Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла Маллейн Майк

Глава 40

Последние витки

В момент выключения маршевых двигателей я молча поздравил себя с тем, что остался жив. В первый раз за целую, как мне казалось, вечность у меня возникло ощущение, что я все-таки могу прожить достаточно долго, чтобы умереть от естественных причин.

На орбите мы начали работу, большую часть которой мне запрещено описывать. В секретном характере двух моих последних миссий крылся большой соблазн для меня. Я мог бы снискать богатство и славу много большие, чем любой другой астронавт, если бы сказал миру всю правду… что на самом деле в этих таинственных полетах мы встречались с инопланетянами. Учитывая значительную популяцию сторонников теорий заговора, мои заявления было бы невозможно оспорить. «Конечно, под видом секретных военных операций шаттла правительство скрывает контакты с пришельцами», — кричали бы они. Я стал бы их героем, рассказав о том, что они уже давно подозревали. Книги и фильмы принесли бы мне миллионы. Мне бы только понадобилось в телепередаче у Барбары Уолтерс поубедительнее вещать о том, как пришельцы брали у меня пробы спермы и зондировали анус… и выглядеть достаточно измученным, рассказывая это.

Однажды после ухода из NASA я и правда высказался публично о «контактах с инопланетянами». Я сделал это на церемонии отставки Пепе{94}. «Да, мы контактировали с пришельцами, — сказал я той аудитории, — и у нас был с ними секс. Вообще-то это было не так плохо, когда мы привыкли к щупальцам. Конечно, Пепе, как военный моряк, выбрал себе самую уродливую инопланетянку».

Один несекретный эксперимент на «Атлантисе» доставил нам большое удовольствие — с человеческим черепом, заполненным дозиметрами. После возвращения на Землю дозиметры должны были показать точную меру радиации, которая проникает в мозг астронавта.

Чтобы эксперимент не казался слишком ужасающим, голове с помощью пластика придали человеческий вид. Результат, однако, получился более жутким, чем если бы это был просто голый череп. Лицо узкое и мертвенно-бледное, а из задней стенки черепа торчали два болта, как два рога. Казалось, что с нами летает сам Сатана. Однажды во время паузы в работе с полезным грузом я заплыл в спальный мешок и продел руки через отверстия для них, а голову спрятал внутрь. Пепе и Дейв привязали череп сверху, чтобы казалось, что у нашего приятеля есть тело. (Деньги налогоплательщиков в действии.) Они медленно подняли мешок на летную палубу и поместили позади Джона Каспера, который был занят с приборной доской. Обернувшись и обнаружив перед собой это создание, размахивающее руками, он испуганно вскрикнул. Позднее мы зафиксировали нашего Сатану в туалете. Несомненно, оскверненная мною бедная анонимная душа, которая пожертвовала науке свое тело (и череп), поспособствовала тому, чтобы гореть мне в адском пламени еще пару тысячелетий.

В полете STS-36 я в третий раз сумел избежать космической болезни. Возможно, размышлял я, Бог дал мне бесплатный билет в космос, поскольку в начале своей летной карьеры на заднем сиденье F-4 я наблевал столько, что хватило бы на десятерых. Но, какова бы ни была причина, я был рад убрать подальше неиспользованные гигиенические пакеты. А вот Джон Каспер выглядел так, что ему они могут понадобиться, но, возможно, дело было не в укачивании, а в том, что его меню состояло из баклажанов и помидоров. (Шутка.) Диетологи NASA включили их в меню из-за того, что прочие предпочтения Джона (много сливочного печенья, конфет и шоколадного пудинга) не давали ему достаточно магния. Я бы предпочел сжевать порошок для магниевой вспышки. Джон не ел эти малоаппетитные люда, но уже при виде процесса добавления в них воды меня тошнило. По этой причине или по другой, но Джон почувствовал себя плохо и призвал Дейва Хилмерса вколоть ему фенерган — средство против укачивания. NASA уже почти отчаялось решить эту проблему пластырями и таблетками и перешло на инъекции в промышленных дозах. Я напомнил Джону предостережение на упаковке этого зелья: «Не водить автомобиль, находясь под воздействием этого лекарства». Он ответил: «К счастью, там ничего не сказано насчет управления космическим шаттлом».

Дейв Хилмерс не был врачом. Он лишь играл эту роль в полете. Предполетные тренировки со шприцами состояли из втыкания иглы во фрукты. Мне нужно было лежать при смерти, чтобы я подпустил к себе морпеха с иглой. Я ожидал увидеть кровь — и не разочаровался. Дейв случайно дернул иглу, воткнутую в задницу Джона, и кровь полилась. Цепочка рубиновых «планет» вылетела из раны наружу подобно мыльным пузырям, придав новый смысл понятию воздушно-капельной инфекции. Мы кинулись ловить кровяные шарики тряпками. (Тот опыт обращения со шприцем, вероятно, вдохновил Дейва Хилмерса. После ухода из NASA он окончил медицинскую школу и стал педиатром. Сейчас Дейв практикует в Хьюстоне.)

Хотя меня не укачало, я испытывал боли в спине от вытягивания позвоночника, так же как и в полетах 41-D и STS-27. К тому же я вновь отметил «эффект виагры». Каждое утро я страдал от жесточайшей эрекции, как старикашки в фильме «Кокон». И не только у меня была такая проблема. Однажды, когда прозвучала побудка и мы еще плавали в наших спальных мешках, Пепе посмотрел на меня и сказал: «Мне, должно быть, приснился классный сон о Черил! (Так он называл свою милую жену.) У меня такой стояк!»

Я улыбнулся и ответил: «И мне, наверно, тоже приснился классный сон про Черил».

Пепе засмеялся: «Черт тебя побери, Маллейн! Держись со своими грязными мыслями подальше от моей жены!»

Придет день, и прилив крови в невесомости сделает счастливым не одного космического колониста.

В то время, когда по графику у нас был последний сон в полете, я остался бодрствовать на летной палубе, чтобы впитывать космические виды — последние в моей земной жизни. Я хотел делать это под музыку и стал искать предоставленный NASA переносной проигрыватель Walkman. На это потребовалось некоторое время. Внутренние поверхности кабины были покрыты «липучками» — текстильными лентами Velcro, а ко всему, что у нас было под рукой, от карандашей до камер, от контейнеров с пищей до фонариков, были прикреплены соответствующие кусочки «репейника», чтобы можно было в любой момент зафиксировать предмет на стене. Единственная проблема состояла в том, чтобы вспомнить, где именно ты это сделал. На Земле нам не приходится искать потерянную вещь на стене или на потолке, а вот в космосе это обычное дело.

Я надел наушники и вставил в проигрыватель одну из моих личных кассет с музыкой (NASA разрешало нам брать в полет по шесть таких кассет), а затем выключил освещение кабины. Зависнув в горизонтальном положении, я развернулся животом вверх и подтянулся вперед, пока моя голова не приблизилась вплотную к переднему окну кабины. Этому трюку научил меня Хэнк Хартсфилд в полете 41-D. Сам «Атлантис» летел в положении потолком к Земле, и принятая мною ориентация позволила смотреть вниз, на Землю. Правда, при этом мое тело терлось о потолочную приборную панель, на которой находились некоторые очень важные для полета шаттла тумблеры, однако мне не приходилось беспокоиться о том, чтобы случайно не щелкнуть одним из них. Все переключатели были оснащены двумя металлическими ограничителями по бокам, так чтобы их можно было сдвинуть, лишь ухватив большим и указательным пальцами.

Прелесть моего положения заключалась в иллюзии, которую оно создавало. Я сумел продвинуть голову настолько далеко вперед, что все элементы кабины шаттла остались позади и ничто не перекрывало вид на Землю. В памяти всплыли воспоминания о плавании с трубкой в Эгейском море и о том, как я наблюдал подводную жизнь через стекло маски. Как и тогда, сейчас мне казалось, что я стал частью той среды, в которую погрузился, а не просто внешним посетителем. Уравновесив тело с помощью кончиков пальцев, я завис на месте, не имея никакого контакта с «Атлантисом», и от этого усиливалось ощущение, что я — космическое существо, а не астронавт, запертый в машине.

Под звуки «Оды к радости» Бетховена я смотрел, как моя планета медленно движется подо мной. Но на этот раз я видел ее так, как никогда прежде. И дело даже не в том, что наша орбита была сильно наклонена по отношению к экватору, она была еще и одной из самых низких в истории шаттлов. Мы шли на высоте всего 210 километров над Землей{95} — это примерное расстояние от центра Нью-Йорка до восточной оконечности Лонг-Айленда или от Лос-Анджелеса до Сан-Диего. На такой высоте планета была чрезвычайно близка, и я мог наслаждаться новыми деталями ее суши, моря и неба.

