Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла Маллейн Майк

Глава 35

Верхом на метеоре

«Пятьдесят секунд». Хут давал отсчет времени, оставшегося до выдачи тормозного импульса двигателям системы орбитального маневрирования (Orbital Maneuvering System, OMS). Я плавал позади Джерри Росса и наблюдал за отсчетом на экране дисплея. Когда время подошло к нулю, я покрепче ухватился за кресло Джерри. Ускорение в четверть g при работе OMS было несильным, но достаточным для того, чтобы прижать все незакрепленные предметы, включая меня, к задней стенке.

Астронавты очень доверяли двигателям OMS. Это была квинтэссенция простоты. В них не было никаких вращающихся турбонасосов, вызывающих у нас тревогу, и даже системы зажигания, отказ которой поставил бы наши жизни под угрозу. Горючее и окислитель подавались в камеру сгорания под давлением сжатого гелия, а их химический состав обеспечивал воспламенение в момент контакта. Никакой искры не требовалось. Застрять на орбите — удовольствие ниже среднего, так что наличие тормозного двигателя, в максимальной степени «защищенного от дурака», снимало одну из наших вечных тревог.

По отсчету «0» кабина содрогнулась от толчка двух двигателей. Маленькие крошки еды, не замеченные в процессе уборки, поплыли к задней стенке. Хут и Гай следили на своих дисплеях за давлением гелия, температурами и другими показателями работы двигателей. Все шло по плану.

Действие импульса и соответствующих перегрузок на наши тела закончилось. Мы вновь оказались в невесомости. Хут проверил остаток топлива, который говорил о величине ошибки маневра. Она была пренебрежимо мала. Какая бы судьба ни ожидала нас, она была неизбежна. Импульс схода с орбиты уменьшил нашу скорость на 200 миль в час — около 100 метров в секунду — и изменил орбиту так, чтобы ее перигей оказался в земной атмосфере. Теперь уже не было пути назад, в наше временное убежище на орбите.

Согласно инструкции, на этапе спуска я должен был находиться на средней палубе, зафиксированным в кресле, но там было нечего делать и не на что смотреть, так что я спросил у Хута разрешения задержаться на летной палубе и немного поснимать на видеокамеру начальный этап снижения. Я сказал, что вернусь на свое место до того, как начнутся сильные перегрузки.

В следующие 25 минут мы пересекли в падении Индийский океан, пронеслись над черным в ночи континентом Австралии и вошли в черное небо над гигантским Тихоокеанским бассейном. Двигаясь в направлении перигея, «Атлантис» вновь набрал скорость, потерянную в тормозном импульсе, и добавил еще. Шаттлы достигали максимальной скорости при возвращении, а не при выходе на орбиту{76}. Мы двигались гладко и бесшумно, как капля масла по стеклу. Машина шла на автопилоте, и активны были только хвостовые двигатели системы реактивного управления (RCS). Они удерживали нос «Атлантиса» под углом 40° к горизонту, подставляя его раненое брюхо приближающейся атмосфере{77}. Аэродинамические органы управления корабля — элевоны на крыльях и руль направления, он же воздушный тормоз, на хвосте — не смогут эффективно поддерживать пространственное положение до тех пор, пока мы не погрузимся намного глубже. Если хвостовые двигатели перестанут работать, мы медленно развернемся, начнем кувыркаться и погибнем. Однако угроза отказа двигателей RCS была далеко не первым пунктом в списке наших тревог. Эти двигатели по существу были маленькими копиями двигателей OMS и тоже использовали простейшую вытеснительную систему подачи и компоненты, воспламеняющиеся при встрече друг с другом{78}.

Хут считывал наше состояние на спуске: «25,1 Маха… высота 340 000 футов… управление штатное». Мы летели чуть быстрее, чем 25 скоростей звука, на высоте 104 километра. Маленький зеленый жучок на экране полз точно по средней кривой энергии. Мы шли курсом на авиабазу Эдвардс, до которой оставалось еще 8000 километров.

Атмосфера сгустилась достаточно, чтобы стать препятствием для нашего гиперзвукового движения. Сжатие ее перед брюхом «Атлантиса» нагрело воздух до ярко-белого свечения, которое было видно теперь из передних окон. Я подумал о том, что творится сейчас под нами. Я представил себе, как капли расплавленного алюминия уносятся назад, словно капли дождя с лобового стекла. У нас не было ни приборов, ни компьютерных форматов, которые показывали бы температуру обшивки «Атлантиса». Эти данные поступали только в Хьюстон. Интересно, сообщат ли они нам, если увидят, что она начала расти. Я надеялся, что нет. Такое сообщение, несомненно, заставило бы нас нервничать перед лицом смерти. Даже Хут вряд ли сможет ответить шуткой на подобную информацию из ЦУП. Я взглянул на наши дисплеи и приборы, не зная, какой из них может первым указать на проблему с теплозащитой. Все они были «зелеными». Хут позже сказал мне, что не отрывал надолго взгляд от указателей положения элевонов: заметное различие между левым и правым было бы первым намеком на то, что правое крыло плавится.

