у окна и, положив кларнет на выдающийся вперед тяжелый подбородок, играл увертюру к кинофильму «Дети капитана Гранта». Играл он мастерски, и душа моя буквально таяла от удовольствия. Увидев нас, он отложил кларнет в сторону и начал по очереди проверять каждого на наличие слуха:

– А ну-ка спой за мной следом: «тря-трям-таря-ря», – запел он сиплым тенорком какую-то простенькую песенку.

И каждый из нас пытался в меру сил повторить за ним эту нехитрую мелодию.

– Так, у Гойзмана и у Романюка слух отличный, у остальных слух тоже есть, но… так себе, – объявил он. – А у тебя, Юрьев, слуха нет совсем, ты, блин, больше не приходи сюда.

Далее всем, у кого слух «так себе», он раздал альты, теноры и баритоны и показал, как надо извлекать из этих дудок благопристойные звуки и играть простейшие гаммы.

– Главное, ребята, запомните: вы – аккомпанемент и, чтоб лабать марш, вам надо вместе с каждым ударом большого барабана научиться говорить через мундштук «Ис-та, Ис-та, Ис-та, Ис-та» а если лабаете вальс, – то: «Ис-та-та, Ис-та-та». Понятно? А вы, Петров, на басу с каждым ударом барабана должны выдавать короткое «Пу». Понятно?

– А что означает глагол «Лабать»? – с невинным видом спросил филолог Романюк.

– Лабать – это по-нашему, по-музыкальному означает «играть», а музыкант – «лабух».

– А кто будет, простите меня, лабать на трубах? – спросил Игорь Покидько, указывая на сиротливо лежащие на стуле элегантные инструменты ручищей, два пальца которой держали за раструб маленький альт.

– На трубы, когда надо будет, я своих знакомых лабухов приглашу. А вам, Сеничка и Виталик, – сказал он, обращаясь ко мне и Романюку, – предлагаю учиться на солирующих инструментах – на кларнетах. Согласны? Слух у вас, что надо. И если будете упорно трудиться, то я из вас, блин, чуваков, быстро классных лабухов сделаю.

Так я начал учиться игре на кларнете. Мой папа музыкального слуха не имел, но почему-то все время стремился поддержать музыкантскую традицию нашей семьи, и очень хотел, чтобы я научился играть на скрипке. Над моей кушеткой на толстом гвозде, вбитом в заднюю стенку платяного шкафа, всегда висела привезенная с войны дядей Юрой трофейная скрипка в солидном черном футляре. Висела она, как напоминание и как символ фамилии «Гойзманы – музыканты». Помнится, мне было уже тринадцать или четырнадцать лет, когда папа, не взирая на денежные затруднения, несколько раз нанимал для меня учителей. Они приходили к нам домой по вечерам, и я усердно играл монотонные этюды по старинным нотам, которые подарил мне мой двоюродный дед Лазарь Гойзман. С последним учителем я достиг даже кое-каких успехов: мы играли с ним дуэтом что-то из Моцарта. Но я никак не смог осилить прием игры «вибрато», без которого скрипка не пела, а скрипела. И учитель от бессилия начал бить меня своим смычком по пальцам! Однако его смычок, прежде всего, ударил по моей подростковой гордости, и после этого учиться на скрипке я решительно отказался. Зато Слава был очень доволен тем, что я знаком с нотной грамотой и мне не надо рассказывать, что такое гаммы и какая от них польза. Он сразу вручил нам с Виталиком ноты вальса «Осенний сон» и марша «Вперед»:

– Здесь партии первого и второго кларнетов. Учите! Это мы будем на новый год играть. А для разминки перед каждой репетицией играйте, блин, вот эти гаммы.

На звуки, доносившиеся с репетиций духового оркестра, стали подходить еще добровольцы. Особенно я обрадовался, когда к нам пришел Володя Медведев с дневного физмата, который еще у себя в родном Льгове играл на баритоне в школьном духовом оркестре, а затем в институте нашлись и свои трубачи – преподаватель психологии Лев Ильич Уманский и еще два студента – Ваня Уваров и Гена Сычев.

Вот только времени на учебу катастрофически не хватало. Обнаружив, что Ася не выбрасывает свои прошлогодние конспекты, я решил выгадывать время за счет посещения своих лекций. Зачем они мне нужны, если у Аси все тщательно законспектировано!? И я теперь стал частенько засиживаться допоздна в Асином доме за разбором этих конспектов.

Ася. Декабрь 1956 года

В один из таких поздних декабрьских вечеров, долго, как всегда, расставаясь в дверях, я неуклюже объяснился Асе в любви, и тут же сбежал, опасаясь услышать от нее какой-нибудь скоропалительный ответ. Лишь на следующий день, когда мы встретились снова, я услышал от нее робкий то ли намек, то ли ответ о взаимности ее чувств ко мне. Я был счастлив! Когда же в середине декабря Анна Евграфовна собрала всех родственников на семейный праздник по случаю своего 50-летия, то, естественным образом, на него был приглашен и я. Тут я увидел все семейство в сборе (или меня все увидели?). На тесное застолье пришли Нина Евграфовна с мужем, вдовые сестры Клавдия Евграфовна и Александра Евграфовна и даже двоюродная ее сестра с мужем, двоюродный брат Аси – Юрий с беременной женой и дочерью. После традиционных тостов почти вся семья запела русские народные песни и романсы. Я был удивлен профессиональной слаженностью семейного хора, в который вплелся и мой голосок. В какой-то момент, как мне показалось, все обратили и на меня поощрительное внимание: Нина Евграфовна запела мало кому известную народную песню «Во кузнице два кузнеца, молодые кузнеца…», а ее поддержал, всем на удивление, только один я, пропев к тому же под дружный хохот и вовсе никому не знакомый последний куплет песни, в котором «…рассукин сын таракан проел Дуне сарафан на самой заднице».

Новогодний бал в институте прошел-таки в сопровождении собственного духового оркестра. Мы со своими пультами и нотами расселись на лестничной площадке, а в широком коридоре перед нами проплывали вальсирующие пары, и среди них изредка перед оркестром оказывалась и Ася с какой-то подругой-партнершей. И на ее лице была самозабвенная мечтательная улыбка. И я счастливо улыбался, кося на нее взгляд. Чуть ли не ежедневно наблюдая новую для меня семью Аси и всю ее многочисленную родню, я так естественно представлял свое будущее в этой среде, что готов был немедленно предложить Асе руку и сердце. Вот и от Алика из Киева пришло известие, что он в канун нового года женился (кстати, прямо в день его свадьбы объявился отец Меры, которого они с мамой считали погибшим. Оказывается, он многие годы без суда и следствия отбывал срок где-то на Севере, и только сейчас его реабилитировали и отпустили домой). Но одно дело сирота Алик, к тому же студент четвертого курса, а другое дело – я. Трезвое понимание, что создание новой семьи может осуществиться только после окончания Асей института, заставляло меня отложить свои мечты на более далекую перспективу.