Я видел патину океанов Земли. Рябь на воде от ветра придавала им текстуру апельсиновой корки, но цвета при этом менялись в зависимости от угла, под которым падали лучи Солнца. При высоком положении светила океан казался ярко-синим; под косыми лучами вода отражала серые, серебристые и даже медные оттенки. В местах исключительной прозрачности воды, таких как Карибы, виднелись похожие на дюны холмы и долины морского дна, и белый песок разбавлял синеву океана, придавая ему удивительный бирюзовый цвет. В солнечном сиянии я мог видеть признаки динамики моря. Там были круговые завихрения, подобные спиралям облаков в зонах низкого давления в атмосфере. Границы между течениями представлялись темными линиями. За мысами течения создавали совершенно другую картину, точно так же менялись очертания облаков, плывущих против ветра от горных хребтов. На стоянках в Персидском заливе я мог различить «точки» супертанкеров и иногда, в отблеске Солнца, V-образный след одного из этих монстров в движении. Позднее, когда «Атлантис» проходил нисходящий участок орбиты далеко в Южном полушарии, я наблюдал многокилометровые голубовато-зеленые ленты «цветущей» из-за развивающегося планктона воды. Нас предупредили, что мы можем увидеть такое в плодородных водах на подходах к Антарктике. Еще дальше к югу целая флотилия айсбергов плыла по течению подобно длинной цепочке кораблей.

В крайней южной точке орбиты «Атлантис» оказался в 500 километрах от берегов Антарктического континента, где был конец лета. Я снял с «липучки» бинокль с гироскопической стабилизацией и навел его в южном направлении. До полюса оставалось примерно 3100 километров, так что его не было видно. Вместо полюса я сфокусировался на остроконечных цепях прибрежных гор. Местами на белой, как бумажный лист, местности чернел краешек обнаженного ветром утеса.

«Атлантис» медленно повернул к северу и начал падение протяженностью 12 000 миль к противоположному концу Земли. Катание на этой божественной карусели нам обеспечивала замечательная физика. Мы падали в самом буквальном смысле слова. Как брошенный мяч описывает кривую, так и «Атлантис» двигался по искривленной траектории, чтобы встретиться с Землей. Однако столкновения не происходило, так как горизонт Земли постоянно отклонялся вниз, уходя с нашего пути. Двигатели «Атлантиса» отправили его на такую кривую падения, которая соответствовала кривизне Земли. На этом месте на летной палубе я не ощущал падения, однако на средней палубе, где не было окон, у меня были короткие мгновения, когда это чувство проявлялось очень сильно. Накануне у меня была иллюзия, будто пол средней палубы сильно наклонен и что я буду скользить по нему, если не ухвачусь за что-нибудь. Мне никак не удавалось убедить себя, что я не упаду. Я ухватился за матерчатые петли для ног, чтобы не скатиться с моего воображаемого утеса. Это ощущение настолько отвлекало, что я покинул среднюю палубу и уплыл наверх. При виде горизонта Земли за окном ощущение падения немедленно пропало.

Теперь под «Атлантисом» был Тихий океан. Заходящее солнце окрасило рассеянные кучевые облака кораллово-розовым цветом. В наступившей темноте я стал смотреть в сторону космоса на незнакомые звезды южного неба. Магеллановы облака виднелись, как туманные кляксы. Взошла четвертинка Луны. Ее серп, наблюдаемый через плотную часть атмосферы, казался сильно искаженным и по форме напоминал бумеранг — таков был эффект искривления света в воздухе. Кончики серпа сжались внутрь, а более толстая часть выгнулась наружу. Только после того, как серп поднялся над слоем атмосферы, он приобрел обычный вид и стал подсвечивать серебристыми лучами воду внизу. Если не задумываться о масштабах картины, она почти не отличалась от наблюдения восхода Луны над морем с пляжа мыса Канаверал.

Всего через 22 минуты после того, как мы покинули моря Антарктики, «Атлантис» прошел над экватором, и передо мной предстало никогда не кончающееся световое шоу зоны конвергенции между тропиками. Здесь пассаты Северного и Южного полушарий смешиваются в условиях экваториального тепла и влажности, порождая постоянные грозы. Дождевые облака становятся похожими на беспорядочно вспыхивающие флуоресцентные лампы, настолько непрерывно видны в них молнии.

Меньше чем за минуту «Атлантис» пересек Центральную Америку, и я стал смотреть вперед, в направлении Восточного побережья США. За шесть минут перед моим окном проплыли огни всего побережья — Ки-Уэст и Джексонвилл во Флориде, среднеатлантические штаты, затем Вашингтон, Филадельфия, Нью-Йорк, Бостон и Портленд. Огни растеклись по ночному континенту, словно множество желтых галактик.

Через 22 минуты после прохождения экватора в сторону севера «Атлантис» проскочил полярный круг. Глубокая зимняя ночь в Северном полушарии создала идеальные условия для наблюдения полярных сияний. Я смотрел, как они поднимаются и опадают в эфемерном призрачном танце, словно транспаранты разных цветов — изумрудной зелени и фуксии — колышутся на ветру. Нижний конец одного полотнища начал светиться так ярко, будто это ядро кометы, а следом тянется шлейф, сходящий на нет, наподобие образуемого солнечным ветром хвоста кометы. Танец света был столь захватывающим, что я наблюдал за ним до момента, когда сияние превратилось в туманный след на удаляющемся горизонте. Я был счастлив, зная, что у меня в руках билет на следующее представление через 90 минут.

Я переместился в заднюю часть кабины, чтобы насладиться другим зрелищем — свечением атомарного кислорода, которое охватило грузовой отсек «Атлантиса». Пространство, через которое шел «Атлантис» на малой высоте, не было пустым. Мы находились в самых верхних слоях атмосферы Земли, которая содержала миллиарды атомов кислорода — ультрафиолетовое излучение расщепило на них молекулы. Они производили ветер — исчезающе слабый, но достаточный, чтобы взаимодействовать с наветренными поверхностями корабля и вызывать свечение, сходное с огнями святого Эльма. Свечение было столь сильным, что казалось, будто мы влетели в мглистый неземной туман. Каждая попавшая под поток поверхность покрылась слоем в несколько футов. Если бы нас не предупредили об этом явлении, я бы испугался, что шаттл попал в сумеречную зону и превратился в корабль-призрак. Над нами довлело проклятье человеческого черепа.

«Атлантис» прошел над Северной Европой, и начался очередной 45-минутный день. Если в природе существует музыкальная композиция, наиболее подходящая для созерцания орбитального восхода, то это «Канон» Пахельбеля. В моем Walkman звучала мелодия скрипки, когда восходящее солнце окрасило горизонт в 20 оттенков индиго, синего, оранжевого и красного. Боже, как я хотел остановить мгновение и просто зависнуть…

Я снял наушники и в тишине смотрел на Землю. Я хотел слышать полет в космосе и запечатлеть воспоминания в своем мозгу. Вентиляторы кабины гоняли воздух, издавая постоянные мягкие «ухи». Снизу раздавались приглушенные звуки телепринтера, печатающего уточнения к нашим картам контрольных проверок и метеопрогноз на завтрашнюю посадку. Кто-то кашлянул. По УКВ-каналу было слышно, как какой-то иностранный пилот переговаривается с диспетчером где-то далеко внизу.

Я вдохнул запахи «Атлантиса». В них не было признаков того, что на борту обитает гуманоидная раса. Не было запаха наших тел, нашей пищи, отходов или рвоты. Инженеры отлично разработали систему фильтрации воздуха. Единственным «запахом» было ощущение неестественной стерильности. Мне не хватало ароматов дождя, пустыни, моря… а я отсутствовал на Земле всего лишь четверо суток. Я подумал: а смогут ли инженеры когда-нибудь «упаковать» запахи родной планеты, чтобы первые поселенцы Марса помнили о своих корнях? Надеюсь, смогут.

Я выбрал момент, чтобы осмотреться в кабине «Атлантиса» и зафиксировать ее в памяти, так как знал, что завтра покину ее в последний раз. Окна и пол были единственными поверхностями, не покрытыми тумблерами, ручками, сетевыми выключателями, компьютерными мониторами и телевизионными экранами. Панели пестрели разными памятками. Переплетенные книги бортовых инструкций висели то там, то тут на липучках. 12 лет назад сложность этой машины ошеломила меня. Сегодня кабина была знакомой и уютной, как моя собственная гостиная.

Я обернулся и посмотрел вперед. Фиксирующий ремень пилота завис в воздухе, как завороженная заклинателем змея. Три компьютерных экрана были отключены — зачем тратить энергию во время сна? Мой взгляд упал на тумблеры, отвечающие за нашу жизнь и смерть, которые, не приведи Господь, могли сыграть свою роль в одном из моих полетов: переключатель сценариев аварийного прекращения полета, клавиши выключения маршевых двигателей, кнопки активирования запасной системы управления. Ни одна из них не потребовалась мне, и я поблагодарил Бога за это.

