Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла Маллейн Майк

Глава 25

Золотой век

Если у программы Space Shuttle и был золотой век, то это период с 1984 года до «Челленджера». За эти два года состоялось в общей сложности 15 успешных полетов, из них 10 в последние 12 месяцев. С тех пор шаттлы никогда уже не достигали такой частоты полетов. В апреле 1985 года «Дискавери» и «Челленджер» были запущены с интервалом всего в 17 суток, и это стало еще одним рекордом программы. (Этот 17-суточный рекорд относится к успешным полетам. Последний старт «Челленджера» состоялся лишь через 16 суток после предшествовавшего запуска «Колумбии».) Полеты проводились настолько часто, что шаттлы стали одновременно готовить на двух стартовых комплексах, 39A и 39B{46}. Центр Кеннеди действительно стал походить на космопорт из научно-фантастического фильма.

Этот золотой век оставил замечательную историю. Она включала первые в мире выходы в открытый космос без страховочного фала и с использованием ранцевых реактивных установок, первый ремонт спутника астронавтами в открытом космосе, первое снятие с орбиты и возвращение на Землю неисправных аппаратов. Используя 15-метровый манипулятор и выходящих астронавтов, шаттл неоднократно демонстрировал уникальную способность обеспечить человеку такую работу в космосе, которая ранее просто была невозможна. В этот же период новые орбитальные ступени «Дискавери» и «Атлантис» присоединились к двум первым — «Колумбии» и «Челленджеру», завершив тем самым формирование флота из четырех кораблей. И этот флот успел показать свою силу. 23 спутника, составляющие в сумме 142 тонны полезного груза, были выведены в полет из грузовых отсеков шаттла. Как и обещало NASA, шаттл запускал всё — коммерческие спутники, военные спутники и научные спутники.

Внешне все выглядело прекрасно для NASA. Однако была проблема: доведение частоты полетов до 20 с лишним в год, что дало бы шаттлу преимущество в цене перед другими системами запуска, оказалось намного более сложной задачей, чем ожидали. Шаттл был очень прожорливым потребителем человеко-часов. После каждого приземления требовалось проверить, высушить, наддуть или обслужить иным образом тысячи компонентов. На орбитальной ступени было 28 000 плиток и матов теплозащиты, и каждый из этих элементов необходимо было проинспектировать. К каждому полету нужно было написать и протестировать специфический набор программ. Требовалось установить на борт и проверить полезные грузы. Каждый цикл подготовки серьезно затрудняло отсутствие запасных частей. Часто с только что приземлившегося корабля снимали маршевые двигатели и другие компоненты, чтобы переставить на следующий шаттл, подготавливаемый к пуску. Это называлось звучным термином «каннибализация». Необходимое требование тщательно документировать всю работу было еще одним тормозом при межполетном обслуживании: затяжка одного болта порождала множество листов документации. В отряде ходила шутка, что шаттл не может быть запущен, пока стопка бумаг, документирующих процесс межполетной подготовки, не достигнет его собственной высоты… 60 метров.

Всего лишь десять полетов шаттлов за год поставили систему на колени. Отовсюду слышался один и тот же стон: «Мне нужно больше людей. Мне нужно больше оборудования. Мне нужно больше запчастей». Однако у NASA не было денег, чтобы приобрести все это. Хотя коммерческие пользователи компенсировали часть затрат на эксплуатацию, доходы были еще слишком далеки от того, чтобы достичь обещанной конгрессу много лет назад самоокупаемости. Существенные средства налогоплательщиков были нужны для того, чтобы поддерживать программу на плаву, и эти суммы были зафиксированы в бюджете. Необходимо было удвоить частоту полетов при сохранении прежнего уровня финансирования{47}. В конечном итоге оказалось, что из тех же людей и оборудования нужно выжать больше, чтобы увеличить частоту полетов. Все говорили о том, что из-з этого различные группы сотрудников перегружены сверх меры. Как-то я сидел с одним оператором ЦУП, когда босс пришел дать ему новое задание. Оператор возразил: «Я не имел ни единого выходного в течение шести недель. Моя жена и дети забыли, как я выгляжу». Начальник посочувствовал, но выбора у него не было. На их лицах я мог прочитать: «Все мы в одной лодке. Мне больше некому это поручить. Тебе придется этим заняться». Они дошли до истощения, они сгорали на работе. И они не были исключением. По многим направлениям в наличии был только основной состав, и просто не было «скамейки запасных», с которой можно было бы взять кого-нибудь еще. Один из тестов «Дискавери» в испытательном корпусе при подготовке 41-D был сорван именно по этой причине. Основной состав обеспечивал проверки другого шаттла на старте перед пуском, и подрядчик собрал команду для работы на нашем корабле бог весть из кого. Одного из техников, по-видимому, вытащили прямо из дому, потому что, когда он появился в кабине, от него явно пахло алкоголем. Это было чудовищное нарушение правил, и Хэнк Хартсфилд схлестнулся с начальником этого работника. Последний принес извинения за то, что его человек вышел на смену выпившим, и за «организацию» работ в целом и добавил: «У меня нет достаточного количества людей, чтобы все успеть».

То же самое творилось и у инженеров по ускорителям SRB на предприятии фирмы Thiokol в штате Юта. Даже когда им приходилось разбираться с серьезной неисправностью, они все время ощущали давление: шаттлы должны летать! Проблема с кольцевыми уплотнениями, впервые замеченная в полете STS-2, никуда не делась. Более того, ситуация ухудшалась. Начиная со старта 41-B в феврале 1984 года и вплоть до «Челленджера» было всего три полета, в которых не было проблем с уплотнениями. В остальных полетах в этот период извлеченные из моря ускорители имели поврежденные кольца. Поразительно, но в 9 полетах из 15 был зафиксирован прорыв — горячие газы не только повредили основное уплотнение, но и прошли через эти кольцевые уплотнения, хотя и на очень короткое время. В полете 51-C прорыв был особенно значительным. Этот старт происходил в январе 1985 года, после того как система простояла на старте одну очень холодную ночь. Инженеры подозревали, что холод уменьшил гибкость вулканизированных кольцевых уплотнений, что, в свою очередь, обеспечило более серьезную протечку через уплотнение и намного более значительный прорыв. Однако во всех этих случаях не наблюдалось эрозии, сравнимой с той, что была зафиксирована на поврежденном уплотнении после STS-2, а ведь тот старт прошел благополучно. Фактически результат STS-2 стал базой, с которой сравнивали затем все повреждения кольцевых уплотнений. Если ущерб был меньше (а он всегда был меньше), можно было продолжать полеты. Потом в книге Дианы Воган «Решение о запуске "Челленджера"» (The Challenger Launch Decision) эта логика была названа «нормализацией отклонений». Специалисты NASA и фирмы-подрядчика, ответственные за твердотопливные ускорители, безнаказанно осуществляли полеты при явно дефектной конструкции так долго, что перестали обращать внимание на связанный с ней смертельный риск. Отклонения в функционировании кольцевых уплотнений стало приниматься за норму в их рассуждениях.

Лишь несколько человек сопротивлялись этой «нормализации отклонения». Одним из них был инженер фирмы Thiokol Роджер Божолай[146]. В служебной записке от 31 июля 1985 года на имя вице-президента компании он выразил свою тревогу в связи с продолжением полетов шаттлов невзирая на аномальное поведение кольцевых уплотнений. Он закончил ее пророческими словами: «Я действительно очень боюсь, что если мы не примем немедленных действий по созданию специальной группы для решения этой проблемы с полевым стыком [герметичность которого должно было обеспечивать кольцевое уплотнение], то мы рискуем потерять корабль вместе со всеми сооружениями стартового комплекса». Божолай опасался катастрофического отказа при зажигании топливного заряда ускорителя, который не только погубил бы корабль и его экипаж, но и разрушил стартовую площадку.

Другой инженер, Арнольд Томпсон, 22 августа 1985 года написал ведущему инженеру проекта SRB в Thiokol: «Проблема с кольцевыми уплотнениями в последнее время обострилась».

В служебном документе компании от 1 октября 1985 года мольба о помощи: «Помогите! Создание группы по изучению проблемы уплотнителей постоянно откладывают всеми возможными средствами». В последнем абзаце автор записки Р. Эбелинг косвенно обнаруживает большую проблему с эксплуатацией шаттла — недостаточное количество людей. «Готовность расследовать проблему кольцевых уплотнений выражает лишь очень небольшая группа инженеров, всего 8–10 человек. Назначенные нами специалисты по контролю качества имеют желание, но загружены другой важной работой». Он закончил свою записку предупреждением: «Это тревожный признак».

На запредельную нагрузку, которую испытывали инженеры Thiokol, указывал и отчет Роджера Божолая от 4 октября 1985 года: «Лично я возмущен тем, что должен работать в полную силу всю неделю, а после этого от меня требуется техническая поддержка в выходные». Программа эксплуатации шаттла пожирала людей.

Астронавты по-прежнему ничего не знали о кольцевых уплотнителях — настоящей пуле, метившей в наши сердца. Ни одна из бумаг, циркулировавших на Thiokol, не достигла наших рабочих столов. Но в течение золотого века происходили и другие события, о которых мы знали и которых боялись. «На этот раз пронесло, но…»

19 апреля 1985 года, когда «Дискавери» садился в Космическом центре имени Кеннеди по окончании полета 51-D, заклинило тормоз на внутреннем колесе правой стойки шасси, в результате тормоз получил серьезные повреждения, а пневматик (шина) лопнул. В отличие от больших самолетов, у которых предусмотрен реверс двигателей для остановки на пробеге, шаттл полностью зависит от тормозов — и при этом скорость его приземления на 160 километров в час больше, чем у самолета сравнимого размера. (Раскрывающийся тормозной парашют добавили только в 1992 году.) В момент касания шаттл по существу представляет собой 90-тонную ракету, брошенную на посадочную полосу со скоростью 360 километров в час, при этом в ней находится несколько тонн чрезвычайно опасного самовоспламеняющегося топлива. Хотя 5-километровые посадочные полосы в Центре Кеннеди и на авиабазе Эдвардс достаточно длинны, чтобы успеть затормозить, они имеют ширину всего 90 метров. При точном выходе на осевую линию корабль оказывается всего в 45 метрах от края — при таких скоростях не успеешь и глазом моргнуть, как окажешься за пределами. Это было просто чудо, что у «Дискавери» не случилось проблемы с управлением на пробеге: из-за лопнувшего герметика корабль мог выкатиться с полосы{48}.

В полете 51-F был второй случай аварийного отключения двигателей на старте в программе Space Shuttle. Хотя катастрофы не случилось, но любой отказ на старте чреват самыми серьезными последствиями. После этого я наблюдал, как члены экипажа демонстрировали прессе свою невозмутимость и какие они «парни что надо» (точно так же, как это делали мы после нашей отмены старта на 41-D). Да, астронавты — отличные актеры.

Также миссия 51-F стала первым полетом шаттла, когда произошел отказ на этапе выведения на орбиту — центральный двигатель «Челленджера» отключился примерно на три минуты раньше расчетного времени. Впоследствии выяснилось, что это случилось из-за неисправности двух температурных датчиков этого двигателя, а сам он был в полном порядке. С двумя оставшимися основными двигателями экипаж был вынужден выполнять аварийный вывод на орбиту (Abort to Orbit, ATO) — к счастью, самый безопасный из всех возможных. В момент отключения двигателя шаттл был уже достаточно высоко и имел достаточную скорость, чтобы дотянуть на двух оставшихся до безопасной орбиты. Если бы отказ произошел раньше, экипажу пришлось бы набрать скорость 6700 метров в секунду и после этого выполнять намного более слоную трансатлантическую посадку в Сарагосе, в Испании, через 30 минут после старта.

Испытав один за другим отказы на старте и в активном полете, экипаж 51-F пережил столько эмоций, сколько хватило бы лет на десять обычной жизни. Вернувшись, астронавты шутили, что теперь их не испугал бы и нацеленный в лоб пистолет. Эта миссия истощила их адреналиновые железы.