В начале 1957 года зашел в профком Слава Седых и сообщил по секрету: «Тут один старый цыган-музыкант умер, Иван Пономарев, а его жена продает оптом четыре очень хороших музыкальных инструмента: старинный кларнет из настоящего черного дерева, серебряный саксофон-тенор, помповую трубу и тромбон с кварт-вентилем! И за все про все – двадцать тысяч рублей! Только надо поспешить – такие инструменты у нас в стране не выпускаются, и охотники на них могут быстро найтись; если не в Курске, то в другом городе».

Мишка Маслов и Володя Букингольц сразу же загорелись идеей создания в институте своего эстрадного оркестра (слово джазовый в те годы из русского языка старательно изгонялось!). Вот лишь одна беда – такие большие деньги профком мог тратить только путем банковского перечисления, а вдова признавала только наличные. И тут я подумал: «А в комиссионный магазин банковское перечисление сделать можно?» Немедленно Маслов позвонил в комиссионный. Увы. Оказалось, что перечисления можно делать во все магазины, кроме комиссионных. А я уж размечтался, было взять в руки саксофон! В тот день провожал я Асю домой после лекций в грустном настроении. Но Ася предложила мне посоветоваться с ее папой: он ведь главный бухгалтер Горпромторга! Может быть, что-нибудь подскажет? Пришлось обратиться к Алексею Сергеевичу. После того, как я ему изложил не только ситуацию, но и свои мечты о деревянном кларнете и серебряном саксофоне, Алексей Сергеевич, немного поразмыслив, решительно изрек на своем, очевидно, оренбургском наречии: «Да, однова дыхнуть!», что означало: «Очень просто, сделаем!». И действительно, вскоре, в порядке исключения, Горпромторг выделил магазину №5 (без указания слова «Комиссионный») лимит на прием средств по перечислению.

Радости моей не было предела, когда в моих руках оказался кларнет немецкой фирмы Arthur Ubel из настоящего эбенового дерева, а не какая-то там дудка производства Киевского Музкомбината из черной пластмассы! Деревянный кларнет позволял играть значительно громче, и звуки были красивее! Вскоре в стенах нашего института появился и руководитель эстрадного оркестра – Аркадий Русанов. Впрочем, свою главную задачу он видел лишь в обеспечении нас партитурами музыкальных пьес, а обучал меня игре на саксофоне все равно тот же Слава Седых.

После зимней экзаменационной сессии, которую я сдавал на этот раз с большим трудом, снова начались репетиции к предстоящему традиционному смотру самодеятельности. На этот раз в профкоме решили раздробить коллектив самодеятельных артистов вечернего отделения, влив их в коллективы соответствующих факультетов дневного. Кончилось это тем, что вся группа хористов-вечерников влилась в хор физмата, включая и филолога Романюка, да одна студентка вечернего истфила согласилась исполнить со мной ноктюрн Чайковского в переложении для фортепиано и кларнета. Остальные вечерники участвовать в самодеятельности дневного физмата отказались. На репетициях дуэта Слава меня постоянно отчитывал, обучая все тому же приему игры с проклятым «вибрато»:

– Ну, разве это кларнет? Это у тебя какая-то азербайджанская зурна получается. Звук должен чуть-чуть вибрировать! Чтоб было красиво! И вообще, ты понимаешь, что такое ноктюрн? Это в переводе с иностранного – ночная песня! Поэтому ты кларнетом петь должен! Вот ты только представь себе: ночь; осень; дождь и грязь кругом, и пьяный чувак идет; ему трудно, он спотыкается, ляпается в одну лужу, в другую; встает, шатается и дальше идет; и ни одна собака помочь ему не хочет…

Он тут же взял кларнет и показал, как этот ноктюрн, по его мнению, должен звучать. Я изумленно слушал его игру! Несмотря на весьма своеобразную словесную интерпретацию ноктюрна, от его игры у меня мурашки по телу шли, и слезы на глаза наворачивались. Нет, мне так никогда, наверно, не сыграть.

Первомайская демонстрация 1957 года

Для руководства хором физмата был приглашен студент-третьекурсник Курского музучилища Стасик Чаговец. Я впервые увидел, что значит по-настоящему работать с хором! Он предложил нам для исполнения четырехголосное произведение Дунаевского «Летите, голуби, летите» и мы пели свои сложные, непохожие партии и получали истинное удовольствие, слушая гармонию сливающихся воедино голосов. На смотре наш хор имел потрясающий успех. Нас даже обещали послать на Всемирный Фестиваль молодежи, который должен был пройти этим летом в Москве. Блеснули физматовцы и искрометными плясками, где Ася была, как всегда, в солистках. Да! Забыл еще упомянуть о своем первом сольном выступлении! На этом смотре я участвовал в номере «Фокусы»: помню, вышел я на сцену один и начал на саксофоне играть бесконечную заунывную восточную мелодию, затем на сцене появился в чалме «известный индийский факир» Абу-Али-Адибей ибн Шойтов и его ассистент Даня Якиревич с висящей на шее гигантской двухметровой логарифмической линейкой – взятым напрокат в математическом кабинете наглядным пособием. Факир прогнозировал будущее, отвечая на самые различные вопросы конферансье, например: 3

– Уважаемый факир Абу-Али-Адибей ибн Шойтов, назовите фамилию будущей жены Вашего ассистента!

Факир несколько раз тащил ползунок логарифмической линейки из одного ее края в другой, и в момент, когда я прервал игру, торжественно провозгласил: «Фамилия его будущей жены – Якиревич!»

6. Недолго музыка играла

Однако жизнь никогда не состоит из одного только приятного времяпрепровождения. Неприятности на нашу голову тоже не замедлили посыпаться. Во-первых, вдруг пришло известие, что в мае возвращаются с Севера к себе домой те самые дальние родственники Вовки – законные владельцы нашей уютной квартирки. Это означало, что и мне и Алке с Вовкой прийдется срочно искать себе другую квартиру. Во-вторых, чуть ли не одновременно с этим выяснилось, что нашему пединституту повысили статус: присвоили 1-ю категорию, приравняв его учебные программы к программам университетов, и, соответственно, увеличили срок учебы на один год. Всем выпускникам 1957 года предложили альтернативу: или получить диплом учительского института или продолжить учебу на дополнительном пятом курсе. Вовка решил получить диплом немедленно и после весенней экзаменационной сессии уехал по распределению в какое-то глухое село в родном Дмитриевском районе.

Уехала далеко в Златоуст и Алла Бархоленко, скоропалительно выйдя замуж за Вовкиного брата Эмиля Афанасьева. Дородный усатый красавец Эмиль служил в «Советской оккупационной группе войск в Германии» и его появление в Курске среди зимы было для всех нас полной неожиданностью. Оказывается, что армейская команда штангистов и борцов, в состав которой входил и Эмиль, поехала на соревнования со спортсменами союзных войск в американскую зону оккупации. Там, показав блестящие результаты на соревнованиях, вся команда отказалась возвращаться в Советский Союз. Вся, кроме движимого патриотическими чувствами Эмиля Афанасьева. Однако бдительное армейское начальство усомнилось в искренности патриотических чувств рядового Афанасьева и, на всякий случай, досрочно демобилизовало его из рядов армии. Оказавшись в Курске, Эмиль быстро нашел себе место тренера в детской спортивной школе. Но его работа через некоторое время была прервана органами государственной безопасности: Эмиля вызвали и сообщили, что ими получено его «Лично дело», из которого следует, что ему запрещено проживание в областных центрах страны. Вот тогда-то молодая чета и выбрала себе для проживания уральский город Златоуст, который был хоть и более крупным городом, чем Курск, но всего лишь районным центром!