Я вновь поплыл к передним окнам. Полет продолжался… 40 000 километров за 90 минут, один восход и один заход Солнца, Северный полярный круг, Южный полярный круг. С каждым пересечением экватора «Атлантис» проходил на 2400 километров западнее из-за того, что Земля проворачивалась к востоку внутри нашей орбиты. На следующем витке я мог видеть другое море, другую сушу, другое небо. Я смотрел на североафриканские пустыни, тянущиеся к горизонту и покрытые дюнами столь равномерно, как будто это рябь на поверхности пруда. Я пролетал над заснеженными сибирскими лесами, девственными, как райский сад. Я видел зеленую жилку Нила и белые вершины над хаосом Гималаев и Анд. Я наблюдал идеальные картины аллювиальных выносов на дне пустыни, и каждый из них напоминал о миллионах лет эрозии горного ландшафта. Я радовался падающим звездам, и звездному туману космоса, и мигающим спутникам, и яркому алмазу Юпитера. Я видел космодром Байконур, с которого был запущен первый спутник, а неподалеку Аральское море, черное, как нефть, на фоне зимней белизны казахских степей. Несколькими витками позже показались одинокие огоньки родного Альбукерке, и я поразился тому, как эти два места, столь далекие друг от друга географически, оказались неразрывно связанными в моей жизни. Я пролетел над каждой из тех дорог, по которым когда-то ездили мои родители, над каждой горой, на которую когда-то вскарабкался, над каждым кусочком неба, в котором летал. Под музыку Вангелиса, Баха и Альбиони я смотрел фильм о моей жизни.

Глава 41

Белый дом

Первым делом после посадки надо было просмотреть отснятые видеоматериалы и смонтировать два варианта фильма о полете: один — предназначенный только для зрителей с допуском к секретным сведениям и другой — для публики. Из-за секретности, окружавшей нашу работу на орбите, в последнем мало чего было. Мы хотели включить в него юмористическое видео с нашим сатанинским членом экипажа в прикольных позах, но Дэн Бранденстайн задавил идею в зародыше. «Если мы будем раз за разом показывать орбитальные хохмы, монтажом наших фильмов станет заниматься головной офис. Им порядком надоело, что пресса показывает, как мы валяем дурака в космосе». Мы полагали, что все это чушь собачья, но понимали и позицию Дэна и отнеслись к ней с уважением. Миру не пришлось увидеть Вельзевула, сидящего в туалете шаттла.

Наша послеполетная командировка была похожа на поездку после STS-27. Я посетил места, которые не могу упомянуть, и принял поздравления от лиц, чьи должности не имею права называть. Я получил еще одну медаль «За достижения в национальной разведке» от другого «волшебника из страны Оз» из темного мира, которую можно было носить лишь в бункере. Выписка из приказа, рассекреченная много лет спустя, звучала так:

«…Отличная работа полковника Маллейна привела к благополучному выведению и успешной активации системы, жизненно важной для нашей национальной безопасности. Исключительно успешное выполнение задания полковником Маллейном делает честь ему самому, ВВС США, Национальному управлению по аэронавтике и космосу и разведывательному сообществу».

На одном из объектов некая шпионская организация устроила для нас в своем конспиративном здании ужин при свечах. Обслуживали банкет офисные секретари, так как посторонние не могли входить внутрь здания. Мы показывали наш секретный фильм, а я, будучи под воздействием вина, добавлял собственные комментарии. Во время видеополета над территорией между Бостоном и мысом Кейп-Код я выдал: «В самой Москве нет такого количества коммунистов, как в этом фильме». От смеха сотряслись стены. Хэнк Хартсфилд был бы доволен мной.

Вершиной нашего скромного послеполетного пиара был визит в Белый дом в гости к президенту Джорджу Бушу-старшему. Мы были поражены этим приглашением. Полет STS-36 пресса практически проигнорировала. В нашем экипаже не было ни женщин, ни нацменьшинств, ни каких-либо достижений из разряда «впервые…» — того, что могло заставить прессу освещать встречу с президентом. Так или иначе мы приняли приглашение с благодарностью.

Мы встретились с президентом в Овальном кабинете, заняв места на диванах вокруг кофейного столика. Г-н Буш уселся рядом в кресле. Вопросы, которые он задавал, демонстрировали, что его хорошо проинформировали о нашей миссии, но разговор было поддерживать сложно. Постоянный поток помощников и секретарей не стихал: все время кто-то подходил к нему что-то спросить или получить подпись на документах. Интересно, оставался этот человек когда-нибудь один, хотя бы в туалете?

Я знал, что мой отец, мастер-сержант ВВС США, смотрит на меня с небес, раздуваясь от гордости. Для меня это тоже был счастливый момент. То, что я и мои коллеги сделали в ходе полетов STS-27 и STS-36, вероятно, будет засекречено еще несколько десятилетий{96}. Мы были самыми невидимыми астронавтами. Нас не поднимали на платформе перед аплодирующей публикой, и никто не пел для нас: «Я горжусь тем, что я американка». Наши имена не имели шанса попасть в песню Билли Джоэла. Но было нечто неизмеримо большее. Я стоял в Овальном кабинете, и президент Соединенных Штатов жал мне руку и благодарил за мой вклад в безопасность Америки.

Позже мы встали все вместе позади президентского стола для общего фото. Он был усеян документами с красной полосой и грифом «совершенно секретно». Джон Каспер прошептал: «Майк, взгляни на блокнот». Я посмотрел. Там было написано: «Обед с Горб.?» — видимо, напоминание президента самому себе о чем-то, связанном с предстоящим визитом четы Горбачевых в Вашингтон. В ответ я шепнул Джону: «Может, он ищет шутку, подходящую для речи на государственном обеде? А что, если предложить ему анекдот про гольф и коровью задницу?»

— Нет, — отрезал Джон.

После того как мы закончили секретную часть беседы, миссис Буш пригласила наших жен встретиться со своим мужем. Мы все вместе попозировали для фото с первой семьей. Президент подарил каждому из нас по паре запонок с президентским гербом, а жены получили аналогичные значки.

Стоял прекрасный майский день, и двери в розовый сад были распахнуты. Как раз во время фотографирования к нам присоединился шмель и начал кружить возле яркого галстука президента. Помощник отогнал его, и он нашел другую цель — секретаршу, которая, видимо, панически боялась жужжащих насекомых. Та вскрикнула, бросила пачку документов и начала бегать по кругу с развевающимися волосами, пытаясь убежать от шмеля. Такое я меньше всего ожидал увидеть в Овальном кабинете. «Надеюсь, что она не упадет на кнопку "боеготовность № 1"», — шепнул я Пепе.

Мы оставили президента с его никогда не кончающейся работой и последовали за Барбарой Буш на экскурсию по Белому дому. Если бы я не знал, что перед нами первая леди, никогда бы не догадался об этом по ее поведению. Она была разговорчива, мила и совершенно лишена какого-либо высокомерия. Барбара напомнила мне мою мать. Я мог бы легко представить себе, как она насаживает наживку на крючок, поднимает кружку с пивом или подкладывает очередное полено в костер.

Мы вошли в старинный лифт, чтобы подняться наверх, в жилую часть дома. Пять астронавтов, пять жен, миссис Буш и ее помощник — все мы набились в небольшую кабину, как сельди в бочке. Миссис Буш оказалась непосредственно позади меня, и я изо всех сил старался, чтобы меня не вдавили в ее бюст. Перед тем как двери лифта закрылись, к нам куда-то между ног умудрилась затесаться Милли, первая собака, и стало еще теснее. Пока кабинка кряхтя ползла вверх, царило полное молчание. Несмотря на легкие манеры миссис Буш, мы все время помнили о ее присутствии. Чтобы занять чем-нибудь эти секунды неловкости, мы пялились на индикаторную панель лифта с таким же напряженным вниманием, с каким астронавт наблюдает за своей целью во время встречи в космосе. Некоторые из нас слегка сдвинулись, чтобы дать место собаке. Наконец Крис Каспер, жена Джона, прервала тяжелое молчание: «Ой, он, кажется, у меня между ног». Хотя она явно имела в виду виляющий хвост Милли, в нашей бочке с селедками эти слова возымели такое действие, как если бы кто-нибудь сделал нечто неприличное. Упоминание о некоем предмете между ног у женщины было бы трудно прокомментировать в любой культурной компании, не говоря уже о нашей — с участием первой леди американского народа. Крис быстро поняла свою оплошность и попыталась объясниться. Она нервно добавила: «Я имею в виду, что чувствую собаку между… э-э-э… между ногами».

Это было уже слишком для меня — я не мог промолчать. Она сделала такую подачу, которую грешно было не отбить. Я не удержался. «А ты уверена, что это не рука Джона?» — спросил я. Мой комментарий вызвал несколько сдавленных смешков и удар локтем Донны мне в бок. Как это часто бывало в моей жизни, я тут же пожелал, чтобы шутник внутри меня помалкивал. «Что подумала об этом миссис Буш?» — спросил себя я. Пожалуй, на этот раз я зашел слишком далеко.

Однако можно было не беспокоиться. Едва мысль о раскаянии промелькнула в моем мозгу, я почувствовал, как рука миссис Буш слегка шлепнула меня по заду, а ее хозяйка произнесла: «А вот это от Джона». Потом она подмигнула Донне и сказала: «Я получила то, что хотела, здесь и сейчас». Я был потрясен. Она была клоном Майка Маллейна. Она не могла позволить хорошему мячу упасть на песок — она должна была загнать его в цель.

Наверху Барбара продолжила шутить. Она остановилась перед картиной, на которой были изображены дочери какого-то забытого президента XIX века: «Что вы думаете об этом портрете?»