На долю 61-C (полет конгрессмена Нельсона), последней миссии перед катастрофой «Челленджера», пришлась пара редких и опасных отказов еще до запуска. В ходе предстартового отсчета 6 января 1986 года термодатчик в одной из топливных магистралей «Колумбии» оторвался и угодил в клапан, регулирующий подачу топлива в один из маршевых двигателей. Никто не знал, что клапан оставался в предстартовом открытом положении. Инженеры Центра управления пуском заметили, что датчик не отвечает, но ошибочно сочли, что причина в электронике. Никому и в голову не пришло, что клапан оторвался и плавал по внутренностям «Дискавери». Отсчет продолжался с использованием запасного датчика. Старт в итоге был остановлен по другой причине, и при попытке вновь начать отсчет с промежуточной отметки застрявший клапан был обнаружен. Если бы «Колумбия» стартовала в тот день, у нее был бы верный шанс, что в момент выключения двигателей чрезмерная скорость работы насоса вызовет разрушения. Горячая стальная шрапнель, разлетевшаяся по двигательному отсеку, скорее всего, превратила бы гидравлическую систему корабля в решето, и при входе в атмосферу экипаж «Колумбии» был бы обречен.

Во время той же попытки пуска 61-C отказ другого клапана (на этот раз в той части топливных магистралей, что находится на стартовом комплексе) вызвал слив большого количества жидкого кислорода из внешнего бака. По ряду технических причин Центр управления пуском не узнал об этой потере вовремя. Шаттл едва не стартовал без достаточного количества окислителя, чтобы достигнуть назначенной орбиты. Первым указанием экипажу на эту проблему стало бы отключение всех трех маршевых двигателей из-за низкого уровня топлива где-то над Атлантикой. От того, насколько высоко они окажутся в этот момент и как быстро будут лететь, зависело, выживет ли экипаж (выполнив один из трех возможных аварийных режимов— TAL, AOA или ATO) или погибнет (при попытке посадки на воду). Опять же спасла всех случайность — пуск был остановлен еще раз по не связанной с этим причине, и дефект обнаружили при подготовке к следующему полету{49}.

Эти опасные моменты должны были стать предупредительными сигналами для руководства NASA, указывая, что шаттл никак не назовешь пригодной для эксплуатации системой. Они свидетельствовали о проблемах, которые случаются в начальной фазе испытаний любой сложной аэрокосмической машины. Каждый военный TFNG сталкивался с этим, летая на новых авиационных системах. На самом деле мы привыкли видеть на доске объявлений в комнате дежурной смены срочные уведомления о вновь выявленных сценариях отказов на моделях самолетов, которые успешно эксплуатировались десятки лет. В этом суть полета на аппаратах с высокими техническими характеристиками. Такие машины исключительно сложны и работают на пределе допустимых режимов эксплуатации. Соответственно вел себя в полете и шаттл, и в ходе его эксплуатации нас, безусловно, ожидало множество сюрпризов. Но даже если бы программа Space Shuttle продержалась до тысячного полета, я уверен, что время от времени инженеры говорили бы: «Твою мать! Я даже не предполагал, что такое может произойти!»

На самом деле шаттл не был пригоден к эксплуатации, и все эти критические ситуации — пожар на STS-9, проблема с тормозами на 51-D, отказ при выведении на орбиту на 51-F, история с клапанами на 61-C, не говоря уже о том, что происходило с кольцевыми уплотнениями ускорителей SRB, — недвусмысленно предупреждали об этом. Однако ничего не менялось. Шаттл продолжал летать с пассажирами и без системы аварийного спасения в полете — две наиболее яркие характеристики его работы. Пули, от которых удавалось увернуться, высшее руководство воспринимало как доказательство того, что резервные системы шаттла всегда позволят вырулить к победе. Астронавты же в подобных ситуациях, когда все висело на волоске, видели экспериментальную сущность космического корабля. Когда резервные системы спасали шаттл, мы воспевали гений инженеров, точно так же как наше руководство. Боги «Аполлона» были чертовски могучими. Но мы знали и то, что эти инциденты были всего лишь вершиной айсберга. В конструкции шаттла крылось еще много неведомых монстров, и, если они поднимут свои уродливые головы, дублирующих схем может оказаться недостаточно, чтобы спасти нас.

Опасения астронавтов относительно эксплуатационных характеристик шаттла, отсутствия системы спасения и пассажирской программы должны были быть услышаны каждым ключевым менеджером — от Эбби до директора Центра Джонсона и до администратора NASA. Однако этого не происходило. Мы боялись сказать хоть слово, которое могло бы поставить под угрозу наше место в очереди в космос. Мы не были похожи на нормальных мужчин и женщин, которых беспокоят финансовые аспекты потери работы, неспособность сделать взнос по ипотеке или заплатить за учебу ребенка. Мы боялись утратить мечту, потерять то самое, что делало нас нами. Когда дело касалось нашей карьеры, мы не хотели рисковать. Эффективные лидеры сделали бы все возможное, чтобы вырвать с корнем этот страх. Джордж Эбби, директор JSC и администратор NASA должны были быть частыми гостями Отдела астронавтов и активно интересоваться тем, что тревожит нас. Каждый из этих визитов следовало начинать с таких или подобных одобряющих слов: «Ничто из того, что вы можете сказать мне, не поставит под угрозу ваше место в очереди на полет. Ничто! Если вы считаете, что я делаю какую-нибудь глупость, я хочу услышать это!» Во время своей карьеры в ВВС я встречался с такой формой лидерства много раз. Я видел ее в одном полете на F-4, где моим пилотом был человек с генеральскими погонами, а я был первым лейтенантом — и боялся. Мне никогда не приходилось раньше летать с флаг-офицером. Но этот человек был лидером, который понимал, как страх может поставить под угрозу работу команды, и сделал все от него зависящее, чтобы снять его. Когда моя нога ступила на трап самолета, генерал остановил меня и сказал, показывая на свое плечо: «Посмотри на эти звезды. Если я сделаю ошибку, они не спасут нам жизнь. Если ты увидишь в этом полете что-то, что покажется тебе подозрительным, скажи мне. В самолете нет званий. Полет сам по себе достаточно опасен, не хватало еще, чтобы члены экипажа боялись высказаться». Этот момент придал мне сил. Отдел астронавтов отчаянно нуждался в подобном разговоре, но такого не случилось. Страх управлял нами — страх, укорененный в постоянной привычке Эбби держать в секрете все, что касается назначений в экипажи. Мы должны были держать рот на замке.

Вот в этот-то золотой век Джуди Резник и получила назначение во второй полет 51-L. Она присоединилась к нашим товарищам по TFNG Дику Скоби, Элу Онизуке и Рону Макнейру, а также к пилоту Майку Смиту из набора 1980 года, чтобы лететь с ними на «Челленджере»{50}. Криста Маколифф, школьная учительница из Нью-Гемпшира, позднее также была включена в этот экипаж. Своим назначением на 51-L она была обязана Джуди. NASA вполне логично хотело, чтобы Криста летела вместе с опытной женщиной-астронавтом. Грег Джарвис, еще один совместитель, в конечном итоге нашел место на «Челленджере», после того как конгрессмен Билл Нельсон вытеснил его из 61-C.

Я не могу обвинить Нельсона, Эбби или кого-нибудь еще за то, как легли карты при формировании экипажа «Челленджера». Только Бог может объяснить все «как» и «почему». На самом деле за много месяцев до этого Майк Смит был назначен дублером командира, имеющего серьезные проблемы со здоровьем, грозящие концом летной карьеры. Тот пилот выздоровел, и Майк не потребовался. Но если бы выздоровление больного командира заняло на несколько недель больше, Майк полетел бы раньше вместо него, и гибель на «Челленджере» постигла бы другого пилота{51}.

Я поздравил Джуди и остальных на вечеринке в «Аутпосте». Имея золотой значок в ящике моего шкафа, я с легкостью мог быть искренним. Фальшивые улыбки больше не требовались. И все же некоторую зависть я испытывал. Экипажу 51-L предстояло запустить IUS ((Inertial Upper Stage) со связным спутником NASA. Инженеры фирмы Boeing наконец-то привели этот разгонный блок в порядок, и теперь у Джуди был гарантированный полезный груз. Одной помехой меньше на пути к старту. Второй полет ей предстоял намного раньше, чем мне, вот почему я немного ей завидовал.

Несмотря на рекордное в 1985 году количество полетов и мест для астронавтов, моральный климат под руководством Джона Янга и Джорджа Эбби продолжал оставаться тяжелым, и в особенности это касалось пилотов из ВВС. Летчик ВВС Фред Грегори втолковывал мне в полете на T-38: «Из 28 мест командира и пилота, имеющихся в первых 14 полетах, лишь шесть были заняты пилотами ВВС, а 15 достались флотским летчикам». Фред продолжил жаловаться, сказав, что из шести мест командиров и пилотов в трех первых полетах «Спейслэбов» летчикам из ВВС отдали четыре. (Он был одним из них{52}.) Ему не надо было объяснять, что означает эта статистика. Если уж какие-то миссии можно было рассматривать как рутинные, так это те, что связаны со «Спейслэбами», и астронавтам из ВВС доставалась несправедливо большая доля. Пилоты из ВМС совершали ответственные исторические полеты, в которых им находилось место за ручками управления при встрече со спутником, и давали затем интервью общенациональным каналам телевидения. Самым вопиющим примером дискриминации TFNG из летчиков ВВС стало назначение в первый полет пилота Стива Нейгела — ему дали место не пилота, а специалиста полета! Даже некоторые астронавты из числа морских летчиков были возмущены этим балаганом{53}. Стив был известен как намного более способный пилот, умеющий оценивать ситуацию гораздо лучше, чем некоторые флотские летчики, которые получали назначения на первые кресла. И предпочтение Эбби в отношении ВМС не ограничивалось назначением в экипажи шаттлов. Он также выбрал моряков (Уокер, Гибсон и Ричардс) руководителями летных операций NASA на базе Эллингтон, а морского пилота Дона Уильямса назначил в Отдел программы Space Shuttle Центра Джонсона.

По иронии судьбы эта ситуация с назначениями пилотов ВВС обернулась в мою пользу. 6 февраля 1985 года Эбби позвонил мне (на этот раз обошлось без визита к нему в кабинет) и сказал, что я назначен в первый полет шаттла с авиабазы Ванденберг в Калифорнии{54}. Эбби наконец-то привлек к себе внимание командования ВВС, назначив Боба Криппена, кэптена ВМС США, командовать «самой военно-воздушной» из всех возможных миссий — первым полетом с Ванденберга. ВВС были ведущим видом Вооруженных сил в части военных космических операций в интересах Министерства обороны, и факт небесной механики состоял в том, что многие из их спутников нужно было запускать на полярные орбиты. Чтобы спутник-шпион видел всех потенциальных врагов Америки, у него должен быть обзор всей Земли. Спутник, обращающийся по приполярной орбите, располагает таким обзором, поскольку Земля вращается под ним. Однако запускать полярные спутники из Центра Кеннеди невозможно — пуск на север или на юг поставил бы под угрозу безопасность населения по трассе полета. Полярные спутники нужно было выводить на орбиту ракетами, запускаемыми с авиабазы Ванденберг, расположенной в Калифорнии вблизи мыса Консепсьон[147]. Ракета, стартующая из этой точки на юг, достигала полярной орбиты в безопасном полете над океаном. ВВС потратили целое десятилетие и несколько миллиардов долларов, чтобы построить стартовый комплекс для шаттлов на авиабазе Ванденберг. Это был их стартовый комплекс, и в первом полете шаттл должен был нести полезный груз ВВС США. Разумеется, ВВС хотели, чтобы этим полетом командовал пилот ВВС, но у Эбби были свои соображения, и он назначил Криппена. В последующих дискуссиях между ВВС и NASA заказчик согласился на Криппена, но с условием, чтобы среди остальных членов экипажа большинство составляли офицеры ВВС. (По крайней мере, ходили такие слухи. Как обычно, ничем, кроме слухов по поводу назначений на полеты, мы не располагали.) По странному стечению обстоятельств мне оказалось на руку то, что Криппен стал командиром в первом полете с Ванденберга. Это выяснилось позднее, когда Криппен заметил: «У тебя мундир правильного цвета для этого полета».

Я безумно радовался своей фортуне. Миссия с Ванденберга обещала быть действительно первой. Она должна была вынести меня и остальной экипаж на полярную орбиту, где до этого не бывал ни один человек{55}. Бедняги, летящие из Центра Кеннеди для запуска коммерческого спутника, могли видеть только узкую полоску Земли между 28° южной и северной широты (как я на 41-D){56}. Как скучно! С полярной орбиты мы сможем увидеть всю Землю. Мы будем пролетать сквозь северное и южное полярное сияние. Мы пролетим над ледяной шапкой Гренландии и над горными хребтами Антарктиды. Мы будем пересекать весь Советский Союз. Эта миссия понравилась бы Хэнку Хартсфилду — он мог избрать Кремль мишенью для своих естественных отправлений. Я вновь думал так же, как и перед 41-D. Я сходил с ума, ожидая, когда окажусь в таком полете. Однако дата старта — сначала это была весна 1986 года — сдвигалась вперед. Требовалось закончить и проверить стартовую площадку и новый Центр управления пуском. Госдепартамент должен был завершить переговоры о праве использования для аварийной посадки полосы на острове Пасхи — задача, осложнившаяся кампанией по дезинформации со стороны Советского Союза, который утверждал, что действия шаттлов приведут к разрушению знаменитых каменных фигур на этом острове. Советы понимали, что по большей части полезные грузы, запускаемые с Ванденберга, будут следить за ними, и всеми силами чинили препятствия.