Однако моя Алла решила учиться дальше. Она получила место в студенческом общежитии, а мне друзья-земляки подыскали прекрасный так называемый угол: на центральной улице города, на первом этаже дряхлого двухэтажного домишка у вдовы Марьи Ивановны Воробьевой. Марья Ивановна жила с сыном в квартире, состоявшей из одной комнаты, отделенной от «улицы» всего лишь одной «утепленной» дверью. В этой комнате вдоль одной из стен от входной двери до единственного окна умещались две кровати, у другой стены располагалась топившаяся углем печь, к окну был придвинут обеденный стол, в углу комнаты висела икона с вечно тлеющей лампадкой. Мой «угол» представлял собой середину комнаты, на которой я на ночь мог разложить алюминиевую кровать-раскладушку. При этом с одной стороны от раскладушки еще оставался узкий проход во двор для Валеры (так звали сына хозяйки), а с другой стороны (между раскладушкой и печью) – для Марьи Ивановны. Зато платить за это жильё мне нужно было всего лишь 100 рублей в месяц, и, конечно, главным его достоинством была близость квартиры от дома, где жила Ася, и от института. Летом, проводив Асю в дом отдыха, что располагался рядом с Курском в селе Щетинка, я поехал домой. В конце июля в Москве состоялся таки Всемирный Фестиваль молодежи. Впервые за всю историю Советской власти в Москву приехало столько иностранцев из разных стран мира! И не просто туристов, а танцоров и музыкантов! Впервые москвичи живьем увидели африканские, латиноамериканские, азиатские и еще бог весть знает какие танцы! Приехали также и оркестровые коллективы народной и джазовой музыки! А по окончанию фестиваля, возможно, чтобы оправдать свои расходы, эти танцевальные коллективы и оркестры разъехались с гастролями по стране. В Киеве несколько дней гастролировал французский джазовый оркестр под управлением молодого композитора Мишеля Леграна, в котором были только духовые инструменты и группа вокалистов! Два или три раза подряд я ходил на их концерты, где я впервые увидел полное семейство саксофонов – от саксофона-сопрано до саксофона-баса, стоящего на полу. А сверкающая новизной музыка? Ведь грампластинок с записями Леграна в продаже у нас не было! По вечерам я видел на Крещатике толпы киевлян, свободно общавшихся с иностранцами. Позже я понял, что этот фестиваль был первым ударом по железному занавесу, отделявшему «страны социализма» от остального мира. У многих из нас открылись глаза на жизнь от общения с живыми людьми, которые, оказывается, не так уж и страдают «под гнётом капитала».

Переполненный такими мыслями, я вернулся к началу учебного года в Курск. Впрочем, Асе многое из моих рассказов было не очень интересно, особенно тех, что касались джазовой музыки. Жаль, что в Курск иностранные оркестры не приехали. Я б обязательно повел ее на такой концерт. Вместо них проездом на родину выступал в актовом зале нашего института народно-танцевальный ансамбль грузинского университета, который тоже произвел на нас большое впечатление. Но когда в Курск приехал на гастроли эстрадный оркестр Эдди Рознера, который был только недавно амнистирован и возвращён с Колымы, то тут уж я случай не пропустил и повел таки Асю на его концерт. Концертом Ася, помню, осталась довольна. Вот только не понравилось ей, как Рознер под бурные аплодисменты зала начал на сцене целовать солистке ручку, потом локоток, потом плечико. «Старый пошляк, твой Рознер», – решительно заявила Ася…

Вот уже третий год я вместо стипендии получаю от родителей ежемесячно по 500 рублей, которые трачу на еду, книги и кино. Прожить мне на эти деньги было трудно, но я прекрасно представлял себе, что родителям эти деньги даются тяжело, и просить их об увеличении суммы было мне совестно. Поэтому я (и Игорь тоже) все время раздумывал об устройстве на какую-нибудь работу попроще, которая бы не мешала учебе. И как только мы услыхали, что в контору «Курскгражданпроект» требуются георабочие на неполный рабочий день, я, Игорь и Светик Харламова помчались туда.

– А какие у нас, как у георабочих, будут обязанности? – попытался уточнить я.

– «Гея» по-гречески – это земля, поэтому все что будет связано с землей и будет входить в наши обязанности. – Важным тоном пояснил нам начальник конторы. Пришлось мне теперь ногами мерять поля и пустыри Курска. То это было место, где будет размещаться будущий Курский телецентр, то место строительства нового жилого массива для работников Тракторного завода и по прочим местам будущих застроек. Осенняя погода нас не баловала, непрерывно дули пронизывающие холодные ветры. Я все время бодро бегал по полю с геодезической рейкой, мой замерзший инженер-геодезист смотрел на меня через стекла нивелира или теодолита, а Светик, сидя рядом с ним на земле, выглядывала из-под накинутых на нее теплых вещей и записывала в журнал показания прибора, которые он ей диктовал. Наконец, инженер не выдержал испытания холодом, обучил меня пользоваться прибором и сказал: «Теперь будем бегать по очереди – одну станцию ты бегаешь, а другую я. А то так от холода и околеть можно!» Иногда нас посылали на бурение: брать пробы грунта с разных глубин для расчетов фундаментов будущих сооружений. Это был самый тяжелый вид «земляных» работ, так как без какой-либо механизации приходилось, взявшись дружно за ворот, топтаться по кругу и крутить свинченные трубы до пятнадцати метров длиной. Особенно трудно было проходить водоносные слои, которые надо было не сверлить, а пробивать так называемой желонкой. Тогда на ворот усаживали несколько женщин из числа наиболее упитанных, а мы, мужики, весело крича «И-оп! И-оп! И-оп!…», подымали всю эту систему с женщинами и тотчас бросали вниз, не забывая при этом топтаться по кругу. Когда же полевой сезон 1957 года кончился, нас всех уволили, преложив снова приходить аж весной 1958-го. Затем мы нашли подработок на центральном телеграфе: сидели и наклеивали полоски телеграфных сообщений на художественные бланки. Но и это, к сожалению, была работа временная, появлявшаяся на телеграфе только в предпраздничные дни.

После работы, или после вечерних лекций в институте, или после затяжных расставаний с Асей, я возвращался в свой утлый «угол», где общаться мне было уже не с кем. Валера Воробьев представлял собой редкостный тип люмпена. Успешно окончив прошлой весной среднюю школу, он легко поступил в медицинский институт. Но тут же, на первом курсе института, начал сетовать на свою горькую судьбу, которая уготовила ему очень трудоемкую программу обучения и мрачную перспективу сельского врача с низкими заработками. Речь его всегда представляла собой смесь жаргонных словечек с высокоинтеллектуальными терминами, почерпнутыми из прочитанных книг.