Мы все молчали. Женщины на портрете сильно напоминали свиноматок в париках и платьях. Они казались созданиями с острова ужасов доктора Моро. Наше общее молчание стремительно становилось неприличным, но миссис Буш решила снизить градус и сама ответила на вопрос: «Это самая безобразная картина, какую я когда-либо видела. Черт побери, эти женщины были частью первой семьи. Они могли потребовать, чтобы художник приукрасил модель. О чем они, интересно, думали? Для работы над своим официальным портретом я собираюсь пригласить художника, у которого буду выглядеть хорошо».

Она привела нас в комнату, откуда была видна группа людей, ожидающих начала экскурсии по Белому дому. Толпа издала радостный возглас и схватилась за фотоаппараты, когда увидела, как миссис Буш машет им рукой. Она была королевой, которая во всем вела себя, как обычный человек.

Она также была гордой матерью и бабушкой. На каждом столе или каминной полке стояли фотографии членов ее семьи. Я не увидел ни одного снимка самой миссис Буш в компании с какими-нибудь звездами, с которыми ей наверняка приходилось множество раз встречаться. Очевидно, для нее важнее были дети и внуки. Она поделилась своей жизненной философией: «В старости не бывает сожалений о неподписанных контрактах, о несостоявшихся путешествиях, о незаработанных деньгах. А вот если ваши дети пойдут по плохой дорожке из-за вашего недосмотра, об этом точно придется сожалеть». Она привела в пример Рональда Рейгана: «Он отличный человек, но его четверо детей с ним не разговаривают». Возможно, ей хотелось дать нам добрый совет, потому что она видела по нашим глазам, насколько мы одержимы. Если есть на свете категория мужчин, склонных пренебрегать своими семьями, то это астронавты.

Мы сели пить чай с печеньем, а она рассказывала нам истории о людях, с которыми ей пришлось встретиться, и о необычных местах, где пришлось побывать. Она поделилась мыслями о конфликтах, в которые оказалась втянута и которые широко освещались в прессе. Так, ее пригласили выступить в Уэллсли-колледже, но, когда она согласилась, какие-то студентки организовали движение за то, чтобы отозвать приглашение. Они сочли ее плохой ролевой моделью, так как Барбара не была известна ничем, кроме своего мужа. Им, очевидно, роль жены и матери казалась недостаточной для выступления на вечере по случаю вручения дипломов. Миссис Буш была снисходительна к ним и понимала их несогласие, но Донна, едва увидев эту историю в газете, пришла в ярость. Донна всю жизнь была просто женой и матерью и не считала себя из-за этого женщиной второго сорта. Я опасался, что она выскажет миссис Буш свое мнение об этих студентках из Уэллсли — что они просто тупые незрелые сучки, но Донна сохраняла самообладание. К счастью, в отличие от меня она умела держать язык за зубами.

После чая в завершение нашей экскурсии по дому миссис Буш повела нас вниз, комментируя историю комнат, которые мы осматривали. Одну историю из тех, что я знал, она, однако, пропустила. Астронавт из числа тех, кто побывал в Белом доме раньше, рассказывал нам, как, войдя в какую-то комнату в сопровождении миссис Буш, буквально застыл, сраженный невыносимым запахом собачьего дерьма. Нетрудно было догадаться о его источнике — тут побывала Милли. Тот астронавт припоминал, как молчание, столь же тяжелое, как и запах, повисло над группой. Никто не хотел признать очевидное, что Милли осквернила ковер. Однако Барбара Буш не пропустила удара. Повернувшись к гостям, она сделала шутливое предостережение: «Если завтра я прочитаю об этом в Washington Post, считайте себя покойниками».

Миссис Буш прекрасно вписалась бы в нашу банду по имени TFNG. Я легко мог представить ее в «Аутпосте» и в «Пи-Тиз — французское барбекю», да и на крыше LCC тоже. Есть вещи, которые неподвластны ловушкам богатства, власти и высоких государственных постов. Среди них — узы военной семьи. Барбара Буш, жена морского летчика Второй мировой, давным-давно испытала все то, чем жили мы и чем продолжали жить… страх, сердечная боль от траурной музыки над могилами друзей, сострадание рыдающим вдовам и детям, оставшимся без отца.

Когда мы уходили, я думал об этих студентках-диссидентках из Уэллсли. Они были правы в одном — не следовало приглашать на церемонию миссис Буш только потому, что она первая леди. Ею могла оказаться любая женщина. Но ее стоило позвать потому, что она принадлежала к великому поколению, потому что она провожала мужа в бой и не знала, увидит ли его снова, потому что — как любящая жена и опора морского летчика Второй мировой — она сделала свою часть работы, чтобы спасти мир. Этого достаточно для приглашения на торжество в любом колледже, даже если это Уэллсли.

Глава 42

Конец пути

В мае 1990 года я вышел в отставку из ВВС и из NASA, и Отдел астронавтов устроил церемонию, на которой присутствовало порядка 30 моих коллег. Она проходила в том самом большом конференц-зале, где 12 лет назад я впервые услышал «добро пожаловать» от Джона Янга. Одетый в синюю форму Военно-воздушных сил со всеми планками медалей и «крыльями астронавта» на груди, с которыми я летал в космос, я принял медаль «Легион почета»{97} из рук генерал-майора ВВС Нейта Линдси. Мы подружились с Нейтом за время двух моих миссий по программе Министерства обороны, и для меня было честью, что он и его жена Ширли нашли время прилететь в Хьюстон и принять участие в торжестве. Донна, моя мама и наш сын Пэт тоже были тут. Даже гены Петтигрю во мне не могли полностью подавить эмоции, которые рождал в моей душе вид Пэта. Я чувствовал, что у меня перехватывает горло, а на глаза наворачиваются слезы. Я начал карьеру в ВВС на плацу Вест-Пойнта в 1967 году. Тогда Донна и моя мама прикололи мне на погоны планки второго лейтенанта. Теперь мой 22-летний сын, одетый в летную форму ВВС с такими же знаками различия первого офицерского звания, жал мне руку и обнимал меня{98}.

Я говорил недолго, зная, что всем нужно вернуться к работе. Где-то там тикали часы, отсчитывающие недели до очередного запуска{99}. Я поблагодарил всех за многолетнюю поддержку и особенно выделил Пэт, Эми и Лауру (девочки не смогли присутствовать) и маму. Самые добрые слова я приберег для Донны — и слезы едва не потекли по ее щекам. В завершение я сказал, что принадлежу к уже третьему поколению участников войны. Мой дед со стороны матери воевал во Франции в Первую мировую, а отец — во Вто рую. У меня была командировка во Вьетнам. Я выразил надежду на то, что поколение моих детей никогда не увидит войны. В тот момент это казалось естественным. Советский Союз прекратил свое существование[176]. Откуда еще могла прийти угроза величию Америки?

Этим же вечером Отдел астронавтов устроил прощальную вечеринку для меня и Донны в местном ресторане. Бет Тёрнер, одна из секретарш Отдела, притащила картонную фигуру сексуального бодибилдера в натуральную величину и поставила в центре сцены. На его лицо она наклеила мою фотографию, а к промежности был приделан балетный бандаж с блестками, набитый до весьма лестного размера. На этом фоне Хут Гибсон высмеивал меня, рассказывая о моем прошлом: об аварийной посадке на заднем сиденье T-38 с Брюстером Шоу, о полетах на сопровождение STS-1 с Дейвом Уокером по прозвищу Красная Вспышка, когда мы едва не угробились; о моем комментарии по внутренней связи перед запуском STS-27 касательно офицера безопасности полигона: «Его мать опускается в позу молящегося мусульманина». Он также припомнил, как секретчицы из Минобороны, которым дали задание рассекретить аудиозаписи STS-27, зашли в тупик из-за слова «анаконда», которое я часто использовал. Они предположили, что это может быть секретный код для нашего полезного груза, и я был вынужден объяснить им, что в нашем «свинском экипаже» этот эвфемизм означал пенис. Аудитория смеялась над рассказами Хута (ему удавалось все), а я думал о том, как стремятся астронавты оставить незабываемое и героическое наследие. Хут описывал, как я облажался при попытке посадить T-38 с управлением из задней кабины, отпуская непристойности в адрес матери человека, которому стоило щелкнуть двумя тумблерами, чтобы убить весь наш «свинский экипаж», смущая юные души непристойным юмором Планеты ЗР. Впрочем, подумал я, могло быть и хуже.

Хут наконец закончил свои насмешки и обнял меня, прижавшись щекой к щеке. Меня немного удивили такие «телячьи нежности», но это было понятно. Как воины, вернувшиеся из боя, мы были связаны кровными узами нашего поединка со смертью через непередаваемый опыт космических полетов.

Зрители аплодировали, и с особым восторгом — самые молодые астронавты, новички. Так же было и в те дни, когда я был новичком сам. «Ну почему все эти старые пердуны не уволятся, или не умрут, или еще куда-нибудь не денутся?» Теперь я сам был старым пердуном, и мой уход освобождал еще одно место в космосе для этих ребят. Им, обладателям серебряных значков, было чему аплодировать.