Сдвиг сроков полета 62-A дал мне время для выполнения других обязанностей, в том числе для участия в нескольких миссиях в качестве капкома. Ни в одном из этих полетов не происходило драматических событий, подобных тем, что были связаны с «Аполлоном-13», но, как и все в работе астронавта, даже обыденность может быть уникальной. Однажды субботним вечером я сидел на месте капкома, чуть не засыпая от скуки. Экипаж был погружен в эксперименты, шаттл вел себя безупречно. Все, что я делал на одном витке за другим, — это объявлял о начале и конце приема сигнала по мере того, как шаттл входил в зону видимости очередной станции слежения и выходил из нее. Я пытался сохранять вид занятого делом профессионала, зная, что смонтированные на стене камеры службы связи с общественностью сфокусированы на мне. Когда с борта шаттла не поступало видеосигнала, представитель пиар-службы переключался на эти камеры. Кабельные компании транслируют видео канала NASA Select своим подписчикам, в числе которых большинство астронавтов. Мое изображение светилось на экранах в гостиных городка Клиэр-Лейк-Сити и всей Америки. Зная об этом, я не поддался соблазну снять наушники, а вместо этого открыл справочник по неисправностям шаттла и изображал, что изучаю его. Мои глаза тупо пялились в него, и я клевал носом.

Когда на моем пульте зазвонил телефон, я насторожился. Номера телефонов ЦУП не публиковались. Если телефон звонит, то явно по какому-то официальному делу. Я обрадовался помехе… хоть что-то разрушит монотонность. Я схватил микрофон и в четкой военной манере ответил: «Капком Майк Маллейн слушает».

Мне в ухо зазвучал мягкий женскй голос:

— Подними руку, если хочешь, чтобы тебе отсосали.

Я едва не вскочил. Галлюцинация?

— Простите? — это все, что я смог произнести.

— Слушай сюда, Маллейн! Я говорю, подними руку, если хочешь, чтобы тебе отсосали.

Мужская ДНК предписывает реагировать на такие предложения положительно, и моя рука взлетела подобно шаттлу. Руководитель полета и пара ближайших операторов посмотрели на меня так, будто со мной случился припадок, не говоря уже о том, что подумали космические фанаты по всей стране, наблюдающие за мной по телевизору.

Мой мозг быстро воспроизвел беседу, и я узнал голос — это была жена одного из астронавтов группы 35-ти. Был субботний вечер. Где-то происходила вечеринка астронавтов. Кто-то включил телевизор, чтобы проверить, как там дела на шаттле, и обнаружил меня в состоянии, близком к бессознательному. Толпа астронавтов собралась у телевизора, выдала этой женщине номер капкома и заставила позвонить. Могу себе представить, какой был хохот, когда моя рука дернулась вверх!

Теперь была моя очередь шокировать позвонившую:

— Вам известно, что все телефонные звонки записываются?

Она только засмеялась в ответ. Смутить эту женщину было не легче, чем привести в замешательство Мадонну. Но звонок-то действительно записывался! Все телефонные разговоры в ЦУП записываются на случай расследования аварии. Где-то в Национальном архиве лежат пленки с историческими фразами разных космических программ, такими как «Зажгите эту свечку» Алана Шепарда, «Хьюстон, „Орел“ совершил посадку» Нейла Армстронга, «Неудача — это не вариант» Юджина Кранца, и вместе с ними — фраза жены того парня из TFNG: «Подними руку, если хочешь, чтобы тебе отсосали».

Иногда на традиционных планерках по понедельникам возникали дискуссии, вызывающие почти такое же внимание, как и это предложение. Однажды мы слушали доклад об обезьянах, зараженных герпесом. В полет 51-B с лабораторией «Спейслэб» планировалось отправить нескольких приматов в порядке научного эксперимента, и появилось опасение, что вирус, который весьма распространен у обезьян, может перекинуться на экипаж.

Разумеется, это был брифинг, который доставил немало удовольствия астронавтам — любителям армейского мужского юмора.

«Если вы не будете приударять за обезьянами — не подхватите герпес», — тут же сострил кто-то с галерки.

«Держите крепче морпехов», — советовал другой.

«Самая уродливая из них вернется беременной от одного из вас, извращенцы из ВВС».

Пока представители разных видов Вооруженных сил стебались друг над другом, один из постдоков задал наконец резонный вопрос: «А почему бы просто не отправить в полет здоровых обезьян?»

Докладчик ответил: «Найти обезьян — не носителей герпеса сложно и дорого».

Потом он добавил: «Ученые считают, что риск для астронавтов заразиться герпесом находится в рамках приемлемого. Они полагают, что шансов на взрыв шаттла больше, чем на инфицирование экипажа герпесом». Ученые были правы. Никто из экипажа 51-B не стал бы переживать по поводу опасности заразиться герпесом от обезьяны, сидя верхом на четырех миллионах фунтов ракетного топлива.

Несколько недель спустя во время наземной тренировки по программе 51-B оператор тренажера задал нештатку — «выход из строя» обезьяны. Имелась в виду не вспышка герпеса, а гибель обезьяны. Целью теста было помочь подготовить персонал пресс-службы ЦУП к кошмарным сценариям борцов с вивисекцией. (Группа этих людей протестовала против экспериментов NASA с животными на борту «Спейслэба».) По распоряжению симсупа экипаж сообщил, что воображаемая обезьяна заболела и вся распухла. Некоторое время спустя астронавты доложили, что «обезьяна умерла». Примерно в то же время руководитель тренировки объявил о «медицинской проблеме» для бортврача в смене ЦУП: пилот Фред Грегори «почувствовал лихорадку», и у него «инфекция мочеиспускательного канала». Почти одновременное «заболевание обезьяны» и имитированная «инфекция» у Фреда заставили бедного астронавта на разборе тренировки энергично отбиваться от зубоскалов: «У меня ничего не было с этой обезьяной!»

Инфицированные обезьяны выполнили полет, и, насколько известно, никто из экипажа не подцепил вирус, даже морпехи. Более того, ни одна из обезьян впоследствии не родила человекоподобного потомка от пилота ВВС, да и Фред вернулся без инфекции мочеиспускательного канала.

На другой оперативке одна из женщин-астронавтов с медицинской подготовкой докладывала о результатах в области космической биологии, полученных на основании экспериментов с животными на «Спейслэбе». «Новорожденные мышата выглядят здоровыми, но в невесомости неспособны удерживаться на сосках матери, чтобы получать питание».

Эта фраза вызвала реакцию обитателей Планеты ЗР в стиле Бивиса и Батхеда: «Чувак, она сказала "соски"». По нашим рядам прошла волна ухмылок, а один из представителей Корпуса морской пехоты прошептал: «Сосать сиську в невесомости — это как раз для морпеха».

Еще один из экспериментов, представленных астронавтам, подразумевал введение в тело участника полета иглы с подкожным датчиком, измеряющим давление венозной крови. Испанский инквизитор побледнел бы при виде иглы для этого эксперимента. Я спросил: «А где вы собираетесь найти вену такого размера, чтобы ввести в нее это?» Врач и бывший морской боевой летчик Норм Тагард пошутил: «Дорсальная вена пениса, пожалуй, подойдет». На Планете ЗР все были комедиантами.

Докладчик заверил нас, что пенису ничто не угрожает, но, куда бы ни была нацелена эта игла в действительности, ничего веселого в этом не было. Эксперименты с медицинскими иглами всегда считались частью полетов со «Спейслэбами», что породило следующую шутку.

Вопрос: «Зачем для „Спейслэба“ нужна команда из шести эмэсов и пээсов?»

Ответ: «Пятеро требуются, чтобы держать одного подопытного.»

Еще на одной планерке темой обсуждения стала «космическая война двух кол» — Coke и Pepsy — в полете 51-F. На борт были заложены приспособленные к употреблению в невесомости банки обоих напитков. Экипаж должен был попробовать их с тем расчетом, чтобы впоследствии включить безалкогольные напитки в бортовое меню. Неудивительно, что каждая из компаний хотела, чтобы именно ее продукт проверили в полете первым, и использовала все свое политическое влияние, чтобы этого добиться. Астронавты узнали, что этот вопрос прошел по всем инстанциям, вплоть до Белого дома. Джон Янг вернулся с одного из совещаний руководства и рассказал, что вопрос о том, какую колу пробовать первой, обсуждался в течение нескольких часов. В задних рядах это вызвало ропот: «Лучше бы они потратили столько же времени на вещи, которые могут убить нас».

Поскольку Coca-Cola Company первой пришла в NASA с предложением опробовать ее напиток в невесомости, она и выиграла битву. Экипажу 51-F предписали сделать снимки процесса употребления напитков, на которых указаны дата и время. Эти сведения неопровержимо доказывали, что кока была первой колой, которую пили в космосе. Но поскольку холодильника на шаттле не было, напитки приходилось поглощать при комнатной температуре, и по этой причине эксперимент обернулся разочарованием. 51-F стал первым и последним полетом с колой.

27 января 1986 года я запрыгнул в T-38, как и все остальные члены экипажа 62-A, и мы полетели в Нью-Мексико для тренировки с аппаратурой в Лос-Аламосской национальной лаборатории. Хотя основным ее профилем было ядерное оружие, лаборатория занималась также пассивными военными космическими экспериментами, и некоторые из них должны были стать полезными грузами в нашем полете с Ванденберга.

Мы приземлились в Альбукерке и отправились на чартере в небольшой аэропорт Лос-Аламоса. Заселившись в мотель, я позвонил Джуди в гостиницу астронавтов в Центре Кеннеди, чтобы пожелать удачи в завтрашнем полете. Я также пошутил о черной полосе отсрочек, которые, казалось, преследуют ее. Второй старт Джуди уже дважды отменялся: один раз 25 января в связи с плохой погодой, а второй — на следующий день из-за проблемы с боковым люком корабля.

«Получается, что именно ты приносишь неудачу, и из-за тебя случились все наши отмены на "Дискавери"».

«Не думаю, Тарзан. Виноват Чита». Она была права в том, что касалось Стива Хаули, который умудрился набрать непревзойденное число посадок в корабль — девять — всего за два полета[148]. Джуди это предстояло лишь в шестой раз.

Я спросил ее, каковы перспективы на завтра. «Нормально, но обещают, что будет холодно — ниже нуля. Мы боимся, что замерзнет система шумоподавления».

«А всё эти шаттлы, из-за них погода меняется».

Она фыркнула.

Я не хотел говорить долго, зная, что ей, наверно, хочется послушать и других или позвонить им: «Я лишь хотел пожелать тебе удачи, Джей-Ар. Передай это от меня и остальным». Это были последние слова, которые я сказал ей.

«Спасибо, Тарзан. Встретимся в Хьюстоне». Это были последние слова, которые я услышал от нее.

Последняя надежда на спасение «Челленджера» осталась позади вечером того же дня. Когда инженеры фирмы Thiokol узнали, что в Центре Кеннеди прогнозируется очень холодная погода, они созвали специальную телеконференцию со своими коллегами в NASA и заявили, что старт необходимо отложить, пока не потеплеет. Их логика была проста: полет 51-C, начавшийся год назад при самой низкой температуре стыков секций ускорителей, всего +11 °C, сопровождался наиболее сильным прорывом газов через основное уплотнение среди всех пусков. Они подозревали, что низкая температура привела к затвердеванию вулканизированных кольцевых уплотнений и отрицательно сказалась на их способности закрывать стык. Поскольку во время запуска «Челленджера» ожидается температура стыков около –1 °C, завтра может произойти то же самое, говорили они. Инженеры рекомендовали отложить старт до тех пор, пока температура не поднимется хотя бы до +11 °C. Эта рекомендация была встречена резкой критикой. Один из представителей NASA ответил: «О боже, Thiokol, когда вы хотите, чтобы я его запустил, — в апреле?» Другой сказал, что рекомендация отложить старт «привела его в ужас». Они справедливо заметили, что прорывы наблюдались и при запусках в теплую погоду, а это позволяет думать, что корреляции между температурой и вероятностью отказа кольцевых уплотнений нет. Спор продолжался несколько часов, но в конечном итоге руководство Thiokol уступило давлению NASA и дало согласие на пуск с точки зрения годности ускорителей SRB. Золотому веку оставалось всего несколько часов.