– Не лучше ли мне пойти резинку катать? – лениво советовался он со мной, имея ввиду работу на «Курском заводе резиново-технических изделий». – Горячий цех, высокие заработки, пенсия в 45 лет! Что еще человеку в жизни надо?

Я деликатно отвечал ему, что все люди по натуре разные, и каждый по-своему что-то в своей жизни ищет. Но Валера не унимался:

– А что? Разве лучше быть учителем и практически бесплатно сеять разумное, доброе, вечное?

– Может быть кому-то и нравится такая работа, – пытался возражать ему я. – Вот выйдешь в 45 лет на пенсию, Что будешь делать? Со скуки сопьешься.

– Нет, со скуки я не сопьюсь. Вот улягусь вот так, и буду думать о чем-нибудь возвышенном, – напыщенно заявлял он, покряхтывая и укладываясь поудобнее на кровать.

Чувствуя, что такие беседы меня раздражают, Валерий намеренно заводил их со мной чуть ли не каждый вечер. Марья Ивановна в наши разговоры не вмешивалась. Она больше всего любила выпытывать из меня всякие мои житейские подробности. Ее интересовало буквально все: и мои родители, и мои друзья, и мои девушки, и мои доходы и расходы. А еще Марья Ивановна любила поговорить со мной, человеком, побывавшим и в Киево-Печерской и в Почаевской лавре, на религиозные темы. Мои рассказы о похороненных в Лаврских пещерах святых – о Варваре-блуднице, о братьях-греках, о Марке-гробокопателе, о Феодосии Печерском, – неоднократно слышанные мной от монахов-экскурсоводов, приводили ее в священный трепет. И частенько она удивлялась: «Как это я, человек, столь много знающий, и в бога не верую!?»

Среди студентов-сокурсников я по-прежнему оставался в хороших отношениях только с Игорем Покидько. Мы вместе зубрили, вместе репетировали, вместе обсуждали различные житейские перипетии. Как-то в ближайшие праздничные дни, отыграв свое на Октябрьской демонстрации, мы с ним сорвались в Киев. Меня так и распирало показать ему мой любимый город во всей красе, чтобы он его увидел моими глазами. И я таки достиг своего: Киев Игорю понравился безоговорочно. Вот только киевлянки ему не пришлись по вкусу: все какие-то некрасивые, и сравнения с курскими красавицами явно не выдерживают.

После неудачного опыта дать мне музыкальное образование (а как я узнал от Фани, и она не избежала попытки насильственного обучения игре на скрипке) взоры папы и мамы обратились на младшенького Осю. На сей раз родители решили не обращаться к частным учителям, а отдать его на обучение в общеобразовательную музыкальную школу. Оказалось, что и это не просто – школ таких в Киеве очень мало, а желающих слишком много. Прослышав про организацию учебных классов при музыкальном училище (для проведения педагогической практики будущим преподавателям), решили попробовать записать Осю туда.

В один из дней нашего краткосрочного пребывания в Киеве мама попросила меня отвести первоклассника Осю на приемный экзамен в музыкальную школу. Я же, в свою очередь, попросил об этом Игоря, а сам побежал на Подол к Алику. Встреча наша была очень радостной. Алик мне выложил все свои студенческие и туристские новости. Особенно мне понравились новые туристские песни, в числе которых была песня, непосредственно откликавшаяся на недавний пленум ЦК КПСС, на котором была разоблачена якобы «фракционная антипартийная группировка Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ним Шепилова», не согласная с деятельностью Генерального Секретаря партии Хрущева. Песня обращалась к «легковерным детям»:

И венчалась бравурным издевательским припевом:

Однако, женатый Алик показался мне несколько самоуверенным и самодовольным, и это подмеченное мною новое в нем меня даже забавляло. Когда же я почувствовал, как далеки от него все мои проблемы, то возник во мне холодок отчуждения, который с трудом подавлялся приятными воспоминаниями сопливого детства.

Дома я застал Игоря, который со смехом рассказывал как экзаменовали Осю: на предложение спеть что-нибудь Ося с охотой и очень чисто пропел, картаво выговаривая слова: «Я так люблю в вечегхний час кольцо Больших бульвагхов обойти хотя бы гхаз».

– Прекрасно! А «Взвейтесь кострами синие ночи…» ты знаешь? Нет??? А про елочку? Про новый год?

– Знаю, – ответил Ося и запел: – Я в Гхио-де-Жанейгхо пгхиехал на кагхнавал…

Комиссия явно не ожидала услышать из уст маленького мальчика такие новомодные шлягеры из репертуара Ива Монтана. «Все смеялись до слез, а некоторые даже срочно побежали в туалет! Уписались, видно».

Поздним вечером в день нашего отъезда в Курск я вдруг вспомнил о своем обещании Марье Ивановне привезти из Киева бутылку святой воды из колодца святого Феодосия Печерского. Набрать воды из-под крана я решительно отказался, и, рискуя опоздать на поезд, мы с Игорем помчались в Киево-Печерскую Лавру. В кромешной тьме, пройдя мимо запертых на ночь ворот заповедника известными мне тайными тропами к заброшенным колодцам, мы с трудом сдвинули в сторону тяжелую деревянную крышку одного из них и опустили туда бутылку, привязанную веревочкой за горлышко.

– А это точно вода из того колодца? – с сомнением допрашивала меня Мария Ивановна в Курске.

– Марья Ивановна, вот истинный крест, с того, – с чистой совестью я перекрестил свой некрещёный лоб. – Поставьте на окошко и увидите, что эта вода никогда не заплесневеет!

Ещё из Киева мы с Игорем притащили в Курск тот самый выставочный переносной магнитофон папиного производства. Этот переносной аппарат с одной ручкой весил аж 17 килограмм (на весах в аэропорту заставили взвесить!). К нему я прихватил несколько катушек с джазовой музыкой, которую сам когда-то давно записывал по ночам, отлавливая по радиоприемнику музыкальные передачи радиостанции «Голос Америки». С помощью магнитофона я надеялся решить одну самую сложную проблему эстрадных оркестров в Курске – проблему партитур.

В Курске в то время было всего три профессиональных эстрадных оркестра: один в ресторане «Ленинград» (единственном в городе) и два при кинотеатрах. Все оркестры играли весьма замшелый репертуар. Новых партитур достать было негде. В этом деле королем в Курске был дядя Сережа, руководитель оркестра при кинотеатре «Комсомолец». Одному ему ведомыми путями он получал оркестровые партитуры из Риги, и за большие деньги разрешал кое-какие пьесы переписывать другим руководителям оркестров. Поэтому я и решил попробовать самостоятельно написать партитуру для оркестра.

Водрузив магнитофон на тумбочку в Асиной квартире, я упорно сидел над ним, вычленял и записывал партии отдельных инструментов, многократно прослушивая магнитофонную запись полюбившейся мне пьесы. Помогала советами мне на первых порах только Лютик, сестра Аси, т. к. мой учитель Слава Седых еще летом завербовался и уехал куда-то на Дальний Восток за большими заработками. Работа эта оказалась для меня очень тяжелой, и я, с трудом расписав партитуру какого-то танго, больше за подобные дела не брался. Но все равно обо мне уже пошла добрая молва в Курском музыкальном мирке.