Дома мы с Донной проговорили далеко за полночь. Я пытался выразить свою бесконечную признательность за жизнь, которую она подарила мне, но как благодарить за мечту? Я попробовал сделать это, сказав: «Как здорово, что ты тогда, в 1965-м, вышла с той вечеринки, чтобы поцеловать меня». Не думаю, что я мог передать свою мысль лучше, чем в этих нескольких словах. Если бы не тот поцелуй, моя жизнь сложилась бы иначе.

Засыпая, я подумал, что нужно сделать еще одну вещь, прежде чем я выйду за ворота NASA. Мне нужно было слетать в Центр Кеннеди.

Я остановился около ограды стартовой площадки, где паркуются туристические автобусы, и вышел из машины. Экскурсионный центр был уже закрыт, посетителей увезли, и я знал, что меня никто не побеспокоит. «Колумбия» готовилась к своему десятому полету; она была почти полностью скрыта поворотной башней обслуживания. Видны были лишь ее правое крыло, нос и верхушки стартовых ускорителей. Мне хотелось подъехать к площадке и подняться на лифте к кабине, но я знал, какую жуткую бюрократию для этого нужно пройти. Даже астронавты не могли беспрепятственно проходить через контрольно-пропускные пункты. Поэтому я в последний раз увидел «Колумбию» так, как ее видят туристы: с расстояния в 400 метров, одетой в стальной «кокон» и почти не похожей на космический корабль.

Солнце недавно село, на площадке зажглись ксеноновые лампы. Ветер доносил до моего уха приглушенные звуки объявлений по громкой связи, и эти технические переговоры возвращали меня в лето 1984 года, полное страхов, разочарований и радости. Но ярче всего виделись образы радости 30 августа. Мое сердце забилось чаще, когда я вспомнил запуск двигателей. Я чувствовал тряску при прохождении зоны максимального скоростного напора и видел, как чернеет небо, пока «Дискавери» поднимался на орбиту. Голос Хэнка в моем мозгу звучал так же ясно, как и шестью годами раньше: «Поздравляем новичков. Вы теперь официально астронавты». Я слышал радостные крики Джуди, Майка и Стива — в этот момент мы осознали, что наши серебряные значки претерпели на высоте 50 миль алхимическое превращение в золото.

Я сел в машину и направился в Бич-Хаус. Мои последние минуты в качестве астронавта должны были подойти к концу именно здесь. Никакое другое место не пробуждало во мне столько воспоминаний и эмоций, как пески этого побережья. Тихое одиночество и близость к бесконечности моря и неба давали моей душе свободу, недостижимую где-либо еще.

Я подъехал, поднялся по ступеням и открыл дверь. В доме было пусто — я знал, что так оно и будет. За исключением предстартовых пикников и прощаний с женами, мало кто из астронавтов или чиновников NASA появлялся здесь.

Ничто не изменилось с момента моих приездов во время подготовки к STS-36. Более того, ничто не изменилось с моего первого приезда сюда 12 лет назад. На стене по-прежнему висело в рамке абстрактное полотно, в котором угадывалось столкновение нескольких яхт. Наверно, его выбрал тот же специалист-декоратор, что повесил в гостинице астронавтов фотографию извергающегося вулкана. (В конце концов, мы были астронавтами! Чем же плохи фото космоса и ракет?) На каминной полке по-прежнему теснились многочисленные бутылки из-под ликеров и вина. Некоторые из них, вероятно, опустошили Алан Шепард, Нил Армстронг, Джим Ловелл и другие легендарные астронавты. В оконных проемах и на приставных столиках лежали раковины, морские ежи и прочие дары моря, собранные многими поколениями астронавтов и их жен. Я был уверен, что они, как и мы с Донной, разыскивали их на песке только для того, чтобы отвлечься от приближающегося окончательного прощания. В небольшом кабинете по-прежнему стояла мебель времен Оззи и Харриет — оранжевые виниловые кресла, оранжевый виниловый диван, кофейный столик из искусственного дерева и керамические выключатели, украшенные, разумеется, вкраплениями оранжевой краски. Маленький телевизор, настолько старый, что наверняка застал запуски «Джемини» в 1960-е годы, стоял на подставке также из искусственного дерева.

Я прошел на кухню, проигнорировав увиденный на столешнице высохший труп таракана, сунул несколько долларов в кассу самообслуживания и вытащил бутылку Coors из холодильника. Посасывая пиво, я двинулся в дальнюю спальню. Здесь располагался еще один артефакт — складной диван, на котором Хут и Марио разыграли комедию с женами STS-36. Я знал, что это лежбище было местом не только для той хохмы — на вечеринке в Хьюстоне одна захмелевшая жена астронавта из TFNG в шутку пожаловалась: «Мне дико не нравилось делать это в Бич-Хаусе на голом матрасе». Я заглянул в шкаф — белья там по-прежнему не было. Если бы Хут и жены задумались об особом назначении этого предмета мебели в течение многих десятилетий, сомневаюсь, что они стали бы на него залезать. Даже в аварийно-спасательном скафандре мне бы не захотелось и присесть на него.

По другую сторону от кабинета была столовая, служившая одновременно конференц-залом, я зашел и туда. Почти всю комнату занимал огромный стол. На одном его конце на подставке высилась доска. Она была испещрена загадочными записями мелом — технические данные с предстартового брифинга к прошедшему запуску шаттла. Нетрудно было представить астронавтов в креслах вокруг стола, внимающих каждому слову представителя команды интеграции шаттла и молящихся о том, чтобы не услышать: «отсрочка». Мне никогда не удавалось избежать этих волнений.

Наконец я подошел к двери и остановился на мгновение, чтобы впечатления улеглись и осели в моем мозгу. Как и на каждом шагу этого пути, я видел часть своей жизни, которая никогда больше не повторится. Всего через несколько недель я стану обычным посторонним гражданским лицом, и у меня будет не больше прав посетить Бич-Хаус, чем у любого туриста на автобусной экскурсии по Центру Кеннеди. С комком в горле я погасил свет, закрыл дверь и пошел по крошащейся бетонной дорожке на берег.

Дул холодный бриз, так что я застегнул куртку и присел на песок. Казалось, я единственное живое существо на всей планете. Даже чайки спрятались на ночь в свои тайные гнезда. Единственным звуком было дыхание прибоя.

У меня не было никаких планов. Я просто хотел остаться на некоторое время со своими мыслями, куда бы они ни завели меня. И они немедленно потянули меня в страну сомнений. В миллионный раз я спрашивал себя, правильно ли делаю, что ухожу из NASA. Даже в этот момент я знал, что могу изменить свое решение. Я могу войти в Бич-Хаус, позвонить Бранденстайну и сказать, что передумал и хочу остаться в Центре Джонсона в качестве гражданского лица — специалиста полета. Я знал, что он сумеет это провернуть. После церемонии отставки я столкнулся с ним в уборной, и он сказал: «Майк, остался бы ты лучше. У меня кончаются эмэсы». Но я знал, что, если вернусь в Хьюстон с известием о том, что передумал, это убьет Донну. Мое решение было твердым. Пришло время уходить. Моя карьера астронавта закончилась.

А потом меня охватила радость. Я трижды летал в космос и ношу золотой значок. Русский спутник отправил меня в путь длиной в жизнь к заветному призу космического полета, и я выиграл этот приз. Это было непросто. Я начал свой путь без «крыльев» летчика в то время, когда только пилоты становились астронавтами. Я сделал это, не имея гениальных способностей. Однако Господь благословил меня через своих земных заместителей: мою маму, моего отца и Донну. На каждом шагу этого пути они были рядом со мной, физически и душевно, давая мне все, в чем я нуждался, чтобы в конечном итоге услышать мое имя в книге истории как имя астронавта.

Мама и папа наделили меня даром исследования. Они подняли мою голову к небу. Они поддержали мое детское увлечение космосом и ракетами. В борьбе с полиомиелитом отца они были живым примером упорства перед лицом серьезных испытаний. Бесчисленное множество раз мне был нужен этот пример, чтобы оставаться на выбранном пути. Он был нужен мне, чтобы перенести тяготы Вест-Пойнта, чтобы пережить тошноту на заднем кресле F-4, чтобы получить высшее образование и чтобы дойти до выпуска в школе летных инженеров-испытателей.

Донна была еще одним великим человеком в моей жизни, умеющим воплотить мечту в реальность. Она ни разу не дрогнула и не лишила меня поддержки… никогда… даже когда мой путь был трудным и страшным. Она приняла на себя роль матери-одиночки для троих наших детей, чтобы позволить мне сосредоточиться на моем пути. Она ждала моего возвращения с войны. Она хоронила друзей и утешала их вдов и детей. Она принимала меня таким, как есть: далеко не лучшим мужем, порой не замечающим никого вокруг в борьбе за главный приз. Она пережила ужасы девяти предстартовых отсчетов шаттла, шести прощаний в Бич-Хаусе, шести выходов на крышу LCC, одной отмены полета после запуска двигателей и трех стартов. На всем пути она была моей тенью… всегда рядом со мной.