Глава 26

«Челленджер»

Проснувшись 28 января, я включил телевизор, чтобы посмотреть, что происходит с «Челленджером». Отсчет к пуску 51-L шел с отставанием на два часа. У меня оказалось много времени для утренней пробежки, поэтому я надел спортивный костюм и вышел в прозрачные сумерки.

Немногие города в Америке столь чудесно расположены, как Лос-Аламос в штате Нью-Мексико. Он сидит на плече спящего вулкана на высоте 2200 метров над уровнем моря, и из него открывается божественный вид на долину Рио-Гранде и горы Сангре-де-Кристо к востоку. Город построен на многочисленных столовых горах, разделенных прекрасными мини-копиями Большого каньона. Почва представляет собой мягкий вулканический туф, и за многие тысячелетия эрозия обработала детали пейзажа, придав им странные и завораживающие формы.

Лос-Аламос — город, в котором отдыхают глаза, но страдают легкие. В его разреженном воздухе я не мог держать темп, в котором регулярно бегал на уровне моря, и мне пришлось перейти на более ленивую пробежку. Заря румянила небо на востоке, почти полная луна украшала западную часть неба. Я выбрал путь через лесок желтых сосен, в котором воздух был пропитан ароматом их иголок. Стадо муловых оленей, давно привыкших к людям, спокойно приняло мое появление.

Я бежал в течение получаса, а потом перешел на ходьбу, успокаиваясь и радуясь минутам полного удовлетворения. Я был в наилучшей физической форме. Я был астронавтом-ветераном. Мне предстоял второй полет, фантастический второй полет. Пожалуй, не более шести-семи миссий шаттла отделяло меня от полярной орбиты. Я мог легко представить себе «Дискавери» на стартовой площадке Ванденберга, тем более что на стене моего кабинета уже висел снимок «Энтерпрайз» на этой же площадке[149]. Несколькими месяцами ранее NASA доставило по воздуху эту орбитальную ступень на Ванденберг для приладки к стартовой площадке, и сделанные при этом снимки вертикально стоящего корабля на фоне холмов Калифорнии запечатлели его в том же виде, в каком скоро мы увидим «Дискавери»{57}. От этой картины моя душа взмывала к небу.

После душа и завтрака я встретился с остальными членами экипажа, и мы поехали в лабораторию, чтобы встретиться с научными руководителями наших полезных грузов. До старта «Челленджера» оставалось всего несколько минут, и мы отложили начало занятия, чтобы посмотреть его. Мы знали, что этот запуск, в отличие от других недавних стартов, будут показывать в прямом эфире из-за интереса публики к астронавту-учительнице Кристе Маколифф.

Я не мог сидеть спокойно. Будучи новичком, я испытывал страх, наблюдая за пусками шаттлов. Теперь у меня был ужас ветерана, знающего, с чем мы имеем дело. Я нервно ходил позади остальных. Говорящие головы в телевизоре сосредоточились на Кристе, показывая видеозаписи с ее тренировок и «живые» кадры ее учеников, ожидающих старта. Школьники воспринимали происходящее как карнавал.

Когда представитель пресс-службы NASA отсчитывал последние десять секунд перед стартом, я молился изо всех сил, упрашивая Господа о благополучном запуске. Не то чтобы я не думал при этом и о себе: еще тысяча вещей могла случиться между мной сегодня и моим стартом с Ванденберга, и старт 51-L был одной из них. Еще один прерванный старт или, упаси боже, аварийная посадка в Африке или Европе могли серьезно сказаться на графике полетов, и волна отсрочек могла отодвинуть миссию 62-A еще на более дальний срок{58}.

В момент T-0 ускорители вспыхнули ярким пламенем, и «Челленджер» начал свой путь на орбиту. Телевидение едва показало момент старта и тут же переключилось на обычные утренние новости. Боб Криппен покрутил ручкой настройки каналов, надеясь, что где-то репортаж еще идет, но его не было. Даже такая новость, как полет школьной учительницы в космос, не смогла обеспечить NASA больше минуты эфирного времени.

Мы выключили телевизор и устремили свое внимание на научного руководителя эксперимента, аппаратура которого должна была находиться у нас в грузовом отсеке. Мы уже собирались пройти вместе с ним к «железу», когда Джерри Росс решил дать телевидению еще один шанс: «Может, появилась новая информация о старте». Он включил телевизор, и зрелище повергло нас в шок и лишило дара речи. Разрушение «Челленджера» уже случилось. Теперь шел повтор ужаса. Мы увидели, как летящая система превращается в оранжево-белый шар, ускорители SRB выписывают в небе неправильные кривые, а дымные струйки идут дугой в сторону океана.

В полной тишине мы ощущали биение наших сердец. Потом кто-то вскрикнул: «Боже, нет!» Гай Гарднер опустил голову и заплакал. Я молча, ошеломленно смотрел в пространство, как и большинство из нас. Кто-то из сотрудников лаборатории спросил вслух, выбросился ли экипаж. Я ответил: «На шаттле нет системы катапультирования. Они погибли».

Телевидение сфокусировалось на родителях Кристы Маколифф. Они находились на трибуне в зоне для прессы и, казалось, были просто в замешательстве. На их лицах читался вопрос: «А этот дым в небе — это нормально для запуска?» Их дочь была уже мертва, но они не знали этого. Я мысленно проклял прессу за то, что она продолжает снимать их. Это была крайняя степень непристойности в то ужасное утро.

Я позвонил Донне. Она рыдала. Несмотря на то что представитель от NASA сказал лишь о «серьезной неисправности», она достаточно хорошо представляла себе конструкцию шаттла, чтобы знать, что системы аварийного спасения на нем нет. Ей можно было не говорить, что экипаж погиб. Я посоветовал ей забрать детей из школы. Прессу можно было ожидать где угодно, и я не хотел, чтобы телевизионщики совали камеры им в лица. «Просто подержи их дома». Я сказал, чтобы она ждала меня после обеда. Я знал, что нам не придется остаться в Лос-Аламосе.

Потом я позвонил матери и отцу в Альбукерке. Отец, сентиментальный ирландец с большим сердцем, плакал. Мама, как всегда, была несгибаема, как сталь. Я знал, что она умирает внутри себя, но ни в коем случае не могла выразить свои чувства вслух.

Как и следовало ожидать, Криппен решил возвращаться в Хьюстон немедленно. Мы приехали в аэропорт Лос-Аламоса и сели на чартерный рейс лаборатории до Альбукерке. Через час после прибытия мы уже летели домой на наших T-38. Я сидел за спиной Криппена, летевшего первым в строю.

Когда мы набирали высоту, диспетчер разрешил нам прямой полет до Эллингтона и добавил: «Экипаж NASA, пожалуйста, примите наши соболезнования». Я был уверен, что подобные слова сочувствия экипажам NASA произносили везде, откуда они спешили домой. В этот день горевала вся Америка.

Остальная часть полета прошла в молчании. На каждой границе воздушных зон очередной диспетчер выражал соболезнования и оставлял нас в покое. Не было никаких обсуждений и между нами на общей частоте группы. Криппен ничего не говорил по внутрикабинной связи. Каждый из нас замкнулся наедине с горем. Я смотрел, как за соседними T-38 остаются ярко-белые инверсионные следы, и молился за экипаж «Челленджера» и за их родных.

Мои мысли вернулись к тому дню, когда я видел ребят в последний раз, — больше двух недель назад, когда они ушли в карантин. Я проходил мимо них по пути на тренировку. У каждого на лице светилась улыбка в тысячу ватт — улыбка астронавта из основного экипажа. Я пожал им руки и пожелал удачи, а Джуди обнял. Обхватив ее руками, я прошептал: «Берегись камер, которые зажевывают волосы». Она рассмеялась. Больше я не видел ни ее, ни остальных. А теперь их растерзанные тела лежат где-то на дне Атлантики, и о моих друзьях, чьи радостные лица я видел всего две недели назад, эти головы в телевизоре говорят как об останках. Я ощутил руки Джуди у себя на спине, почувствовал, как ее волосы щекочут мою щеку в том последнем объятии. Этих рук, этих волос, этой улыбки больше не было. Они превратились… в останки. Хотя я знал, что это однажды случится с кем-то из нас, я все еще не мог поверить в реальность случившегося. Они ушли. Навсегда.

Единственным моим утешением была мысль о том, что их гибель была милосердно быстрой — мгновенная смерть, на которую все мы надеемся, когда придет наш час. В мгновение ока они ощутили максимальный напор скорости, увидели, как чернеет небо, предвкушая красоту космоса, а потом… небытие. Я был в этом совершенно уверен. Как может кто-нибудь пережить взрыв внешнего бака? Кабина находилась от него всего в паре метров, а в баке оставалось еще более миллиона фунтов горючего, когда он сдетонировал. Этот взрыв должен был разрушить кабину и все, что в ней находилось. Чем больше я думал об этом, тем крепче была уверенность: они умерли мгновенно. Позже мне предстояло узнать, как сильно я ошибался.

Мои мысли сместились в сторону причин катастрофы. На повторах старта по телевидению было видно, что перед самым разрушением судна вблизи днища орбитальной ступени поблескивал огонь. Быть может, разрушился двигатель SSME, чего так многие из нас опасались? Я был уверен, что ускорители не имеют к катастрофе никакого отношения. Мы ведь видели, что полет продолжался и после развала системы. Можно было ожидать, что их полет станет неуправляемым и непредсказуемым, но, напротив, все выглядело нормально. И вновь окажется, что я был неправ по всем пунктам.

Я спросил Криппена, что он думает о причинах трагедии. «Не знаю. Но что бы там ни было, мы все летали на этом».

Он был прав. Что бы это ни было, но один и тот же механизм смерти сопровождал всех нас в каждом полете. Сколько времени ему не хватило, чтобы убить меня в полете 41-D? Секунды? Миллисекунды? Не был ли двигатель, погубивший «Челленджер» (а я был уверен, что взорвался один из SSME), одним из тех, что приводил в движение «Дискавери» в моем первом полете? Такое было возможно. Двигатели часто переставляли между разными орбитальными ступенями{59}.

По мере того как я все глубже погружался в тоску, еще одна мысль пришла мне в голову. Мне было не по себе от того, что я не смог подавить ее, но, подобно дыму из-под двери, она вползла и вытеснила все остальные мысли. «А как потеря "Челленджера" отразится на мне?» То, что я задавался подобными вопросами в такую минуту, выдавало во мне полного ублюдка, но, как я ни пытался, мне не удавалось остановить себя. Подозреваю, что и остальных TFNG это волновало. Полетит ли шаттл вновь когда-нибудь? Я подумал об утренней пробежке и о том, каким прекрасным представлялось мне мое будущее и какие виды Земли с полярной орбиты рисовались в моем воображении. Сейчас они казались размытыми, как мираж.

Мы подошли к базе Эллингтон, и каждый из пилотов вслед за Криппеном покинул строй, чтобы встать на круг перед посадкой. Когда нас отправили на стоянку, я осмотрел гостевую зону, ожидая увидеть кого-нибудь из прессы. Однако единственным человеком, который встречал нас, была Донна. Плача, она подошла к борту самолета и упала мне на руки.

Дома моя 14-летняя дочь Лаура рассказала, что кто-то из газетчиков звонил и, когда она сказала, что я в командировке, взял интервью у нее. Они воспользовались наивностью девочки, чтобы задать вопросы о моем опыте полета на 41-D вместе с Джуди. «Папа, они спрашивали, что ты чувствовал, когда увидел, как „Челленджер“ взорвался». Хорошо, что мне не пришлось отвечать на этот вопрос. Представляю себе, какой ответ сорвался бы с моих губ. Я уже прошел ту фазу скорби, в которой человек отказывается признать случившееся, и вступил в фазу гнева. Я сказал детям, чтобы они включили автоответчик. Я не желал разговаривать ни с кем из журналистов.

Этим вечером в церквях по всему Клиэр-Лейк-Сити шли поминальные службы. Мы с Донной и детьми пошли в нашу приходскую церковь Св. Бернадетты. Она была полна народу. Я был не единственным прихожанином из числа астронавтов — было еще несколько человек. Пришли наши друзья и соседи, чтобы выразить сочувствие, и то же самое делали совершенно незнакомые люди. Никогда раньше я не задумывался, как велико это горе.