Однако в мае в самый разгар весенней экзаменационной сессии моей музыкальной карьере пришел неожиданный конец. Наш эстрадный оркестр, единственный в городе любительский коллектив, пригласили для участия в «художественной части» общегородской комсомольской конференции. Для проведения конференции был арендован зал городского драматического театра. Так как мы должны были выступать после окончания всех докладов и прений-выступлений, то, памятуя, что место настоящих артистов должно быть в буфете, мы сидели именно там, а не в душном зале. Тем более, что здесь для делегатов конференции были накрыты столы с бесплатной минеральной водой и немудрящими бутербродиками с плавленными сырками. Да и что на этой конференции можно было нового услышать? Отчеты о достижениях, разбавляемые отдельными недостатками на их фоне? Вся эта официозная болтовня уже давно всем комсомольцам изрядно набила оскомину.

И вот, наконец, дошла очередь и до художественной части. Мы расселись на сцене, занавес раскрылся и наша ведущая звонким голосом торжественно объявляет: «Выступает эстрадный оркестр Курского Государственного Педагогического Института. Народная итальянская песня „Весел я“. Солист – студент третьего курса Виталий Романюк». В ответ на ее слова зал разразился не ожидаемыми аплодисментами, а хохотом. На сцену тут же выбежал наш секретарь комитета комсомола, бледный и взъерошенный. Он отчаянно махал руками, требуя от кого-то, чтобы занавес немедленно закрыли. Когда занавес был, наконец, закрыт, он перед недоумевающим оркестром разразился гневной тирадой:

– Вы что? Специально такой репертуар составили? Вы что? Меня под выговор решили подвести? Марш со сцены!

– А что тут такого? Репертуар не избитый, новые песни, народные к тому же, – пытался я слово вставить.

– Только что здесь, с этой самой сцены выступала сама Таисия Ивановна, инструктор Обкома Партии! Где вы были? – прервал меня наш секретарь, бегая перед безмолвно сидящим оркестром. – Она как раз критиковала нашу молодежь за безыдейность и в качестве примера приводила популярную песенку: «Весел я, милая покинула меня…». Что здесь может быть веселого? А вы? Вы понимаете, что вы наделали? Это же антипартийный жест! Это позор для всего института! Немедленно сдайте в профком все инструменты и чтоб я больше вашего оркестра не слышал и не видел! Вон!

И мы пошли вон. «Дуэт Лизы и Полины из оперы…» – донесся до меня из-за занавеса бодрый голос нашей ведущей… А вот свой кларнет и саксофон я решил все-таки до поры до времени все же не сдавать. Вдруг понадобятся еще!

7. Женюсь!

Приехав, как всегда, на летние каникулы в Киев, я сразу же побежал к Алику. Уж очень мне не терпелось рассказать ему про Асю и показать ее фотокарточку, которую по моему заказу в фотомастерской выкадровали из ее групповой фотографии в доме отдыха! Но, увы, дома я его не застал. Мера очень обрадовалась моему приходу, объяснила, что Алик уехал в очередной турпоход куда-то в Сибирь. Потом она долго и нудно жаловалась на мужа, на его непоседливый характер: «его оставили при университете для учебы в аспирантуре, а он вместо того, чтобы писать диссертацию бегает по каким-то там горам! Ну, разве можно так легкомысленно относиться к себе и своей семье?» Грустно мне было все это выслушивать.

А дома мне каждый день приходилось выслушивать родительские наставления. Они при каждом удобном случае пытали: есть ли у меня уже девушка, с которой я гуляю? Не думаю ли я жениться? Вначале я дипломатично увиливал от прямых ответов, но, в конце концов, не выдержал и заявил, что такая девушка есть, более того, намерен жениться. Далее, как я и ожидал, пошли расспросы о национальности Аси. «Еврейка?» – спросила мама с надеждой в голосе. – «А шведка вас устроит?» – огорошил я маму своим ответом, имея в виду шведку, Асину прабабку. – «Шведка?.. Такое дело!» – недоуменно произнесла мама, не зная, что сказать по этому поводу. Но папа заявил твердо: «И думать о женитьбе не смей! Кончишь институт, вернешься домой, а там будет видно. Найдешь здесь себе другую!» Все это прозвучало, как приказ, весьма оскорбительный для молодого человека, которому уже исполнилось 23 года. Впрочем, такая реакция родителей для меня была ожидаемой. Обидным было огульное неприятие родителями человека, с которым они даже не были знакомы.

Оборвав нашу жесткую дискуссию на какой-то незавершенной и повисшей в воздухе высокой ноте, родители вместе с Фаней и Осей уехали в Крым – папе в том году повезло: ему в месткоме выдали семейную путевку в дом отдыха в Мисхоре. Я же, собрав свои немудрёные пожитки, немедленно сорвался в Москву. Дело в том, что Лютик, окончив Музыкальное училище, получила назначение на работу аж на Северный Урал. А Ася же письмом известила меня, что она такого-то числа едет провожать сестру до Москвы, там посадит ее на поезд и погостит еще день-два у своей московской тетки Екатерины Евграфовны.

Каково же было изумление сестричек, когда я неожиданно встретил их в Москве на перроне Курского вокзала?! Забросив вещи в камеру хранения Казанского вокзала, я предложил девочкам экскурсию по Москве. Мы осмотрели Красную площадь с мавзолеем Ленина и Сталина, а оттуда я провел Асю и Лютика пешком через Арбат до Смоленской площади, поражая воображение моих экскурсантов свободной ориентацией в многочисленных московских переулках и проходных дворах. Лишь посадив Людмилу на поезд «Москва – Североуральск», мы с Асей поехали на электричке разыскивать ее тетку, которая жила где-то за городом между станциями Кучино и Салтыковка. Пройдя вдоль железной дороги по сильно прореженному сосновому лесу, мы довольно легко нашли старинный двухэтажный домик, где нас радушно встретила Екатерина Евграфовна. Ну вот, познакомился еще с одной Евграфовной – представительницей громадного семейства Мякишевых.

После всех неприятных для меня перепалок с родителями я ехал в Курск с радостным настроением человека, возвращающегося к себе домой. Дома Ася застала маму совсем в разбитом состоянии: ее мучили ежедневные головные боли, боли в сердце и еще где-то. Теперь у Аси появилась новая забота: она (и я вместе с нею) постоянно бегала по аптекам в поисках дефицитной «пятерчатки» – сильно действующей смеси из пяти дефицитных порошкообразных препаратов от головной боли, и валокордина – импортных сердечных капель, которые в доме должны были быть бесперебойно. А Анна Евграфовна теперь частенько жаловалась Асе: «Вот Лютик уехала, а на следующий год и тебя зашлют черти куда… Останусь тут одна и сдохну в одночасье, если лекарства вовремя кто не подаст…». И, гуляя по вечерам по курским улочкам и паркам, мы часто обсуждали с Асей сложившуюся ситуацию с маминым здоровьем. И мы решили не дожидаться окончания Асиной учебы в институте, а расписаться раньше, чтоб Асю не заслали по распределению, а оставили в Курске при муже. Тем более что я вполне самостоятельный человек, имею специальность токаря в руках, а значит, смогу прокормить семью! Тут же мне пришел в голову и другой довод – начну получать зарплату и немедленно откажусь от ежемесячных родительских пособий, стану окончательно независимым от них. А мой институт? А что институт? Придётся как-нибудь совмещать. Учатся ведь как-то другие, работая на заводах!