Я думал о команде NASA, на чьих плечах поднялся в космос. Хотя у меня были серьезные претензии к некоторым руководителям агентства, я испытывал огромное уважение и восхищение по отношению к легионам, из которых формировалась объединенная команда NASA, подрядчиков и госслужащих. Это были планировщики, инструкторы на тренажерах, персонал Центра управления полетом, представители ВВС и других ведомств, занятые в моих двух военных полетах, служба управления воздушным движением на Эллингтон-Филд, административные работники, летные врачи, техники по скафандрам, команда Центра управления пуском и тысячи других.

Я думал о том, как мой опыт работы в NASA изменил меня. Я пришел в Центр Джонсона в 1978 году как самоуверенный военный летчик и ветеран войны, убежденный в своем превосходстве над гражданскими. Однако вид Пинки Нельсона, преодолевающего на индивидуальном реактивном летательном аппарате пространство между кораблем и неисправным спутником Solar Max, заставил меня присмиреть. Шутка Стивена Хаули в первые ужасные моменты после прерванного запуска 41-D («Я думал, мы окажемся повыше в момент отключения двигателей») была еще одним уроком. Я понял, что постдоки и прочие гражданские имеют в избытке и квалификацию, и смелость, и я научился восхищаться ими и уважать их.

Но самая большая перемена во мне за годы в NASA произошла в восприятии женщин. Я узнал, что они — настоящие люди, с мечтами и стремлениями и им нужна возможность проявить себя. И женщины из нашей группы TFNG смогли сделать это. Наблюдение за Рей Седдон, которая на девятом месяце беременности отрабатывала посадки на тренажере шаттла, стало уроком для всех. Ее незапланированная и опасная попытка с помощью манипулятора активировать неисправный спутник[177], которую я наблюдал на экране, тоже была уроком. И вид Джуди, выполняющей свои обязанности в полете 41-D, был уроком. И то, что именно она могла включить спасательный прибор Майкла Смита в том аду, которым была кабина «Челленджера», было уроком. Постоянной демонстрацией профессионализма, мастерства и смелости женщины из группы TFNG заставили Майкла Маллейна вернуться к школьным истинам и изменили его.

Невозможно было сидеть на этом берегу и не думать о «Челленджере». Океан, который шумел у моих ног, с большим основанием мог называться могилой его экипажа, чем камни с фамилиями на Арлингтонском кладбище. Почему погибли они, а не я? По мере того как 28 января 1986 года отступало дальше в прошлое, этот вопрос все больше и больше занимал мое сознание. В группе TFNG было 20 человек с одинаковой должностью — специалист полета. Погиб один из семи. Любой из нас мог оказаться на «Челленджере». Почему же атомы не моего тела выносил на берег океанский прибой? Это был вопрос, который всегда задают выжившие и на который нет ответа: солдат, у которого на глазах сосед принял пулю, пожарный, который видит, как обрушился дом на его команду, пассажир, который не успел на пересадку, и самолет разбился без него. По какой-то причине, известной только Богу, всем нам дали вторую жизнь.

И куда же мне идти с билетом во вторую жизнь? Я все еще не знал этого. Мне предстояло искать новую работу. У меня не было тяги ни к чему в гражданском мире. Передо мной была та же реальность, что и перед каждым астронавтом, вышедшим в отставку: реальность, в которой мы достигли пика своих жизней. Мы пытались нащупать следующую ступеньку лестницы жизни — наверху, а ее просто не было. Что еще может сделать человек, который летал на ракете? Что бы это ни было, нам придется спуститься по этой лестнице. И неважно, сколько мы заработаем денег в новой жизни и чем прославимся, мы уже никогда не будем основным экипажем. Мы никогда не услышим грохота запускающихся двигателей, не почувствуем перегрузки и не увидим, как впереди чернеет небо, превращаясь в космос. Теперь мы навсегда — земляне. Это была отрезвляющая мысль, но я знал, что смогу привыкнуть. Я найду себе достойное занятие. Если отец и мать чему-то и научили меня, так это тому, что на Земле есть множество горизонтов, за которые мне еще предстоит заглянуть.

Я сделал последний глоток пива и встал с песка. Обернувшись, я увидел ксеноновое сияние над «Колумбией». На фоне черных пальм просоленный воздух светился белым светом. Она ожидала свой основной экипаж. Я завидовал им до чертиков.

Эпилог

В жизни после MECO я обнаружил неожиданные для себя перспективы — я стал профессиональным спикером. С учетом моих первых приключений на подиумах Америки могло показаться, что это неизбежно приведет к катастрофе, но я научился сдерживать свои наклонности с Планеты ЗР и имитировать нормальность. С микрофоном в руке я — модель политической корректности. Хут никогда не узнал бы меня. Я выдаю вдохновляющие, мотивирующие и юмористические программы на темы командной работы и лидерства. По этой теме я узнал в NASA много хорошего, плохого и безобразного.

Эта книга стала еще одним горизонтом, к которому я пустился в плавание. В моей душе всегда был тайный уголок, где мерцал огонек литературного творчества. В средней школе я любил, когда учителя задавали мне семестровую работу, — но держал это в тайне, понимая, что одноклассники убьют меня, если узнают об этом. Иногда моя проза была не к месту, как в случае, когда в докладе для ярмарки научных проектов учащихся я посвятил целый абзац прекрасному закату, на фоне которого запускал свои самодельные ракеты. Мои юные собратья по науке осмеяли меня за это. Конечно, самолюбие сыграло свою роль в моем литературном проекте — я хотел рассказать свою историю. Но у меня были и благородные цели. Я хотел, чтобы мир узнал о радостях и страхах, которые испытывают астронавты и их жены. Я знаю, что и другие авторы-астронавты пытались донести эти же вопросы до читателя, и, без сомнения, многие попытаются сделать это в будущем. Я старался сделать все, что в моих силах. Наконец, я хотел немного рассказать миру о маме и папе. Герои, подобные им, встречаются редко, они заслужили некоторую долю бессмертия — пусть и в пределах книжного переплета.

Моя мама не дожила до того дня, когда могла увидеть себя на этих страницах. В 2004 году в День поминовения у нее диагностировали запущенную стадию рака поджелудочной железы, и в праздник Четвертого июля того же года она умерла в возрасте 79 лет. Именно я сообщил ей прогноз врачей — что ей осталось лишь несколько недель жизни. Она приняла это известие с обычной смелостью. Она не проронила ни слова огорчения и не пролила ни единой слезы. Она просто пожала плечами, как будто я только что сказал ей, что это всего лишь желудочный вирус, и произнесла: «Что ж, я прожила прекрасную жизнь». Это сказала женщина, которая знала страх за мужа, воевавшего во Вторую мировую, которая вырастила шестерых детей от этого же человека в инвалидной коляске, и которую судьба обманула еще раз, оставив вдовой в 64 года. Вряд ли это можно было назвать «прекрасной жизнью». Но моя мама всегда видела стакан наполовину полным и улыбалась и смеялась до самого последнего момента, пока оставалась в сознании. Как сказал один из мих братьев, «мама установила чертовски высокую планку в жизни и в смерти». Так оно и было. Когда я был рядом с ней в дни угасания, случайные картины из жизни вспыхивали в моем мозгу. Я видел, как она сидит у костра и печет блины с беконом. Видел, как она выливает мочу отца из молочного пакета в туалет мотеля. Видел, как отдает мне трубку из нержавеющей стали от шланга пылесоса, чтобы я мог сделать из нее ракету. Я видел ее с камерой во время ожидания запуска STS-36. Она вышила этот номер «на удачу» на задней стороне своих зеленых шорт и, будучи в Бич-Хаусе, демонстрировала этот уникальный знак группы поддержки на «доске объявлений» своего 64-летнего зада.

Мы с двумя братьями держали ее за руки, когда она умирала в своем доме, а потом похоронили на кладбище ветеранов в Санта-Фе в той же могиле, где покоился и наш отец. Я поместил еще один комплект эмблем моих полетов на новый могильный камень — это были и ее полеты тоже.

Сейчас, когда я пишу эти строки, лишь пятеро из нашей группы 35 новичков остаются в активном статусе в NASA: Фред Грегори, Стив Хаули, Шеннон Люсид, Анна Фишер и Стивен Нейгел. Все они находятся на административных должностях и, скорее всего, больше не полетят в космос{100}. История космических полетов TFNG завершена. Но наша группа оставила в ней немало славных страниц.

Первая американка в космосе: Салли Райд.

Первый афроамериканец в космосе: Гай Блуфорд.

Первый американец азиатского происхождения в космосе: Эл Онизука.

Первая американка в открытом космосе: Кэти Салливан.

Женщина с наибольшим в мире опытом космических полетов — Шеннон Люсид[178], которая провела в космосе 223 дня, в том числе шесть месяцев на борту российской орбитальной станции «Мир».

Находясь на MMU, Боб Стюарт, Пинки Нельсон, Дейл Гарднер и Джим ван Хофтен вошли в очень узкий круг астронавтов, которые совершали космический полет совершенно отдельно от своего корабля.

В полете 41-C астронавты группы TFNG были частью экипажа, который впервые в мире сняли с орбиты неисправный спутник, отремонтировали его и вернули в полет. В полете 51-A наши ребята сыграли ключевую роль в захвате и возвращении на Землю двух неисправных спутников.