Все приборы показывали норму, и я с радостью подумал, что, быть может, наши тревоги напрасны. Может быть, мы зря подняли панику. Может быть, повреждение и в самом деле невелико, как объявил нам ЦУП. Я все еще не мог в это поверить, но молился о том, чтобы это оказалось правдой. Мне бы не было трудно принести руководителю полета, капкому и всем остальным извинения за то, что я поставил под сомнение их суждения.

— 310 000 футов… все еще около 25 Махов… начинает появляться перегрузка.

Хуту не было нужды предупреждать о перегрузках. Аварийно-спасательный скафандр добавил почти 30 килограммов к весу моего тела. Мускулы, приспособившиеся к нулевой тяжести, уже чувствовали, как трудно нести этот вес даже при малой величине ускорения.

Я посмотрел в верхние окна. Как и в полете 41-D, змея плазмы посверкивала над нами и ускользала в черноту. Время от времени она пульсировала яркими вспышками, которые освещали кабину, подобно фотовспышкам. Жаль, что я не уделил больше внимания этой игре света во время полета на «Дискавери». Не была ли эта плазменная лента ярче? А те вспышки чаще? Не испаряющаяся ли шкура «Атлантиса» усугубляет картину? Хут и Гай не сообщали о каких-либо проблемах, радио молчало. Если жар и растворял донную часть «Атлантиса», повреждения еще не достигли ни одного датчика.

На высоте 73 километра и при скорости 24,9 Маха система управления дала «Атлантису» команду развернуться в 75-градусный правый крен. У него было многовато энергии, и автопилот уводил корабль с курса, чтобы увеличить длину пути до места приземления. Это лишнее расстояние дало бы нам больше времени на снижение. Мы доверяли автопилоту, который должен был вывести нас к посадочной полосе базы Эдвардс в правильное время. Пилот шаттла не мог смотреть в окна на лишенный каких-либо деталей океанский ландшафт с высоты 73 километра и, находясь еще в 4800 километрах от полосы, при этом вручную корректировать энергетическое состояние орбитальной ступени. Нам пришлось довериться мудрости акселерометров в инерциальных измерительных устройствах «Атлантиса», чтобы решить эту задачу.

Яркость плазменной воронки увеличилась. Я подумал, много ли землян наблюдает этот небесный спектакль. Хвост перегретого воздуха будет светиться еще много минут после того, как мы пролетим. Мы прорисовывали ярко-белую дугу от горизонта до горизонта, которая способна лишить дара речи любого наблюдателя, будь он шаман на покрытом джунглями острове или капитан супертанкера.

Горизонт показался в окнах Гая. Приближающийся восход окрасил земной лимб в цвет индиго.

— 22 Маха; 220 000 футов; половина g.

Я понял, что не могу дольше оставаться наверху. Мышцы моих ног дрожали. Пора было возвращаться вниз по лестнице на свое место. Однако, прежде чем покинуть летную палубу, я вытянул шею, чтобы увидеть Землю. Солнце уже поднялось и раскрасило рваный слой облаков в цвет розового фламинго. И вот в этот момент, когда я думал, что видел уже все захватывающие дух сцены в космосе, моим глазам открылось новое зрелище. Мы все еще делали несколько километров в секунду, но на высоте всего в 65 километров над облаками, а потому казалось, что мы не замедляемся, а ускоряемся. Облака неслись под нами с такой скоростью, словно это фантастический фильм. Зрелище завораживало, и я не мог оторваться до тех пор, пока ослабленные невесомостью ноги не подкосились и я не рухнул на пол. Время, когда мне нужно было вернуться в кресло, давно прошло. Я подтянул себя к левому краю люка между двумя палубами и взглянул вниз. Черт, я слишком долго дожидался наверху. Испытывая такую нагрузку, я уже не имел шансов преодолеть два метра лестницы и при этом не упасть и не нанести себе серьезных повреждений. Я застрял на летной палубе, и моим креслом стал ее стальной пол — ситуация, о которой я, впрочем, не жалел.

Мне была ненавистна сама мысль о том, чтобы сидеть внизу. Там мне пришлось бы пялиться в стену из ящиков. Там не было ни окон, ни приборов. Я не мог себе представить ничего более ужасного, чем, находясь в этом отсеке, услышать звуки смертельной агонии разрушающегося шаттла, когда одновременно гаснет свет и умолкает интерком — как это произошло с Роном Макнейром, Грегом Джарвисом и Кристой Маколифф на «Челленджере». Если бы моя машина решила развалиться, я бы предпочел находиться наверху, где я, по крайней мере, смогу умереть, глядя в окно. Нет никакого смысла идти к боковому люку и испытывать новую систему аварийного покидания. Если я выпрыгну наружу, то, учитывая аэродинамический нагрев, мое тело испарится быстрее, чем москит, попавший в огненную ловушку.