Не обошли мы мимо и проблемы с фамилией. Ася очень осторожно, чувствуя, что это – мое больное место, предложила мне принять ее фамилию, мотивируя это тем, что на ее отце заканчивается род Гущиных. Я же был решительно против. Я был убежден, что такой мой шаг больно ударит по всей моей еврейской родне, такой шаг противоречит вековым русским и советским традициям, при которых жена принимает фамилию мужа, и, наконец, «Шимон Рувимович Гущин» – довольно смешное сочетание, которое неминуемо станет объектом для насмешек со стороны всех окружающих. А о продлении рода Гущиных пусть лучше думает ее сестра Людмила. У неё в этом отношении возникнет меньше проблем. И больше к этому вопросу мы никогда не возвращались.

В один из пасмурных осенних вечеров мы поделились своими соображениями с Асиными родителями. Алексей Сергеевич, не долго раздумывая, как о чем-то давно решенном, сказал:

– Ну и правильно! Мы вам дальнюю комнату выделим. Нечего тебе по углам скитаться.

– А родители твои, Семен, возражать не будут? – спросила осторожно Анна Евграфовна.

– А что мне родители? – ответил я, хорохорясь. – Пойду работать, я вполне самостоятельный человек.

– Это оно, конечно. – Многозначительно поддакнул Алексей Сергеевич и разлил водку по рюмочкам.

Через несколько дней я убедился, что найти место токаря в Курске не так уж легко. Оббегал все крупные заводы (а их в Курске в то время было всего-то 4 или 5), но ни на одном из них токари не требовались.

Встретил как-то на улице знакомого трубача по кличке «Палыч» из оркестра, игравшего в ресторане «Ленинград». Поделился с ним своими горестями, и он тут же предложил мне:

– Валяй к нам! Сядешь на второй сакс, башли у нас приличные! Не пожалеешь! 4

– Да вряд ли смогу, – заколебался я. – Квалификации у меня, пожалуй, не хватит.

– Да ты что? Сможешь! Если бы я не знал, что ты лабух классный, я бы разве тебя приглашал? – уговаривал меня Палыч.

Вечером я решил-таки пойти в ресторан. Пошел без инструмента, просто так, посмотреть на работу их оркестра, чтобы потом уж решиться на что-нибудь. Взобрался я на небольшой оркестровый подиум, и, чтобы ни кому не мешать, присел рядом с пианисткой, дабы переворачивать ей нотные листы. В начале все было весьма прилично, но где-то через часа два работы, когда весь зал наполнился табачным чадом и водочным перегаром, из публики в оркестр начали поступать «заказы». Опьяневшие посетители заказывали то «Барыню», то «Лезгинку», а то и просто напевали любимую мелодию без названия. Руководитель оркестра – аккордеонист Сашка – принимал от заказчиков пятирублевки, распрямлял их и бережно укладывал под ноты на пульте, и начинал сам выполнять любую заказанную мелодию на аккордеоне, а все остальные оркестранты потом «подключались» к нему, подыгрывая, подбирая на слух и что-то импровизируя. Далеко за полночь, когда дюжие официанты выволокли на улицу последних, допившихся до беспамятства клиентов, оркестр всем составом был приглашен на ужин с водочкой. Я хотел, было, улизнуть, но Палыч чуть ли не силой усадил меня за стол: «Не бойсь, это бесплатно, здесь это каждый день так у нас заведено». Прямо за столом Сашка разделил по известным ему пропорциям полученные от клиентов деньги. Мне, естественно, достался только ужин с выпивкой, который я и то посчитал для себя незаслуженным.

Наутро проснулся поздно с больной головой. Марья Ивановна тут же соизволила с усмешкой заметить: «Как пойдешь на такую работу, то каждый день приходить пьяным будешь и быстро алкоголиком станешь!» Искренне извинившись перед Марьей Ивановной за позднее возвращение, я побрел завтракать в свою постоянную столовую. Перспективу стать алкоголиком я для себя, конечно, отмел, но, прекрасно понимая, что я ни на грош не обладаю даром импровизации, решил в ресторанный оркестр больше не заявляться. Неожиданно за соседним столиком я увидел Славку Седых в своем неизменном, уже изрядно потрепанном серо-синем пиджачке. Мы с ним встретились радостно: больше года я его уже не видал!

– Ты что? В отпуске? – полюбопытствовал я.

– Нет, Сенечка, сбежал я оттуда. Насовсем. Пока, вот, решил зиму в Курске перекантоваться, а там… там видно будет…

– Ну, так ты хоть денег заработал?

– Какие там деньги…

И он с многочисленными подробностями рассказал мне свою грустную дальневосточную одиссею, как он сел в поезд «Москва – Хабаровск» и с каким-то морячком-попутчиком пропил все подъемные деньги в вагоне-ресторане. Потом простудился, заболел, и его на какой-то станции милиция сняла с поезда. Очнулся в больнице.

– Смотрю на солнышко, что прямо в глаза через промерзшие окошки светит, и спрашиваю соседей по койке: «В каком это я, блин, городе?» – «В Абакане» – говорят. У сестрички спрашиваю: «А вещи мои где?» – «Да вон, говорит, под кроватью все твои вещички, и костюмчик в гардеробе». Глянул я под кровать. Ё-мое!!! А там стоит мой сакс в футляре. И больше ничего.

А как на поправку дело пошло, приходят ко мне какие-то чуваки и говорят: «Мы из местной филармонии. Вот сказали нам, что в больнице лежит человек с настоящим саксофоном. Это правда?» Я говорю: «Правда. А вы что? Настоящего сакса не видали?» А они мне в ответ: «И вы на нем играть умеете?» Ну, взял я тут сакс и прямо в палате как задул «Детей капитана Гранта», так те аж обалдели и в ладоши захлопали! И говорят, блин, оставайтесь у нас, зачем вам этот Хабаровск сдался? Ты у нас, блин, такие башли иметь будешь. Мы тебя на квартиру с молодой хозяйкой поставим… В общем, уговорили. Потом начались гастроли по всему краю. Приехали мы как-то в Шушенское. Ты слыхал про такое?

– Слыхал-слыхал, – успокоил его я.

– Там от сакса вообще обалдели и говорят оставайся, блин, у нас. Здесь иметь будешь еще больше, чем в Абакане. Ну, блин, уговорили, остался.

– Да… Поездил ты… – прервал я его воспоминания.

– Но, Сенечка, знаешь ты, чтот такое Шушенское? Там сам Ленин срок отбывал! Так он, и то не выдержал, сбежал! А мне то, блин, что оставалось делать? Ну, вот я и оказался снова в Курске. Без денег, без зимней одежонки. Ну, с работой, правда, запросто – снова взяли в оркестр «Комсомольца». А ты, значит, работу ищешь? Сакс есть? Приходи в половину пятого, то есть к пятичасовому сеансу. Репертуар все тот же, тебе знакомый, с дядей Сережей я переговорю.