Рик Хаук командовал первым экипажем после «Челленджера», а Хут Гибсон — первой стыковкой шаттла к космической станции «Мир». Норм Тагард стал первым американцем, который стартовал в космос на русской ракете в полет на станцию «Мир». Дик Кови командовал первым ремонтным полетом к космическому телескопу имени Хаббла с целью восстановить его зрение. Дэн Бранденстайн был командиром STS-49 — первого полета «Индевора», имевшего целью захват и ремонт тяжелого связного спутника, оставшегося на бесполезной орбите. Этот полет включал экстренный выход в космос трех астронавтов сразу — единственный в своем роде — и был одним из самых трудных в истории.

Астронавты группы TFNG набрали в общей сложности почти 1000 человеко-дней в космосе и 16 выходов в открытый космос. Пятеро стали ветеранами пяти космических полетов (Гибсон, Хаули, Хоффман, Люсид и Тагард). Первые из нас поднялись в космос в 1983 году на STS-7. Стив Хаули стал последним из TFNG в космосе 16 годами позже, в 1999 году, когда отправился в свой пятый полет на STS-93. Астронавты набора 1978 года были представлены в экипажах 50 шаттлов и командовали 28 из них. Не будет преувеличением сказать, что именно TFNG были астронавтами, которые приложили наибольшие усилия, чтобы прервать паузу после программы «Аполлон» и подвести NASA к порогу Международной космической станции.

29 из 35 астронавтов группы TFNG еще живы. Помимо четверых погибших на «Челленджере» и разбившегося Дейва Григгса от естественных причин в возрасте 57 лет умер ветеран четырех космических полетов Дейв Уокер по прозвищу Красная Вспышка[179]. Дейв был пилотом, который напугал меня до смерти во время подготовки к сопровождению полета STS-1 в 1981 году. Он так часто дразнил смерть, что я пришел к выводу о его неуязвимости. Я не догадался подумать о раке.

Мы едва не похоронили Хута Гибсона в 1990-м, когда он оказался участником столкновения в воздухе, пилотируя самолет собственной постройки. Второй участник погиб, а Хут сумел посадить свою серьезно поврежденную машину и вылезти из нее{101}. Если когда-либо существовал пилот, у которого была целая эскадрилья ангелов-хранителей, то это был Хут. Сейчас они с Рей Седдон живут в Теннесси с тремя детьми. Хут работает летчиком в компании Southwest Airlines, а Рей — помощник главного врача медицинского комплекса имени Вандербильта при Университете Нэшвилла.

Уйдя в отставку, я следил за тем, как умирали астронавты, пути которых пересекались с моими. Гибель Сонни Картера потрясла меня особенно. Он был одним из астронавтов семейного эскорта во время STS-27, и Донна полагалась на его спокойное присутствие, ожидая старта на крыше здания LCC. Он всегда светился улыбкой и имел наготове доброе слово. 5 апреля 1991 года он летел в командировку, чтобы произнести речь от имени NASA, и погиб в коммерческом авиарейсе. Такая смерть была вопиющим нарушением естественного порядка — считалось, что если астронавт разбился на самолете, то как член экипажа, а не как пассажир. Судьба обманула его дважды — позволила погибнуть в 43 года и будучи пристегнутым к пассажирскому креслу.

Боб Овермайер погиб, будучи в отставке, испытывая в полете небольшой самолет. Я был одним из капкомов во время его полета 51-B. Во время этой миссии случился сбой связи, в результате которого внутренние переговоры по интеркому между кабиной и лабораторией «Спейслэб» некоторое время транслировались в эфир для всего мира. Среди прочего они включали паническое сообщение Боба ученым в лаборатории: «Тут обезьяньи какашки свободно летают в кабине!» Потом я подначивал его, говоря, что он, наверно, был первым в истории морским пехотинцем, использовавшим слово «какашки». Он посмеивался в ответ. Боб погиб в 59 лет.

Астронавт-ученый Карл Хенице, с которым я сотрудничал, когда впервые был назначен на работу в группу поддержки астронавтов — проклятый «Спейслэб», — умер, будучи в отставке, в 66 лет от нарушения дыхания при восхождении на Эверест. Его похоронили на склоне этой горы на высоте 6700 метров над уровнем моря.

Помимо астронавтов я отметил и еще несколько смертей. Дон Падди, который заменил Джорджа Эбби в должности главы Директората операций летных экипажей и который назначил меня в полет STS-36, скончался от рака в 2004 году в возрасте 67 лет. Ричард, сын Джона и Бренды Макбрайд, погиб в авиакатастрофе, проходя летную подготовку в морской авиации. Страшная потеря выпала на долю Брюстера и Кэти Шоу — одного из их сыновей в студенческие годы убили при угоне автомобиля. Если душа может плакать в голос, то моя плакала от этой новости. Никакая смерть — даже тех, кто погибли на «Челленджере» и на «Колумбии», — не подействовала на меня так сильно. Любой родитель меня поймет.

Джин Росс, неизменный и всегда дружелюбный владелец таверны «Аутпост», умер в 1995 году. Он не дожил до того дня, когда его бар обрел бессмертие на киноэкране. Компания Disney использовала его как фон в одной из сцен фильма «Ракетчик» (Rocket Man) в 1997 году, а часть фильма «Космические ковбои» снималась внутри этой тесной, прокуренной пещеры.

При новом управляющем «Аутпост» изменился мало. Выровняли засыпанную гравием автостоянку, убрав выбоины, похожие на кратеры от разрывов тяжелых авиабомб. На стене здания появилась небольшая красная неоновая надпись The Outpost Tavern. Но если не считать этого, то здание все еще выглядит запущенным и ожидающим сноса. Внутри единственным усовершенствованием стал современный туалет. Старые — кабинки с дырой в покатом полу и покрытым ржавчиной фаянсом — выглядели настолько устрашающе, что Донна однажды заметила: «Я скорее пойду пописать в кусты, чем сяду на сиденье в "Аутпосте"». Внутри бар по-прежнему выглядит как капсула времени из безмятежной молодости TFNG: фотографии и постеры с улыбающимися астронавтами и экипажами все еще украшают его стены и потолок. Висит там и мое фото из NASA. Демонстрируя гордость за родной Техас, Джин Росс поместил фотографии всех астронавтов из этого штата на первом плане, сразу после дверей салуна, стилизованных под пару девушек в бикини. Многие десятилетия сигаретного дыма и жира оставили желтую патину на этих снимках, но все же меня можно разглядеть в облике тощего темноволосого 32-летнего кандидата в астронавты, каковым я был в 1978 году. Когда дела заносят меня в Хьюстон, я всегда стараюсь посетить «Аутпост». Я сажусь, заказываю пиво и слушаю, как тени астронавтов нашего набора нашептывают истории о том, как здесь радовались и как разбивались сердца[180].

Джон Янг ушел из NASA 31 декабря 2004 года по окончании 42-летней карьеры, которая включала шесть космических полетов на кораблях «Джемини» и «Аполлон» и на системе Space Shuttle. Он дважды летал к Луне и высаживался на нее в полете «Аполлон-16». В пресс-релизе, посвященном уходу Янга, NASA назвало его «астронавтом, которому нет равных». Вы никогда не услышите и от меня иной оценки.

Джордж Эбби был назначен директором Космического центра имени Джонсона 23 января 1996 года администратором NASA Дэниелом Голдином (несомненно, с целью внушить страх Божий тем, кто слишком радостно отмечал его уход из JSC в 1987 году). Пятью годами позже Голдин вновь перевел его в головной офис NASA и сделал своим старшим помощником по международным вопросам. Пресса отметила, что объявление о прекращении полномочий Эбби в Центре Джонсона появилось в пятницу вечером и содержало очень мало информации о его обязанностях в новой должности, что свидетельствовало скорее об увольнении, чем о переводе. Некоторые говорили, что Голдин был вынужден убрать Джорджа из-за перерасхода средств на программу МКС. Эбби вышел в отставку 3 января 2003 года после почти 40 лет работы в агентстве.

В последний раз я встречался лицом к лицу с Джоном и Джорджем в 1998 году по случаю 20-й годовщины нашего набора. Мы обменялись холодными приветствиями и разошлись. Я не был больше их заложником и не был обязан изображать дружбу.

Уже со стороны я наблюдал, как программа Space Shuttle окончательно восстановилась после «Челленджера». Хотя система STS и не сумела повторить свой золотой век, она все же смогла поддерживать в среднем по семь полетов в год на протяжении большей части 1990-х. Среди самых значительных миссий после «Челленджера» были запуск космического телескопа имени Хаббла, девять полетов к российской космической станции «Мир» и многочисленные экспедиции с целью сборки и снабжения Международной космической станции. Последнюю строили в партнерстве с русскими. Безбожники-коммунисты стали нашими друзьями, и сам Билл Шеперд, написавший на фотографии нашего спутника из STS-27 фразу «Утритесь, собаки-коммуняки!», превратился в товарища Шеперда и отлетал пять месяцев на МКС с двумя русскими[181].