По просьбе кого-то из прихожан мой сын запустил слайды и музыку, и она играла, пока люди входили в храм. «Канон» Пахельбеля и «Фанфары обыкновенному человеку» Копленда сопровождали слайды, изображающие запуски шаттлов, астронавтов в открытом космосе и другие космические сцены. Был там и слайд из полета 41-D: улыбающаяся Джуди с ее невесомой шевелюрой, напоминающей банник для чистки орудийного ствола. Когда она появилась на экране, людей «накрыло» — они смеялись и рыдали одновременно. «Берегись камер, которые зажевывают волосы». Этот слайд воскресил в моей памяти слова, которые я сказал ей всего две недели назад. Я закрыл глаза. Мне хотелось плакать, как плакали остальные вокруг меня, но я не мог. У меня не было этого в генах. Я был похож на маму.

На следующий день мы с Донной отправились навестить вдов. Сначала мы подъехали к дому Джун Скоби. На улице творилось нечто невообразимое. Большая толпа любопытствующих заполнила проезды и лужайки соседских домов. Торчащие шесты передатчиков на репортажных машинах служили маяками, которые привлекали медленный поток машин с соседних улиц. По дорожкам змеились электрические кабели. Операторы держали камеры на плечах, направляя на корреспондентов так, чтобы снять их на фоне дома Скоби. Здесь был бы хаос, если бы не сотрудники охраны NASA и местной полиции, которые не подпускали никого к двери Джун. Несколько человек из пресс-службы помогали полицейским опознавать астронавтов и других важных лиц из агентства, чтобы пропустить их в дом. Нас с Донной провели через оцепление.

Дом был полон людей: пришли члены семьи, друзья и несколько других астронавтов с женами. Джун казалась измотанной, ее лицо выглядело опухшим и заплаканным. Они с Донной замерли в объятии, уткнувшись друг другу в плечо. Когда они отпустили друг друга, я обнял Джун, неумело пробормотал соболезнования, а затем ретировался, потому что к ней подошел следующий гость. Я заметил, насколько лучше справлялись с ситуацией женщины. Они легко вступали в беседу с Джун, а мужчины повторяли мои неуклюжие действия — короткое объятие, несколько слов и отступление в угол, где они чувствовали себя неуютно.

Остаток дня запомнился смутно: плачущие женщины и дети — мы объезжали остальных вдов. Лорна Онизука совершенно расклеилась. Она отказалась кого-либо принимать, и ходил слух, что она не теряла надежды, что астронавтов еще найдут где-то живыми.

Через несколько дней после трагедии наш «зооэкипаж» полетел в Акрон, штат Огайо, чтобы почтить память Джуди. Вместе с нами были Салли Райд и Кэти Салливан. Другие астронавты остались на службе в Хьюстоне, где ожидалось выступление президента Рейгана. Мы были в полете, когда Майк Коутс вышел на связь и ошеломил нас новостью о причине катастрофы: «Это был отказ кольцевых уплотнений в нижнем стыке правого ускорителя. Есть видео, как из ускорителя вырывается огонь». Его назначили в комиссию по расследованию аварии, и он уже посмотрел пленки, отснятые в Центре Кеннеди. Случилось так, что сигнал камеры, заснявшей пламя, не шел в телевизионную трансляцию. Ни в Центре управления пуском, ни в Центре управления полетом никто не знал об утечке. Мы все были поражены. Никогда ускорители не казались нам главной проблемой. «А я-то был уверен, что отказал SSME», — думал я.

Майк выразил также недовольство тем, как обошлись с семьями непосредственно после катастрофы. Он встретил их в гостинице астронавтов через три часа после того, как «Челленджер» разрушился в небе. Они требовали отправки в Хьюстон, но NASA держало их в Центре Кеннеди под тем предлогом, что перед обратным рейсом нужно забрать их багаж из квартир, в которых они остановились. Майк не поверил этому: «Женщины говорили, что им не нужен багаж и что они хотят улететь немедленно. Но их держали там, чтобы вице-президент Буш успел прилететь на мыс и принести соболезнования от имени народа». Он саркастически добавил: «Женщинам пришлось умерить свой пыл, чтобы вице-президент мог чувствовать себя лучше». Я не винил Буша — его намерения были благородны. Однако этот инцидент был еще одним примером того, насколько бесполезной оказывалась штаб-квартира NASA, когда требовалось противостоять политикам. Нашим боссам следовало объяснить ситуацию Белому дому и немедленно отправить жен в Хьюстон. Вице-президент мог принести свои соболезнования и там.

В родном городе Джуди, Акроне, в храме Израиля отслужили панихиду. Вместо гроба стояла фотография: смерть в полете на предельных режимах часто после себя только это и оставляла — память. Джуди и остальные навсегда остались юными и полными жизни.

Джудит Арлен Резник, умершую в 36 лет, превозносили так, что трудно было узнать: и героическая, как Жанна д'Арк, и безупречная, как Дева Мария. На многочисленных церемониях в Хьюстоне я слышал те же напыщенные речи в адрес остальных астронавтов. Их чрезмерность казалась мне простительной — то было совершенство, которое живые всегда приписывают своим павшим героям и героиням.

Я слушал, как читают еврейские молитвы для моих друзей, и чувство вины росло в моей душе. Каждый из астронавтов нес ответственность за эту трагедию. Мы соглашались с вещами, о которых точно знали, что так быть не должно: нельзя летать без системы спасения и нельзя возить пассажиров. Тот факт, что наше молчание было продиктовано страхом за карьеру, выглядел теперь неубедительной отговоркой. Осталось 11 детей, которым отныне не суждено увидеть отца или мать.

Новость о том, как отвратительно NASA и Thiokol отработали проблему с кольцевыми уплотнениями, быстро достигла Отдела астронавтов и произвела предсказуемый эффект. Мы кипели от возмущения нашим руководством. Как могли они игнорировать предупреждения? В своей критике мы легко забыли о том, как сами бешено желали полета. Если бы руководство NASA отреагировало на предупреждения должным образом и остановило полеты на 32 месяца, чтобы заново спроектировать и испытать ускорители (а именно столько потребовалось для возобновления полетов после «Челленджера»), начались бы жалобы со стороны астронавтов. В том, что сама система была настроена на необходимость продолжать полеты шаттла, мы были так же виноваты, как и тот менеджер NASA, который ответил разработчикам фразой: «О боже, Thiokol, когда вы хотите, чтобы я его запустил — в апреле?» В NASA лишь санитары и официантки не были причастны к гибели семи астронавтов «Челленджера».

После того как в Белом доме узнали об истории с кольцевыми уплотнениями, там решили, что NASA нельзя доверить непредвзятое расследование в отношении самого себя. Президент Рейган распорядился образовать Комиссию Роджерса и поручить расследование ей. (Комиссия была названа по имени ее председателя, бывшего генерального прокурора и государственного секретаря Уильяма Роджерса.) Читая ее отчеты, я узнал, что мой первый полет 41-D был в числе тех 14, которые едва не закончились катастрофой из-за кольцевых уплотнений. Более того, он был первым, в котором горячие газы не просто достигли основного уплотнения, а прорвали его. Не зря сказал Боб Криппен: «Что бы там ни было, мы все летали на этом». Я пытался понять, отчего погиб 51-L, а не 41-D. Мог ли толчок от еще одной ударной волны при прохождении «Дискавери» через зону максимального скоростного напора вскрыть уплотнение стыка двух секций SRB в достаточной степени для того, чтобы уплотнение полностью отказало и принесло нам гибель? Только Бог знает ответ на этот вопрос. Но 30 августа 1984 года дыхание смерти коснулось и моей щеки.

Неделями после «Челленджера» я каждое утро приходил на работу, не понимая, собственно, зачем. Делать мне было нечего. Нескольких астронавтов назначили помогать работе Комиссии Роджерса, но я не был в их числе. Мой телефон звонил редко. Не было ни совещаний по полезному грузу, на которых надо присутствовать, ни тренировок, которые могли бы заполнить служебное время. В сейфе Отдела астронавтов лежал предварительный вариант описания полезного груза на 62-A, который я жадно изучал в той жизни, что была до «Челленджера». Теперь документ лежал без движения. Я не видел смысла в том, чтобы продолжать подготовку к полету с Ванденберга. Было очевидно, что шаттлы не полетят еще очень долго, а когда полетят, то не из Калифорнии. Пронесся слух, что ВВС США собираются вообще отделаться от программы шаттлов и вернуться к своим одноразовым ракетам. Они и не были никогда большими фанатами запуска своих спутников на шаттле — это конгресс вынудил их. Воздушные силы справедливо возражали, что если взорвется одноразовая ракета, то проблему можно устранить и возобновить пуски за несколько месяцев, в то время как вопрос о жизни людей на пилотируемой системе может отсрочить возобновление полетов на годы. А из-за такой продолжительной задержки может пострадать национальная безопасность. Именно с этим и столкнулись ВВС после «Челленджера», поэтому было легко поверить слухам о том, что ВВС собираются отказаться от вложений в площадку для шаттлов на Ванденберге.

Была помимо этого и существенная техническая причина застоя на Ванденберге. Поскольку ракета, запускаемая на полярную орбиту, теряет прибавку к скорости от вращения Земли к востоку, она не может нести такой же груз, как ракета, запускаемая на восток из Центра Кеннеди. Чтобы до некоторой степени компенсировать эту недостачу, NASA разработало легкие корпуса ускорителей из углеродных волокон для использования на Ванденберге. Но если Thiokol не в состоянии сделать герметичной стальную секцию ускорителя, думал я, насколько же будет сложнее добиться этого от конструкции из мотаного волокна с клеем? Теперь уже никто не верил, что легкие ускорители для Ванденберга удастся сертифицировать. Значит, шаттл никогда не увидит полярной орбиты, и не увижу ее я. Я снял фотографию Ванденберга со стены и положил на дно ящика в столе. Я не хотел, чтобы она напоминала мне о том, что ушло.

И невозможно было отделаться от боли, которую причинял «Челленджер». Проходя по коридору, я читал на дверях таблички с именами членов экипажа 51-L. В почтовой экспедиции сотрудницы убирали фотографии астронавтов «Челленджера» в шкаф с биркой «Умершие астронавты». Мне хотелось плакать. Хотелось встать и просто зарыдать, но кровь Петтигрю лишала меня такой разрядки.

Отдел летных врачей уведомил всех, что можно посоветоваться с д-ром Макгуайром — психиатром, который беседовал с нами во время медицинского отбора в группу TFNG во времена, казавшиеся теперь другой жизнью. Некоторые жены искали у него помощи, в том числе и Донна. Большинство людей в таком психическом состоянии, в каком находился я, ухватились бы за возможность получить помощь. Но большинство людей — не астронавты. Я был насквозь пропитан представлениями военных летчиков о том, что психиатры — для слабых. Я же был астронавтом. Я был железным. Поэтому я все держал в себе. Если я способен держать клизму 15 минут, то все могу выдержать и справлюсь сам. Я вылечу себя сам от депрессии, от чувства вины оставшегося в живых, от посттравматического стресса, от всего остального, что доставляет мне боль… пожалуй, от всего перечисленного.

Через шесть недель после «Челленджера» NASA объявило, что на дне океана на глубине 25 метров найдены обломки кабины экипажа. А в ней — человеческие останки. Я надеялся, что их никогда не найдут, что кабину и экипаж при ударе о воду разнесло в пыль. Если бы дело касалось меня, я бы желал, чтобы все произошло именно так. Пусть Атлантика стала бы моей могилой. Но поскольку обломки были обнаружены, причем на малой глубине, у NASA не было иного варианта, кроме как поднять их на поверхность. В противном случае их в конце концов зацепили бы рыболовной сетью или на них наткнулись бы дайверы-любители.

Побывав в своей жизни не раз на месте гибели самолета, я подозревал, что останки в ужасном состоянии. Кабину оторвало от остальной части «Челленджера», и после падения с высоты 18 километров она врезалась в воду на скорости около 400 километров в час. На такой скорости Атлантика была столь же неподатлива, как твердая земля. Я не мог себе представить, что патологоанатомы смогут что-то узнать из останков. Точно так же я был уверен, что ничего имеющего отношения к трагедии не будет найдено на устройстве голосовой записи, даже если оно окажется в достаточно хорошем состоянии, чтобы с него можно было что-то считать. Фраза командира Дика Скоби «Принято, набор тяги»{60} была произнесена всего за пару секунд до разрушения, и в этой фразе не было ничего из ряда вон выходящего. Очевидно, он и остальные члены экипажа ничего не знали о проблеме. И ничего не могло быть записано после разрушения, так как голосовой регистратор лишился электропитания и в то же мгновение перестал работать. Впрочем, ему было бы нечего записывать. Я был по-прежнему убежден, что все погибли или по крайней мере потеряли сознание в тот момент, когда «Челленджер» развалился на куски.