Пришел со своим саксофоном. Скрипач дядя Сережа, руководитель оркестра, без лишних разговоров посадил меня за пульт:

– Садись на второй голос. Башли, правда, небольшие – 700 рубликов в месяц всего. Но зато есть левые подработки: то жмурики, то свадьбы. Живем, не тужим! 5

Как только отыграли пятичасовый сеанс, дядя Сережа, выразительно подмигнув, подал команду аккордеонисту: «Герман, давай». И Герман, не задумываясь, схватил футляр от своего аккордеона и вышел. Вскоре он вернулся и вытащил из футляра несколько бутылок водки. Оркестранты достали из своих «тормозков» свертки с едой. В узкой коморке за сценой разлили водку по стаканам. Предложили и мне. Я вначале решительно отказывался, так как у меня не было ни денег, ни тормозка, чтоб равноправно участвовать в складчине. Но меня очень уговаривали:

– Пей смелей! Днем мы зна-атного жмура тащили. Так что это вроде как гонорар спрыскиваем!

Выпили по полстакана, закусили. «Мужики, по второй – нельзя. Нам еще работать сегодня!» – строго сказал дядя Сережа. После семичасового сеанса допили остальное, и снова Герман был послан в гастроном с пустым футляром, чтобы после девятичасового сеанса было что выпить «на посошок». После откровенных застольных разговоров с коллегами я понял, что такое времяпрепровождение здесь практикуется чуть ли не каждый день, и твердо решил, что и здесь работать не стану.

Когда по городу прошел слух, что в помещении бывшего Суворовского училища организуется какая-то таинственная шарага, я немедленно побежал туда. В отделе кадров человек, явно офицер в отставке, спросил:

– Такелажником пойдешь? Пока что есть работа только по установке станков и по оборудованию цеха.

Я согласился. Он предложил мне написать заявление и сказал, что организация у них очень секретная и мое заявление будет долго проверяться, надо запастись терпением, и меня в свое время вызовут…

Однако вскоре Юра Мякишев, Асин двоюродный брат, предложил мне поступить к ним на завод.

– Я уже у вас был. Отказали.

– То ты приходил в отдел кадров сам, и тебе отказали. А то зайдем туда вместе…

Так, в середине сентября 1958 года я поступил в механический цех Курского завода Предвижных агрегатов (КЗПА), заняв «по блату» место токаря 4-го разряда. Работа предстояла трехсменной – неделя днем, неделя вечером, неделя ночью, потом снова днем и так далее. Завод выпускал передвижные электростанции для армии, а потому считался секретным. Находился он далеко за городом в чистом поле. Служебный автобус собирал рабочих со всего города, начиная свой маршрут от площади Перекальского, и подвозил их к началу каждой смены.

Когда я пришел в цех с утра в первую смену, Юра представил меня старшему мастеру Сургакову:

– Вот, Леонид Николаевич, новенький… Тебе говорили?..

– Говорили, – неприветливо процедил Сургаков и выписал мне наряд на изготовление 12-миллиметровых болтов, тихо приговаривая: «М12. Лишние на складе не будут… Присылают тут всяких…»

Выдали мне в кладовке темно-синий комбинезон, три резца различных типов, после чего мастер Николай Иванович Калуцкий указал мне мой станок. Работа оказалась несложной, но несколько непривычной. В Киеве я имел дело только с чистенькой «аристократической» латунью, а тут – одна грязная сталь и чугун, при обработке которых резцы надо непрестанно поливать жирной охлаждающей жидкостью.

Так начал я свою работу на этом заводе, изо дня в день, изготавливая то болты, то гайки, то гайки, то болты. Работа была ужасно монотонная и скучная. Заработать на таких деталях было трудно, так как расценки на крепежные изделия были рассчитаны на токарные станки-автоматы. Где же мне на тяжелом универсальном станке угнаться за легкими быстроходными станками-автоматами?

В октябре из далекого Урала пришло письмо от Людмилы, в котором она неожиданно сообщала о своем намерении выйти замуж. Тогда уж и я, заплатив в банк 25 рублей за гербовую марку – государственная пошлина за невесту, – пригласил Асю в загс.

25 октября 1958 года был обычный пасмурный день, иногда начинал накрапывать мелкий дождичек. Мы шли, не торопясь, под руку вниз по Ленинской улице к двухэтажному домику, где нам предстояло расписаться. На первом этаже загса шел ремонт, и отдыхающие рабочие-маляры прервали свою громкую беседу, уснащенную забористым матом, объяснили, что нам надо наверх. Торжественно поднявшись на второй этаж по узкой деревянной скрипучей лестнице, мы открыли дверь с соответствующей табличкой. Приветливая женщина, не вставая со стула, объяснила, что с нашим делом надо зайти в соседнюю дверь, так как она регистрирует только смерти. В соседней комнате менее приветливая женщина предложила нам присесть у ее стола, не спеша достала из шкафа толстую амбарную книгу, взяла наши паспорта и мою гербовую марку и принялась медленно заполнять все графы своей книги. Через минут пятнадцать вся процедура была, наконец, закончена. Мы с Асей вышли за дверь, оглянулись и, увидев, что никого в коридоре нет, поцеловались на радостях. Сбежав вниз по ступенькам, оказались снова на мокрой центральной улице, но теперь уже мы гордо шли об руку, как муж и жена! Увидев фотомастерскую, решили зайти и сфотографироваться на память. После этой традиционной процедуры пошли домой, но поскольку дождик припустил сильнее, то до дома мы добирались уже на трамвае. А дома нас ожидал скромно накрытый стол с ужином. Из гостей была только Нина Евграфовна с мужем да Александра Евграфовна. Нас от всей души поздравили с законным браком, выпили «по-маленькой». Потом сестры Евграфовны затянули старинную русскую свадебно-величальную песню о голубе и голубке, которые «встретятся, встретятся, встретятся они, поцелуются…» Все было очень трогательно.

25 октября 1958 года

Я долго и трусливо не мог решиться сообщить об этом важном событии в моей жизни своим родителям в Киев. Мне было так хорошо и так не хотелось сейчас никаких скандалов! На третий день я не выдержал и послал в Киев телеграмму, которая звучала, как запоздалое ответное слово в том нашем незаконченном летнем разговоре: «Я уже три дня как женат». В ответ немедленно пришла телеграмма: «Выезжай немедленно в Киев. Папа». Этот папин выпад еще больше ожесточил меня и эту телеграмму я порвал и оставил без ответа.

Так началась для меня моя семейная жизнь. Анна Евграфовна и Алексей Сергеевич через пару дней после нашей женитьбы уехали в далекий город Карпинск на Северном Урале на свадьбу к Людмиле, которую там решили устроить в выходные дни Октябрьских праздников. На время этих праздников мы получили полную свободу хозяйничанья в доме. У многих после женитьбы наступал медовый месяц, а мы довольствовались медовой неделей. Как-то в цехе столкнулся носом к носу со знакомыми музыкантами. Оказывается, трубач по кличке Маныч работает здесь инженером-технологом! Он назвал мне еще нескольких знакомых мне имен, работающих здесь и играющих в заводском духовом оркестре.