Шаттлы не раз находились на волосок от катастрофы, давая все больше оснований считать, что эту систему нельзя признать действительно рабочей. Одна из опаснейших ситуаций возникла в полете STS-93. На начальном этапе выведения небольшая деталь, оставленная после ремонта в камере сгорания одного из двигателей SSME, вылетела и ударила изнутри по соплу, пробив его рубашку охлаждения. Как пробоина в радиаторе автомобиля вызывает утечку охлаждающей жидкости, так и повреждение сопла «Колумбии» имело такие же последствия. Однако в случае «Колумбии» охлаждающая жидкость одновременно служила топливом для двигателя. Трубопроводы жидкого водорода в SSME устроены таким образом, что сверххолодная горючая жидкость омывает сопла двигателей, прежде чем поступает в камеру сгорания. «Колумбию» выводили на орбиту с риском, что не хватит топлива. К счастью, повреждение и ставшая его следствием утечка были невелики. Из-за потери горючего двигатели выключились раньше расчетного времени, но «Колумбия» все же достигла устойчивой орбиты всего на 12 километров ниже расчетной{102}.

Но повреждение сопла оказалось лишь одним из моментов, когда экипаж STS-93 был на волосок от гибели. Всего через пять секунд после старта короткое замыкание в электрической системе вызвало отключение нескольких блоков, управляющих двумя из трех маршевых двигателей. Запасные контроллеры, получающие питание от другой электрической системы, взяли управление этими двигателями на себя, и на их работу отказ не повлиял. Однако на протяжении восьми с половиной минут два двигателя из трех находились на расстоянии всего одной неисправности от отключения, что заставило бы экипаж пойти на аварийную посадку. Причиной короткого замыкания, как потом выяснилось, был оголенный провод{103}.

Еще одна катастрофа едва не случилась при запуске STS-112, когда из-за сбоя в электрической цепи прошел сигнал только на один комплект инициаторов подрыва пироболтов стартовых креплений системы. В циклограмме пуска эти пироболты подрываются за несколько миллисекунд до запуска твердотопливных ускорителей, с тем чтобы система была полностью свободна в момент их включения. Если бы не сработал и запасной комплект инициаторов, «Атлантис» остался бы зафиксированным на старте в момент запуска ускорителей. Машина неминуемо разрушила бы себя, пытаясь освободиться от болтов и оторваться от старта.

Полеты STS-93 и STS-112 спасло системное резервирование, но при запусках шаттлов постоянно возникала еще одна проблема, против которой никакого резервирования и никакой защиты не было. С внешнего бака опадала пеноизоляция и ударяла по орбитальному кораблю. Это явление впервые было отмечено еще на STS-1 и с тех пор задокументировано на фотоснимках еще в 64 полетах. Хэнк Хартсфилд и Майк Коутс заметили его при запуске нашего «зооэкипажа» в 1984 году. Отрыв пеноизоляции был таким же нарушением проектных требований к системе, как и эрозия кольцевых уплотнений между секциями ускорителей SRB до «Челленджера». Предполагалось, что ничто не должно попадать в нашу «стеклянную ракету», даже кажущаяся столь безобидной пеноизоляция с бака. Однако, по мере того как подвергшиеся ударам шаттлы благополучно возвращались на Землю, инженерам становилось все проще признать нарушение проектных требований всего лишь малозначительным вопросом межполетного обслуживания — ведь перед новым стартом приходилось лишь переклеить несколько поврежденных плиток. Явление «нормализации отклонений», которое обрекло в 1986 году на гибель «Челленджер», вернулось: NASA и руководство в упор не видели серьезной проблемы потери пеноизоляции. 16 января 2003 года на 82-й секунде полета «Колумбии» кусок пены размером с портфель, весивший около 700 граммов, сорвался с внешнего бака и нанес удар в ахиллесову пяту теплозащиты орбитальной ступени — в одну из углеродных панелей передней кромки левого крыла. От удара в этой панели образовалась пробоина неустановленного размера. При выведении на орбиту это не имело значения, так что «Колумбия» благополучно справилась с задачей. Место удара не было видно из окон кабины, и экипаж оставался в неведении о том, что корабль смертельно ранен. Он не мог пережить возвращения.

На Земле инженеры NASA знали об ударе пеноизоляции — камеры Центра Кеннеди засняли это событие. Но эти же самые инженеры не знали, какое повреждение получила «Колумбия» и получила ли вообще. А поскольку корабль совершал полет без манипулятора, они не могли дать экипажу задание осмотреть место удара с его помощью (как удалось сделать нам в полете STS-27). Небольшая группа инженеров вышла к руководству с просьбой обратиться в Министерство обороны, чтобы военные использовали свои фотографические средства и отсняли место удара. Если бы по этим снимкам или в результате выхода астронавтов в открытый космос стало ясно, что «Колумбия» не переживет возвращения, был еще разумный шанс срочно подготовить «Атлантис» к спасательному полету. Экипаж «Колумбии» надел бы скафандры и перешел на «Атлантис», а «Колумбию» пришлось бы бросить на орбите. Однако ключевые менеджеры отклонили запрос на фотографирование и не одобрили выход в космос. 1 февраля 2013 года «Колумбия» сгорела при спуске, погубив экипаж из семи человек[182].

Я был во время этой катастрофы в северной части Нью-Мексико, в гостях у дочери и ее семьи. Если бы я знал траекторию, по которой пройдет спуск, я мог бы выйти из дома и наблюдать «Колумбию», пролетающую практически над нашими головами. Однако мне не пришлось быть свидетелем этой картины, и я узнал новость по телевизору: «Космический шаттл "Колумбия" запаздывает с приземлением в Космическом центре имени Кеннеди». Вскоре после этого появились фотографии огненного разрушения «Колумбии». Я смотрел на них и силился представить себе, что испытал экипаж. Я не сомневался, что кабина-крепость сохранила им жизнь в момент, когда корабль развалился на части. Как и на «Челленджере», они были в ловушке. На этой огромной высоте и скорости их средства спасения в виде парашютных ранцев были бесполезны. И я не мог не представить себе их семьи. Они должны были ждать на посадочном комплексе шаттлов в Центре Кеннеди, предвкушая, что вот-вот их любимые будут в безопасности на Земле и в их руках. Они, должно быть, радостно обсуждали вечерники и путешествия, которые запланировали после полета. А потом к ним подошли астронавты из «эскорта во вдовство» и сообщили новость о том, что их мужья и жена, их братья и мать не вернутся домой.

Потеря «Колумбии» не стала для меня таким тяжелым ударом, каким была гибель «Челленджера». Я был едва знаком с некоторыми членами экипажа. И все же я испытал потрясение. Выйдя из дома дочери, я дошел до ближайших холмов в пустыне и стал молиться. Я возносил молитвы, и в это самое время атомы «Колумбии» и ее экипажа тихо и незаметно оседали вокруг меня на землю.

Заключительный отчет комиссии по расследованию катастрофы «Колумбии» оказался очень похожим на написанный 17 годами раньше отчет по «Челленджеру». Некоторые ключевые абзацы документа новая комиссия могла бы переписать из отчета комиссии Роджерса почти слово в слово. Пришлось бы лишь заменить в них «твердотопливные ускорители» на «внешний бак» и «эрозию кольцевых уплотнений» на «отрыв пены». Проблемы с корпоративной культурой, включая мощное давление с целью проводить запуски шаттлов по графику, вновь привели к тому, что NASA не смогло правильно отреагировать на повторяющиеся свидетельства пагубного несовершенства конструкции.

К этому времени я уже слишком долго находился вне NASA, чтобы знать изнутри и комментировать эти вопросы культуры и провалы руководства, на которые они указывали. Не мог я предвидеть и то, сумеет ли агентство справиться с ними… хотя причины надеяться у меня были. Крайне дотошная реакция команды шаттла на повреждение теплозащиты, которое получил «Дискавери» в первом после «Колумбии» полете STS-114, ясно выраженное намерение агентства держать шаттлы на приколе до тех пор, пока эти сводящие с ума постоянные проблемы с отрывом пеноизоляции не будут решены, позволяют верить, что NASA сделало наконец безопасность своим высшим приоритетом. Вопрос в том, сможет ли повышенное внимание к безопасности сохраниться до конца программы Space Shuttle. Оно не продлилось слишком долго после «Челленджера», как свидетельствует гибель «Колумбии». Быть может, новый администратор NASA д-р Майкл Гриффин станет тем лидером, который заставит агентство сфокусироваться на безопасности. Я молюсь об этом. Эта профессия обездолила достаточно семей, не говоря уже о катастрофическом ударе по пилотируемой программе США, который бы нанесла потеря еще одного шаттла.

Выступая в сенате, д-р Гриффин заявил, что намерен отправить шаттлы в отставку к 2010 году, сказав при этом: «Шаттл — это система, дефектная по своей сути». Он прав. Это чрезвычайно дорогая машина, которая по-прежнему лишена работоспособной системы аварийного спасения экипажа. При хорошем руководстве и адекватном финансировании можно было бы безопасно эксплуатировать и эту «дефектную систему», но прежнему NASA не хватало ни лидеров, ни денег.