После того как кабину подняли и из нее убрали останки, Майк Коутс из нашей группы и еще несколько астронавтов исследовали обломки. Майк вернулся в Хьюстон и рассказал, что «кабина выглядит так, будто алюминиевую фольгу смяли в комок». Ее было трудно опознать как кабину, и это меня не удивило. «Я видел несколько прядей волос Джуди среди обломков… и нашел ее ожерелье», — добавил Коутс. Он мог ничего больше не говорить. Я знал это ожерелье. Джуди носила его всегда… Это была золотая цепочка с кулоном, изображающим комбинацию из мизинца, большого и указательного пальцев, означающую на языке жестов: «Я тебя люблю». Она и ее приемные сестры носили одинаковые кулоны, напоминающие об их единстве. Образ, созданный словами Майка, остался со мной. Словно вспыхнувший кадр, который я продолжал видеть, куда бы ни смотрел: искореженная кабина, волосы Джуди и ее ожерелье.

Останки астронавтов доставили на базу ВВС на мысе Канаверал, где их идентифицировали патологоанатомы. Через несколько недель я наблюдал по телеканалу NASA, как процессия катафалков выехала на взлетно-посадочную полосу Космического центра имени Кеннеди и из этих автомашин выгрузили семь гробов, задрапированных американскими флагами. Каждый из них сопровождал астронавт. Военный почетный караул благоговейно занес останки внутрь транспортного самолета C-141 Военно-воздушных сил США. Трансляция шла без сопровождающего текста, и эта тишина делала кадры еще более душераздирающими. Камера проследила, как самолет побежал по полосе и ушел в небо, превратившись в точку. Экипаж «Челленджера» возвращался к своим семьям.

19 мая запряженный лошадьми катафалк медленно доставил останки Дика Скоби к месту погребения на Арлингтонском национальном кладбище. Был знойный день, и воздух пропитался запахом лошадиного помета и свежескошенной травы. Военный оркестр, играющий попурри из патриотических песен, возглавлял нашу процессию. Гроб несла группа бритоголовых десантников, одетых в вычищенные до блеска ливреи. Другая группа коротко стриженных солдат несла американский флаг и штандарты с синими и красными боевыми лентами. Струйки пота стекали им в глаза из-под фуражек, но они не нарушали торжественности марша, чтобы вытереть их. Отряд астронавтов и несколько жен шли следом. Между музыкальными номерами барабанщик исполнял стаккато соло. Цоканье копыт по булыжнику смешивалось с постукиванием женских каблучков, соревнуясь с барабанной дробью. Симфония других звуков скорби бередила душу: всхлипывания женщин, поскрипывание катафалка, похрустывание кожаных ремней, позвякивание уздечки.

Капеллан произнес надгробное слово. Затем почетный караул дал быстрый тройной залп из карабинов, и каждый выстрел сопровождался металлическим звяканьем упавших гильз. Маленькие дети и часть взрослых явно удивились громкости выстрелов. Другие солдаты сняли с гроба флаг и сложили его с математической точностью. Его передали Джорджу Эбби, который, в свою очередь, преподнес флаг Джун Скоби. В небе показалось звено из четырех T-38 в сомкнутом строю, подобно четырем пальцам на руке. Над могилой пилот № 2 резко взмыл вверх и исчез в облаках, оставив за собой пустоту, символизирующую погибшего. Прозвучал сигнал отбоя, вызвав новую волну рыданий.

Моя скорбь не стала от этого сильнее или острее. Сильнее было некуда — я достиг своего предела. Но когда по воздуху поплыли звуки отбоя, я вновь почувствовал гнев в отношении руководителей NASA. Этого не должно было случиться. Без всякого сомнения, катастрофу можно было предотвратить. Предупреждения о ней поступали в течение четырех лет.

Я думал, чувствует ли кто-нибудь свою вину перед этой могилой. Я подозревал, что те, кто ничего не знал о проблеме с ускорителями, главным образом в Центре Джонсона и в головном офисе агентства, не чувствовали ответственности — они соскочили с крючка. Но только не в моей книге. Не разрушение кольцевых уплотнений привело нас на Арлингтонское кладбище. Это был всего лишь симптом. Настоящая причина провала крылась в руководстве NASA. На протяжении многих лет оно позволяло агентству деградировать в слабо связанную конфедерацию отдельных царств. В доказательство этого Комиссия Роджерса обнаружила, что в Центре Маршалла многие знали о проблеме с кольцевыми уплотнениями, но не довели ее до соответствующих отделов в головном офисе и в Центре Джонсона, в том числе и до подразделений Янга и Эбби. Точно так же инженеры Thiokol слишком поздно обеспокоились по поводу опасности запуска в холодную погоду и не сообщили об этом руководителю пуска в Центре Кеннеди. Наконец, тревога астронавтов в связи с отсутствием системы спасения и программой «пассажиров» шаттла оставалась неизвестной руководству агентства, уж в этом-то я был уверен. В NASA было множество невероятно талантливых людей, некоторые из них считались лучшими специалистами в мире. Однако у агентства не было руководства, необходимого, чтобы связать их всех в эффективную и надежную команду. Администраторы NASA были, главным образом, бюджетными лоббистами, подотчетными Белому дому и конгрессу. Они не руководили агентством. Они совершенно точно не руководили мной. Не могу вспомнить случая, когда хоть один администратор посетил бы Отдел астронавтов, чтобы выслушать наше мнение. Я слышал однажды, как ворчит один из наших TFNG: «Каждого нового администратора NASA надо отправлять в полет на шаттле. Может, когда они обосрутся от страха, они будут больше думать о нас». Такую программу «совместителей» я бы одобрил.

«Кто руководил NASA?» Ответ на этот вопрос был простой: «Никто». Поэтому-то мы и стояли на Арлингтоне, слушая звуки отбоя по Дику Скоби. Для меня оставалось тайной даже то, кто руководит нашей вотчиной. Кто отвечает за Центр Джонсона? Джордж Эбби, казалось, был просто маленьким удельным князьком. Даже сейчас продолжался объявленный ранее набор астронавтов. Шаттл не полетит еще несколько лет — зачем нам лишние астронавты? Мы не могли понять, почему директор Центра Джонсона или штаб-квартира NASA не остановит набор. Для нас это было еще одним доказательством того, что, когда вопрос каким-либо образом касается астронавтов, все, включая директора Центра и администратора NASA, работают на Эбби, он же не подчиняется никому. Сколько еще есть в агентстве таких независимых феодальных вотчин? О чем думают их властители? Что приводит в отчаяние их подданных? Я мог говорить только о своем. Отсутствие лидерства в Центре Джонсона и в Вашингтоне позволило страху воцариться в Отделе астронавтов. Это было видно даже со стороны. Полковник Ларри Гриффин, командир подразделения ВВС США, прикомандированного к NASA, не астронавт, в ядовитой записке на имя Джона Янга от 12 марта 1986 года писал: «Мой личный опыт работы с Отделом астронавтов заключается том, что почти каждый в нем боится высказать любое мнение, которое не совпадает с вашим. Ваши обвинения в адрес кого бы то ни было в „давлении“ нелепы, учитывая, что первая аксиома Отдела астронавтов звучит так: не переходи дорогу Джону, если хочешь полететь. Вот это — действительно давление!» Полковник Гриффин был не совсем прав. Мы боялись выразить любое мнение, если оно не совпадало с мнением Янга или Эбби. И разве директор Центра или администратор NASA имели хоть какое-то представление о том, насколько мы боимся нашего руководства? Если бы им было дело до нашей жизни, они бы это знали и могли исправить ситуацию. Так поступают настоящие лидеры.

Я не мог указать ни на одного конкретного человека и сказать: «Это сделал он!» Но все вместе руководители NASA уложили в могилы Скоби и шестерых остальных. Я хотел, чтобы все они ушли, и со мной было согласно большинство астронавтов. Однако нас так измучил опыт работы в NASA, что мы сомневались в подобной возможности. Прошло уже более трех месяцев после «Челленджера», и еще никого не уволили{61}. Я смотрел в будущее и видел, что оно поразительно похоже на прошлое. Конечно, появились несколько новых надзорных комитетов и новый «акцент на безопасности», но в значительной степени те же самые люди оставались на руководящих постах, а это означало, что ничего на самом деле не изменится. Позднее я услышал, как точно описал ситуацию один из астронавтов группы TFNG: «Можно нарисовать на самом плохом самолете эскадрильи другой бортовой номер, но это будет тот же самый самолет».

Я покидал церемонию на Арлингтонском кладбище, испытывая злость, горечь, депрессию и чувство вины… и думал, что надо сказать Донне, что если я погибну на шаттле, то пусть ни Эбби, ни кто-либо из штаб-квартиры NASA не смеют приближаться к моей могиле. Я определенно не желал, чтобы кто-либо из них передал ей флаг с моего гроба. (Вернувшись в Хьюстон, я сообщил Донне эту просьбу.)

Единственное, что я мог отнести в плюс, состояло в том, что теперь по крайней мере не придется больше бередить рану. Экипаж предан земле. Теперь раны начнут заживать.

Но Господь дал нам лишь короткую передышку. Через неделю после похорон Скоби, 24 мая, астронавт Стив Торн из набора 1985 года погиб в авиакатастрофе во внеслужебном развлекательном полете. Это был еще один сокрушительный удар по Отряду астронавтов.

Глава 27

Дворцовые интриги

Через несколько недель после «Челленджера» мне наконец поручили дело: проанализировать систему безопасности полигона (Range Safety System, RSS). NASA не ограничивалось конструкцией кольцевых уплотнений в ускорителях. Агентство хотело быть уверенным, что и в других компонентах системы Space Shuttle не затаился какой-нибудь опасный симптом. Поэтому астронавтов прикрепляли к группам экспертов по каждой из подсистем, чтобы выявить все проблемы с точки зрения надежности и безопасности. Меня назначили в группу по RSS — системе, предназначенной для прекращения полета шаттла, если он выйдет из-под контроля. Как оказалось, это назначение едва не обернулось крахом моей карьеры.

Большинство астронавтов скрепя сердце признавали, что система безопасности полигона необходима для защиты центров гражданского населения. Однако никто не мог отрицать, что мы ее ненавидим — потому что она прямо угрожала нашим жизням. В течение нескольких месяцев я летал на базу ВВС на мысе Канаверал и встречался с операторами RSS — они не были сотрудниками NASA. По закону, утвержденному конгрессом, защита гражданского населения от аварий ракет была ответственностью Минобороны США, которое поручило эту работу ВВС. При этом единственный способ, которым ВВС могли гарантировать эту самую защиту, состоял в установке заряда для подрыва любой ракеты, будь то носитель NASA, военный или коммерческий. (На шаттле заряды стояли на каждом из ускорителей и на внешнем баке с топливом. Хотя на орбитальной ступени их не было, подрыв имеющихся зарядов все равно разрушил бы корабль и убил экипаж.) При каждом пуске ракеты офицеры ВВС, выполняющие функции операторов службы безопасности полигона, отслеживали траекторию машины. Если ракета уходила с курса, ее подрывали дистанционной командой, чтобы она не упала на какой-нибудь город.

На многочисленных заседаниях я изучил каждый аспект схемы RSS и порядок отбора и тренировки офицеров службы безопасности. (Я узнал, например, что они, как правило, не принимали приглашений на мероприятия в Центре Кеннеди с участием астронавтов. Они не хотели, чтобы на их решение в день старта повлияла дружба с членами экипажа, которых им, возможно, придется убить.) Система была надежна в такой степени, в какой это могли обеспечить люди. На этих же совещаниях я узнал, что Отдел безопасности полигона предлагает внести некоторые изменения в аварийные процедуры для шаттла. Они опасались, что в некоторых аварийных сценариях части сброшенного внешнего бака могут упасть в Африке, и предложили, чтобы в таких случаях астронавты задействовали двигатели орбитального маневрирования корабля. Дополнительная тяга этих двигателей позволила бы направить бак по такой траектории, чтобы он перелетел Африку и упал в Индийский океан.