– Приходи! Нам как раз не хватает кларнетов, – предложил Маныч.

– Непременно приду, – заверил его я.

Вечером дома я рассказал Асе об интересной для меня встрече и о том, что мне предложили влиться в их коллектив.

– Что? – расстроено спросила Ася. – Ты снова будешь вечно привязан к демонстрациям, а я буду сидеть и ждать тебя? Ты будешь сидеть на вечерах на сцене, а я буду стоять и подпирать стенки на танцах?

– Нет, Асенька! Что ты! Я, конечно же, отказался, – уверенным голосом утешил ее я.

На этом моя музыкальная карьера закончилась окончательно, и я никогда потом об этом не сожалел. С уральской свадьбы мои тесть и теща вернулись в расстроенных чувствах. Многое в новом зяте – лейтенанте милиции Геннадие Комарове – их настораживало: жених на свадьбе напился до неприличия. Это не положено! Затем, они заявили, что и нам с Асей надо сыграть свадьбу по-настоящему, выбрав также какие-нибудь дни ближайших праздников, например, День Конституции 5 декабря… Мы не возражали. В качестве первого семейного приобретения купили добротный письменный стол, который из мебельного магазина я с Юрой Мякишевым привез домой на трамвае. А Алексей Сергеевич купил мне отрез на свадебный костюм. Для этого он завел меня в подсобку промтоварного магазина и вместе с завмагом – дородным евреем по фамилии Марголин, долго обсуждал цвет, сорт материала. Выбрав светло-серый коверкот, Алексей Сергеевич долго мял его в руках, старательно проверяя качество, затем мы тут же отнесли этот отрез в ателье через дорогу, чтобы к свадьбе костюм был уже готов. Поборов обиду на отца, я написал в Киев письмо-приглашение на свадьбу и неожиданно получил очень миролюбивое ответное письмо от мамы с обязательным обещанием приехать к нам всей семьей. Окрыленные этим, мы с Асей тут же разослали приглашения на свадьбу всем родственникам, которых только могли вспомнить! В день свадьбы рано утром 5 декабря мы с Асей встретили поезд из Киева и прямо на перроне, засыпанном легким снежком, я познакомил с Асей маму, папу и Фаню. После знакомства с Асей папа отвел меня к краю перрона и поднес к моему носу внушительный кулак: «Попробуй только разведись!». На этом церемония знакомства благополучно окончилась.

Свадьба получилась шумная, хотя приехали далеко не все приглашенные. Две полуподвальные комнатки были забиты гостями до отказа, а работники ближайшего почтового отделения замучились носить к нам поздравительные телеграммы от родственников, которые не смогли приехать. Два высококлассных баяниста из музыкального училища старались вовсю. Под их аккомпанемент все гости танцевали и пели, и наше стройное пение через открытые форточки вырывалось на мороз во двор, где под окнами собрались соседи. Они бесцеремонно заглядывали в окна и требовали, чтобы все занавески были распахнуты до отказа: «иначе стекла побьем!». Мои родители, кажется, остались довольны своим первым визитом в Курск. На прощание, не удержавшись, я шепнул маме, что Ася уже беременна и у нас будет ребенок!

8. Первые звездные часы моей жизни

Как и все станочники нашего цеха (токари, фрезеровщики и прочие), я каждый свой рабочий день начинаю теперь с визита в конторку мастера. При этом мы всегда проходим мимо висящей на стене разграфленной черной доски с фамилиями всех рабочих цеха. В клеточки этой доски симпатичная цеховая табельщица один раз в месяц вписывает мелом начисленные заработные платы. Как правило, самые высокие заработки по 1400 – 1600 рублей из месяца в месяц всего у двоих – токарей-коммунистов Киселева и Рогова. За ними следом обычно идет основная масса станочников, получающих в месяц от 800 до 1200 рублей. Среди них – и Юра Мякишев. Наконец, последняя третья группа из пяти или шести рабочих имеет самые низкие заработки от 400 до 700 рублей. В последней группе нахожусь я. В цеховой конторке мы получаем персональные листочки – наряды на работу – с указанием, какие детали и в каком количестве предстоит сделать сегодня и какая расценка за одну деталь. Меня изо дня в день встречают наряды на одну и ту же работу – болты и гайки, гайки и болты. С завистью я поглядываю на соседей, которые делают более сложные детали и на которые, соответственно, установлены и более высокие расценки за штуку. Но один раз монотонность моей производственной жизни была таки нарушена. Помню, это было во вторую (вечернюю) смену. Я поднял голову от станка и заметил идущего по широкому проходу между рядами станков высокого, приветливо всем улыбающегося, седого старика и семенящего рядом с ним нашего сменного мастера Колю Калуцкого. Мастер шел то рядом с ним, то заискивающе забегал вперед и, оборачиваясь к старику, что-то доказывал. Дойдя до моего станка, который был последним в ряду, они остановились:

– Андрей Степанович, вы поймите, – убеждал старика наш мастер. – Не смогу я сейчас обработать муфты АПГ. Работа это очень сложная и выполняют ее всегда только два лучших токаря из всего цеха – Киселев и Рогов. А они постоянно ходят только в первую смену. Так что завтра утречком они придут и все будет сделано.

– Эти муфты, Николай Иванович, дорогой мой, к завтрашнему утру уже должны быть готовы. И ничего сложного в них нет, – терпеливо объяснял ему, наверно, уже не в первый раз старик, которого Калуцкий называл Андреем Степановичем. – Вот давайте я спрошу у любого токаря. Вот вы, например (это он уже обратился ко мне), смогли бы обработать муфты к АПГ?

– Смог бы, – самоуверенно заявил я, так как чертежи этих муфт я уже раньше видал.

– Вы не слушайте его! – заявил Калуцкий. – Он у нас новенький и не понимает, что говорит! На его станке стоит только трехкулачный самоцентрирующийся патрон, с которым можно делать только круглые детали, а эти муфты – кострубатые и обрабатываются на специальных четырехкулачных патронах.

– А что вам мешает выдать молодому человеку четырехкулачный патрон? Выдайте, и пусть делает эти муфты, – недоумевал, улыбаясь, Андрей Степанович.

– Так этих четырехкулачных всего лишь два на весь цех, и они сейчас заперты в личных тумбочках Киселева и Рогова.

– Но это же полное безобразие!? Почему патроны вдруг хранятся в личных тумбочках, а не в инструментальных кладовых? Но ничего, раз молодой человек берется за муфты, значит сделает. Передайте ему эту работу.

И с этими словами седой старик повернулся и, не торопясь, пошел к выходу из цеха. Николай Иванович был подавлен:

– Ты же весь разговор мой слышал! Почему ж не поддержал меня перед Главным конструктором? Ты хоть понимаешь, на какую работу вызвался? А? Где я тебе четырехкулачный патрон найду? Рожать буду?.. Но раз взялся, так и делай, как хочешь, а я пошел спать, – со злобой прокричал он и демонстративно направился в свою конторку.