Когда я представил эту просьбу Джону Янгу, тот разгорячился, как внешний бак при входе в атмосферу, и стал утверждать, что это дурацкая идея. Топливо в баках системы орбитального маневрирования (OMS) использовалось для довыведения корабля на орбиту, для маневров на орбите и для маневра торможения, чтобы сойти с орбиты. Представители же службы безопасности полигона просили сжигать во время выведения топливо, которое нам еще может потребоваться, только для того, чтобы добавить лишний нулик в их и так консервативных оценках вероятности нанесения ущерба африканцам. Я согласился с Янгом. Но после этого баллистики Центра управления полетом провели собственные расчеты и обнаружили, что включение двигателей орбитального маневрирования в процессе выведения еще до отключения маршевых двигателей, то есть параллельная работа тех и других, в действительности улучшает характеристики системы как в номинальном, так и в аварийных сценариях. Иными словами, это решение позволит улучшить шансы экипажа достичь орбиты или посадочной полосы.

Когда я принес эти данные Янгу, то ожидал, что он одобрит их с энтузиазмом, и был просто поражен, что он этого не сделал. Позиция, заявленная Янгом, была проста: мы не будем включать двигатели OMS во время выведения, и точка. Я решил, что не смог четко выразить свою позицию, и попробовал еще раз: «Джон, я же не предлагаю делать это в угоду службе безопасности. Это рекомендует наш собственный Отдел динамики полета. Их расчеты показывают, что можно улучшить характеристики системы при аварийной ситуации». Но Джон не слушал никаких доводов.

В течение нескольких следующих недель на многих совещаниях в кабинете Янга я продолжал выдавать ему результаты различных совещаний по вопросу о включении OMS во время работы SSME. Процесс пошел. Это должно было произойти{62}. Янг был вне себя от ярости из-за этих новостей и вымещал свой гнев на мне. Вновь и вновь я пытался убедить его, что включение системы орбитального маневрирования (OMS) во время выведения — это мера, которую предлагает наш Отдел динамики полета, чтобы защитить экипаж, но он был глух к моей логике. Он продолжал считать, что использовать двигатели OMS предлагают сотрудники RSO для того, чтобы не уронить внешний бак на Африку.

Я призвал на помощь то подразделение Центра Джонсона, которое выступало за изменение в части использования OMS, — Директорат управления полетом, возглавляемый Джеем Грином. Джей получил большой опыт, будучи молодым оператором ЦУП во время программы «Аполлон». Я испытывал к нему глубокое уважение. Он был предан идее безопасности экипажа сердцем и душой. Если он вслед за Отделом динамики полета скажет, что включение OMS при выведении повысит безопасность экипажа при определенных аварийных вариантах, то так и будет. Я попросил его прийти к Янгу со своими инженерами и объяснить Джону свою позицию. Отлично, с радостью, ответил Грин. Я был доволен тем, что смог это организовать. Джей как руководитель полета обладал безупречной репутацией. Джон не мог не прислушаться к его словам.

В назначенный час я встретился с Джеем и его группой, и мы пришли в кабинет к Янгу. Там было пусто. Когда я спросил, где босс, секретарша смущенно ответила: «Он пошел постричься». Мне захотелось завыть: он меня просто отшил. Его мнение сложилось раз и навсегда. Он не хотел выслушивать никаких аргументов ни от кого.

Пытаясь заручиться поддержкой других астронавтов, я представил некоторые данные о ситуации с RSS на планерке в понедельник 15 сентября 1986 года. Но мне с трудом удалось закончить первое предложение. Янг перебивал меня буквально на каждом слове. Я был опозорен. За пивом я сказал о своих проблемах Хуту Гибсону. Хут взорвался: «У меня с ним такая же проблема по вопросам, над которыми я работаю. Я уже перестал его слушать и говорить с ним».

Проходила неделя за неделей, и я все глубже погружался в депрессию, которая началась с гибели «Челленджера». Я потерял друзей. Я потерял будущий полет на полярную орбиту. Теперь же от меня ускользала основа моей профессиональной деятельности, моя рабочая этика. Всю жизнь я прожил с верой в то, что работа должна быть сделана. Когда первый из психологов во время отбора в группу TFNG спросил меня, каковы мои сильные стороны, я совершенно честно ответил: «Я всегда делаю все, что в моих силах». Таково было мое кредо. Я знал, что я не самый блестящий астронавт. Но я был стойким и надежным, и я всегда доводил работу до конца… до этого момента. Я ненавидел свою работу. Я ненавидел своего босса. Когда я спал, а спал я немного, мне снились ожерелье Джуди, и взрывающийся шаттл, и покореженные ускорители, и шаги по кровавому месиву на месте авиакатастрофы.

Донна давно знала о моих страданиях. Каждый вечер я рассказывал ей, как плохо со мной обошлись. Как всегда, она выслушивала меня и поддерживала… и зажигала новые свечки, вознося к небу молитвы об избавлении меня от Янга. Мы говорили о том, не уйти ли из NASA. Я мог вернуться в ВВС, но знал, что не найду там счастья. Все, что ждало меня в ВВС, — это офисный стол. Мне не суждено было вновь увидеть изнутри кабину самолета. Я был слишком стар и имел слишком высокое звание. Теперь мне предстояла смерть в утробе Пентагона. Я не хотел уходить из NASA. Я хотел полететь снова. Мой полет на «Дискавери» не шел в сравнение с тем, что делали некоторые из моих одногодков в своих миссиях. Пинки Нельсон, «Окс» ван Хофтен, Дейл Гарднер и Боб Стюарт совершили выходы в открытый космос без страховочного фала. Они надевали установки реактивного перемещения (Manned Maneuvering Unit, MMU) и, подобно Баку Роджерсу, но в реальной жизни, отлетали от своего корабля в бездну космоса. Кэти Салливан, Дейл Гарднер, Дейв Григгс и Джефф Хоффман провели обычные выходы, оставаясь на фале. Салли Райд использовала манипулятор, чтобы вывести в полет спутник и вернуть его обратно, а Рей Седдон — в попытке активировать неисправный спутник. Я хотел совершить подобные вещи, дающие возможность максимально проявить себя как специалиста полета. Я хотел полететь с выходом в открытый космос. Я хотел миссии, в которой смогу поработать манипулятором. Я хотел подняться на орбиту с высоким наклонением, чтобы увидеть из космоса свой дом в Альбукерке. И было на Земле всего одно место, где я мог сделать все эти вещи, — NASA. И как бы мне ни хотелось войти в кабинет Янга, положить заявление на стол и сказать «возьми и засунь себе…» — я не мог этого сделать. Не было другого места, чтобы сесть на ракету и отправиться в космос. Приходилось терпеть.

19 сентября астронавты впервые после «Челленджера» собрались на вечеринку в местном клубе. Я очень ждал ее. После девяти жестоких месяцев было бы здорово выпить и забыться в компании товарищей по TFNG. Мы с Донной сидели за одним столом с Бранденстайнами, Кови и Болденами (из набора 1980 года){63}. После обеда Боб Кабана{64}, лидер последнего набора астронавтов 1985 года, вышел на сцену и пригласил Джорджа Эбби принять подписанное всеми астронавтами групповое фото. Эта картина немедленно напомнила мне наши попытки подлизаться к Эбби в 1978 году. Кэти Кови заулюлюкала — «у-у-у!» Все мы понимали ее сарказм. Каждый набор пытался проституировать перед Эбби в надежде на то, что это им поможет. Набору 1985 года вскоре предстояло узнать то, что все мы уже знали: засунув нос в задницу Эбби, ты все равно ничего не получишь. Через год они будут проклинать его и Янга, как и все остальные.

Другие за столом вскоре начали говорить о своем отвращении к нашему руководству. В ответ Кэти, очень успешная и жесткая бизнесвумен, стала высмеивать нашу импотенцию. «Я слушаю это дерьмо уже много лет. У вас, ребята, настолько кишка тонка, что вы заслужили то, что имеете» — был смысл ее слов. Конечно, она была права, но все это возвращало нас к тому неоспоримому факту, что не было на планете другого места, где мы могли бы найти ракету, чтобы полететь на ней. Если бы сам Сатана был нашим боссом и требовал, чтобы мы получали раскаленными вилами под зад, прежде чем подняться на борт шаттла, все мы давно бы уже стали акробатами по части искусства лезть из кожи вон и угодливо подставлять свои мягкие места.

Я взял еще пива и еще. Я не хотел больше этого слушать. Я был измучен. Однако спасения не было. Когда мы расходились, Рон Грейби из набора 1980 года отозвал меня в сторону и сказал: «Майк, присматривай получше за задней полусферой». Это была фраза из лексикона летчиков — она означала, что у меня на хвосте противник. «На этой неделе я ждал встречи с Янгом и слышал, как он разговаривает по телефону. Не знаю, с кем он говорил, но думаю, что с Эбби. Он сказал, что Майк Маллейн — один из врагов. Он хороший мальчик и все такое, но он на стороне ребят и службы безопасности полигона».

«Хороший мальчик»? Мне было 40 лет! И какое же, спрашивается, преступление я совершил, чтобы называть меня врагом? Моя вина состояла в том, что я делал порученную мне работу.

Я поблагодарил Грейби за предупреждение и добавил: «Думаю, надо поговорить с Пи-Джеем». Пи-Джей Вейц, астронавт эпохи «Скайлэба», работал заместителем Эбби. У него была хорошая репутация, и я видел в нем единственного менеджера во всем NASA, которому могу доверять.

«И пробовать не стоит, — ответил Грейби. — Я уже говорил с ним о Янге. Я сказал ему, что Джон стал невыносим. Никто не может представить объективный доклад ни по одному вопросу. У него есть свое мнение обо всем. Я приводил в качестве примера твою понедельничную презентацию по RSS. Он посочувствовал мне, но сказал, что ничего не может сделать».

Я достиг новой глубины депрессии. Я никогда не понимал, какую роль играет Янг при назначении экипажей. Большинство из нас верили, что он вообще не имеет к этому отношения, но если так, то это абсолютно дико с учетом той должности, что была написана у него на двери: «Командир Отряда астронавтов». Однако точно этого не знал никто. Быть может, Эбби все-таки прислушивается к его советам. Поэтому я не мог просто отбросить предупреждение Грейби. Мне нужно было следить за задней полусферой.

На следующей неделе я записался на прием к Эбби. Я работал в NASA уже восемь лет, но встречался с ним всего несколько раз, и всегда в компании с другими. Я никогда не сталкивался с ним один на один. Я подходил к его столу с таким же трепетом, какой, как я полагал, испытывает заблудшая душа, ведомая серафимом к трону Господню для решения ее судьбы.

Он кивнул, чтобы я сел, и я начал рассказывать о проблеме между мной и Янгом. Эбби не взглянул мне в глаза. Я говорил, а он продолжал перебирать бумаги на столе, будто моя проблема была сущей мелочью. Я успел произнести лишь пару предложений из тщательно отрепетированной речи, как он понял, к чему я клоню, и пробормотал в направлении своего ежедневника: «Не беспокойся об этом. Джон просто расстроен тем, что не может сделать большего». Но я продолжал говорить. Мне нужен был какой-то выход. Я продолжал заниматься вопросом службы RSS об использовании OMS, а тем временем Янг нападал на меня. Я не мог так работать. Эбби прервал меня взмахом руки. «Не беспокойся об этом. В ближайшие полгода ты будешь очень сильно занят делами Минобороны». Эта фраза заставила меня замолчать. Что он имел в виду? Намекал ли он на то, что мне предстоит назначение в экипаж шаттла для полета по военной программе? У них было несколько полезных грузов, готовых к отправке в космос, — спутников, оптимизированных под запуск из грузового отсека шаттла до такой степени, что их было бы нелегко перенести обратно на одноразовые ракеты. А может, Эбби намекал, что мне вскоре дадут новое задание — и вместо работы со службой безопасности полигона поручат ревизию вопросов безопасности полезных грузов Минобороны? Или же это было вежливое предупреждение о том, что моя карьера в NASA заканчивается и мне предстоит вернуться в ВВС? Я не мог предугадать, что имел в виду Эбби.

Из кабинета Джорджа я уходил с чувством некоторого облегчения. Судя по его обращению со мной, моей карьере ничто не угрожало. Но в то же время он, по существу, предложил мне игнорировать Джона Янга, своего главного заместителя. Это распоряжение было лишним доказательством того, что структура руководства в NASA была просто анекдотичной. Как я мог игнорировать Янга? Он был моим непосредственным начальником. Он подписывал мои характеристики, отправляемые в ВВС. Если кто-нибудь из генералов захочет обсуждать мое продвижение по службе, он обратится к Янгу. Наконец, оставались вполне серьезные вопросы по безопасности, которые надо было решать. Или мне «не беспокоиться» и об этом? Была еще, конечно, вероятность, что Янг говорил не с Эбби, когда Рон Грейби подслушал его. Возможно, он дурно отзывался обо мне, беседуя с кем-то из вышестоящего начальства, много выше уровня Эбби, и его собеседник имел право вето по отношению к назначениям в экипаж, которые предложит Эбби? И теперь он по совету Янга вычеркнет меня из любого списка? Мне было крайне неприятно положение, в котором я оказался. Я не мог просто игнорировать Янга. Я молил Бога о том, чтобы Эбби и Янг обсудили ситуацию и чтобы последний более рационально отнесся к вопросу об использовании двигателей OMS. Но все надежды на это были перечеркнуты через пару месяцев, когда я получил второе предупреждение о противнике в задней полусфере. На этот раз вестником беды стал Хэнк Хартсфилд. «Майк, Джон ополчился на тебя из-за того, какой оборот приняла история с использованием двигателей OMS. Я слышал, как он бубнит себе под нос, что тебя, может быть, стоит заменить. Надеюсь, твоя карьера вне опасности».

Я буквально ослеп от ярости. На каждом совещании по этому вопросу я по долгу службы представлял позицию Янга, что он не одобряет сжигание топлива двигателей системы орбитального маневрирования во время активного полета. Но сам Янг никогда не присутствовал на этих совещаниях, чтобы защитить свою точку зрения. Он никогда не использовал высокое положение астронавта, шесть раз летавшего в космос, героя, ходившего по Луне, наконец, командира отряда астронавтов, чтобы формально заявить свою позицию. Когда я в письменном виде изложил просьбу присутствовать на комиссии по технике полета, где Джей Грин собирался настаивать на исполнении предложения [по поводу сжигания топлива OMS до MECO], Джон написал в ответ: «Нет! Мы не будем обсуждать этот вопрос или голосовать по этому поводу!»

Я поблагодарил Хэнка за предупреждение, подавив желание спросить: «И к кому я должен обратиться за справедливостью? Кто руководит этой психбольницей, именуемой Космическим центром имени Джонсона?»

Но предупреждение Хэнка оказалось последней соломинкой. Я сломался. Майк Маллейн, человек, который гордился тем, что может все держать внутри себя, будь то клизма в прямой кишке или эмоциональная буря в душе; человек, который прожил жизнь в унизительном страхе перед врачами, который считал, что психиатрия — это для слабаков и женщин… этот железный человек, Майк Маллейн, позвонил в офис доктора Макгуайра и записался на прием. Я чувствовал, что теряю рассудок.

В день визита я несколько раз хватался за телефонную трубку, чтобы отменить прием. Я был уверен, что, если войду в кабинет Макгуайра, это запишут в книги как очередное «впервые» для астронавтов. Я стану первым астронавтом в истории NASA, который добровольно пошел к психотерапевту. Я признаю свое поражение. Я нарушу заповедь «Лучше смерть, чем позор». Я представлял себе, как в отделе будут обсуждать меня, если эта тайна выплывет наружу. «Джон Янг довел Маллейна до слез. Он побежал к психотерапевту, как плаксивая женщина из шоу Опры». Рука застыла над телефонным аппаратом, в то время как этот образ личного поражения заполнял мой мозг. Я отменю визит, но мне все равно придется вернуться к вопросу — что же мне делать? Я едва не рехнулся. Я клал трубку и снова хватал ее, вновь и вновь задавая себе одни и те же вопросы.

Каким-то чудом моя решимость устояла. Я дождался «часа ноль». Сказав секретарше, что пошел в спортзал, я зигзагом, путая следы, добрался до временного кабинета Макгуайра. Теперь он всего лишь консультировал NASA, а его основным местом работы был Техасский университет в Сан-Антонио. Я нашел его дверь и прошел мимо нее несколько раз, проверяя, не следит ли кто-нибудь за мной. Баптистский проповедник, тайно посещающий проститутку, не мог бы вести себя более осмотрительно. Наконец я схватился за ручку, бросил еще несколько поспешных взглядов по сторонам, ввалился в кабинет и немедленно закрыл за собой дверь. Одного этого было достаточно, чтобы Макгуайр поставил мне диагноз: паранойя.

Как и десять лет назад, д-р Терри Макгуайр встретил меня широкой улыбкой и с энтузиазмом пожал руку. «Заходите, Майк. Садитесь. Чем могу быть полезен?»

Он почти не изменился по сравнению с тем, каким я его запомнил: высокий, опрятный, лысоватый, чисто выбритый. У него был очень подходящий для работы голос — глубокий, мелодичный и успокаивающий.

Хотя я был уверен, что он абсолютно бесполезен для меня, я сразу перешел к сути:

— Янг и Эбби сводят меня с ума.

Макгуайр засмеялся:

— Я уже слышал это от многих ваших коллег.

Уверен, он заметил изумление на моем лице.

— Вы хотите сказать, что я не первый астронавт, который пришел сюда?

— Именно.

Я испытал такое облегчение, словно с моих плеч сняли огромную тяжесть. Страдальцы нуждаются в компании, а теперь я узнал, что нас много. Я вдруг почувствовал желание расспросить его и узнать, что говорили остальные, но он быстро вернул меня к теме:

— Хорошо, расскажите, что у вас происходит с Янгом и Эбби.

В течение следующего часа демоны гнева и отвращения покинули мою душу, как летучие мыши покидают пещеру. Новость о том, что в этом кресле уже посидели другие, придала мне храбрости, и я уже ничего не скрывал. Я рассказал о продолжающихся боданиях с Янгом по вопросам службы безопасности полигона и использования двигателей системы орбитального маневрирования и о предупреждениях других астронавтов, которые говорили, что моя карьера находится в опасности только оттого, что я делаю свою работу.

— Мы все боимся говорить из страха, что это поставит под угрозу наше место в очереди. Нет никакой коммуникации. Никто не понимает, как отбирают экипажи и даже кто их выбирает и кто имеет право вето, а нас интересует только это — назначения на полет. В отделе царит страх.

Я вспомнил, как астронавты недавно пытались предсказать полетные назначения по парковочным местам:

— Хэнк Хартсфилд принес новую карту парковочных мест. Некоторые астронавты набросились на нее, будто это Розеттский камень, который поможет угадать их места в очереди. Они думают, что те, кому отвели парковки поближе к тренажерам, полетят следующими. Но это же безумие. Это лишь показывает, как тщетно мы пытаемся понять процесс назначения на полет.

Я рассказал ему еще об одном деле, к которому имел отношение Хартсфилд:

— Хэнк работает заместителем Эбби, и он сказал мне, что Джордж возражает против проведения компьютерных линий связи в Отдел астронавтов. По мнению Хэнка, Эбби не хочет, чтобы мы имели канал связи, который он не сможет контролировать.

Я сообщил ему о важном инциденте, в котором один из астронавтов предположил: «Если когда-нибудь Эбби умрет насильственной смертью, будет сразу сотня подозреваемых, и все астронавты». Другой астронавт на это ответил: «Нет, никаких 100 подозреваемых не будет, потому что мы увидим, как 100 астронавтов перекрикивают друг друга, спеша взять на себя ответственность: "Я герой!.. Я сделал это!"» Действительно, вся сотня астронавтов находилась на грани бешенства.

Я объяснил, насколько явственным стало противостояние «мы и они» и как оно управляет нашими взаимоотношениями с Янгом и Эбби. Рассказал об астронавтах, которых считают соглядатаями этой пары: «Когда они вступают в разговор, каждый внимательно думает над тем, что сказать, опасаясь, что сказанное еще вернется и будет преследовать их. Как будто мы гуляем по тюремному двору и опасаемся, не подслушают ли осведомители, как мы обсуждаем план побега».

Я рассказал ему, как все мы надеялись, что катастрофа «Челленджера» станет катализатором смены руководства, но прошло уже девять месяцев, и не изменилось ничего, и с каждым новым днем становится все яснее, что ничего и не изменится. Я высказал мнение о том, что никто не управляет NASA: «Янг и Эбби ни перед кем не отвечают. Их ничем не проймешь».

Произнося эту обличительную речь, я не мог отделаться от мысли, что все это совершенно бесполезно. Что, спрашивается, может сделать Макгуайр? Он даже не является сотрудником NASA, он всего лишь консультант. Зря я трачу на это свои силы.

Наконец я остановился и поблагодарил его за то, что он меня выслушал:

— Я знаю, что вы ничего не можете с этим сделать, но вы помогли мне снять груз с души. Мне определенно помогло знание о том, что другие уже приходили к вам, чтобы рассказать о своем отчаянии.

Макгуайр не попытался разубедить меня в том, что у него нет власти, чтобы добиться каких-либо изменений в руководстве. Если бы он и попытался, то, уверен, это было бы ложью. Он посоветовал мне ждать и выживать. Возможно, перемены случатся вот-вот и светлое будущее уже не за горами и так далее. Этого я, конечно, и ожидал. Он был столь же бессилен, как и все мы. Он умел слушать, но у него не было лекарства от того, что мучило меня. Я хотел вновь полететь в космос, а мой босс дважды дал мне понять (если, конечно, он имел к этому какое-либо отношение), что этого не случится. Я давно уже измотал себя мыслями о том, имеет ли мнение Янга какой-либо вес.

Когда я поднялся, чтобы уйти, Макгуайр протянул мне некий документ, отпечатанный на десяти страницах через один интервал. «Почитайте это как-нибудь. Это поможет объяснить положение, в котором вы оказались».

Я хотел сказать: «Мне не нужно ничего читать, чтобы понять ситуацию, в которой я нахожусь. Это называется "по уши в дерьме"», но придержал язык. На титульном листе было написано: «Лидерство в отношении Отряда астронавтов. Теренс Макгуайр, д-р медицины, консультант-психиатр». Даты не было. Заголовок возбудил мое любопытство. Интересно, зачем Макгуайр пишет о лидерстве среди астронавтов? Я мог лишь предположить, что это — частное исследование, написанное по собственной инициативе. Лозунг университетских профессоров в те дни был «Публикуйся или умри». Я свернул документ в трубочку, еще раз поблагодарил Макгуайра за то, что он выслушал меня, и ушел.

Мне не хотелось быть застигнутым на рабочем месте за чтением чего бы то ни было с именем Макгуайра на обложке, так что я положил документ в портфель и унес домой. Вечером я вскрыл банку пива и начал читать. «В одном из наиболее практичных с рабочей точки зрения способе оценки личности популяция делится на шесть основных кластеров характеристик, которые определяют конкретные типы личности…» Я зевнул, почувствовав, что опять попал в школу и читаю «Моби Дика» (а я уверен, что эту книгу никто еще не дочитал до конца). Но когда я продвинулся немного дальше, то осознал, что Макгуайр действительно обладает обширными знаниями о том, что происходит в Отделе астронавтов.

«В последние восемь лет или около того уровень неудовлетворенности в отношении стиля управления существенно увеличился, насколько я могу об этом судить по добровольным комментариям, поступившим от астронавтов и их жен. Степень разлада намного выше, чем я встречал в военной карьере летного врача-психиатра, работающего почти исключительно в среде пилотов и их семей. Подобного мне не приходилось наблюдать ни в элитных пилотажных группах, ни в экипажах специальных проектов, которые я также долгое время консультировал… Хотя они [астронавты] очень осторожны в формулировках, в которых выражают свою неудовлетворенность, нет никаких сомнений в том, что нынешний стиль руководства представляет собой важную проблему для морального климата в сообществе астронавтов и для многих из них подавляет творческую инициативу и открытое обсуждение».

Текст излагался в духе научного мумбо-юмбо, и ни одного имени руководителя в нем не упоминалось. Вводный абзац подразумевал, что это не более чем научный текст. «Это рабочий документ о лидерстве в отношении группы астронавтов, а более конкретно — касательно влияния различных стилей руководства на моральный климат, творческие способности и продуктивность астронавтов». Но основное внимание в работе уделялось конкретному стилю лидерства в отношении астронавтов — автократического властолюбца. Не требовалось быть ученым-ракетчиком, чтобы увидеть сходство между этим стилем, описанным Макгуайром, и тем, как работал Эбби:

«Как хороший психолог школы Павлова, он знает, что не только поощрения и наказания подкрепляют поведение, но бывают времена, когда нерегулярная система незавершенных поощрений может вызвать даже более сильную приверженность желаемому поведению, нежели предсказуемая полноценная система поощрений. Этот второй подход также уменьшает предсказуемость и держит людей в напряжении…Никому из личного состава не позволено знать все части большого плана, который может иметь властолюбец… Непоследовательность, неопределенность, умолчание, увиливание… все они имеют место в его продуманной непредсказуемости».