Я мог слышать рокот вибраций, пронизывающих конструкцию «Атлантиса». И опять я подумал, что надо было уделить этому больше внимания в полете 41-D. Была ли эта вибрация нормальным аэродинамическим шумом?

Мы прошли за последние 50 минут 18 000 километров в планирующем полете, но большая часть торможения еще была впереди. Диалог Хута с самим собой становился все быстрее:

— 20 Махов; 210 000 футов; до цели 2200 километров… 18 Махов; 200 000 футов… одно g… 185 000 футов; 15,5 Махов… 1,4 g.

Мы преодолели самую трудную часть траектории возвращения, и «Атлантис» летел вполне нормально. Без сучка и задоринки он закончил свое превращение из космического корабля в воздушное судно. Я все больше сомневался в нашей оценке повреждений — и все же был счастлив, что жив и способен на сомнения.

Теперь уже был слышен значительный аэродинамический шум в сочетании с тяжелой вибрацией.

— Пошел воздушный тормоз.

До посадки оставалось десять минут.

На пяти Махах Гай щелкнул тумблерами, которые ввели в поток воздушные датчики с двух сторон от носа корабля. Поступающая от них информация о воздушной скорости должна была помочь точнее управлять «Атлантисом».

— 3,7 Маха… 100 000 футов… Вижу дно озера.

Компьютеры «Атлантиса» сделали свое дело. Пройдя в планирующем полете половину окружности Земли, мы оказались в пределах досягаемости от посадочной полосы.

Аэродинамический шум перерос в грохот товарного поезда.

— Один Мах… 49 000 футов.

Скорость «Атлантиса» упала ниже звуковой, и наши ударные волны побежали впереди нас, подхлестывая корабль и сопровождаясь гудящей вибрацией. Вполне вероятно, звуковой удар огласил пустыню и донес до наших жен весть о нашем прибытии.

Мы наконец-то достигли зоны возможного применения нашей неуклюжей системы аварийного покидания. Теперь мы шли на дозвуковой скорости и на высоте ниже 50 000 футов при стабильной перегрузке 1 g. Если бы сейчас потребовалось аварийное покидание, я пробрался бы вниз, потянул ручку аварийной разгерметизации кабины, а затем и ручку отстрела крышки бокового люка. Потом я бы выдвинул закрепленный на потолке шест для скольжения, пристегнулся привязной системой к кольцу и выскользнул наружу. Разумеется, предполагалось, что либо Хут, либо автопилот смогут удерживать «Атлантис» в ровном управляемом снижении. Если корабль начнет кувыркаться, перегрузки пришпилят нас к стенам кабины, как жуков в энтомологической коллекции, и после этого будет уже все равно, находишься ли ты на летной палубе или на средней.

Хут забрал управление у автопилота и ввел «Атлантис» в левый поворот для захода на посадку. Гай с видом аукциониста объявлял скорость и высоту:

— 295 узлов, 800 футов… 290… 500 футов… 400 футов… 290… выпускаю шасси. — Я услышал и почувствовал, как опускается носовая стойка шасси. — Шасси выпущено… 50 футов, 250 узлов… 40… 240… 30 футов… 20 футов… 10… 5… касание на 205 узлах[165].

Мы благополучно вернулись домой. Наша теплозащита выстояла. Теперь я хотел посмотреть на нее и увидеть, в чем мы были неправы

После стандартного посещения кабины летным врачом мы переоделись в синие комбинезоны и спустились вниз по трапу из бокового люка. Нас встречал администратор NASA Джеймс Флетчер. Мы обменялись рукопожатиями и развернулись, чтобы осмотреть «Атлантис». Небольшая группа инженеров уже собралась под правой передней стороной фюзеляжа. Они с недоверием качали головами. Повреждения оказались гораздо сильнее, чем кто-либо из нас мог вообразить. В конечном итоге техники насчитали семь сотен ободранных плиток, протянувшихся на половину длины «Атлантиса». Они намного превосходили любые повреждения теплозащиты, зафиксированные прежде. Некоторые из наиболее пострадавших плиток проплавились до большей глубины, чем в результате первоначального кинетического повреждения. Область вокруг утерянной плитки покалечило особенно сильно, и алюминий здесь имел явные следы воздействия высокой температуры. Однако «эффекта молнии» не произошло, как инженеры и обещали. Если бы кто-нибудь из них присутствовал здесь, у корабля, я бы обнял и расцеловал его.

Нам здорово досталось, но мы уцелели и могли обсуждать случившееся! Повреждение оказалось в том единственном месте, где оно могло существовать и не привести к гибели. Оно начиналось в нескольких метрах позади углеродного композитного носового кока и заканчивалось за пару метров до углеродных панелей передней кромки крыла. Если бы удар пришелся на любую из этих областей, защищенных углеродным композитом, мы бы предвосхитили судьбу экипажа «Колумбии», сгоревшего при приземлении 15 годами позже, с той лишь разницей, что нашей могилой стал бы Тихий океан.

Нам повезло даже с местоположением плитки, которая была утрачена. По счастливой случайности она закрывала участок, где была смонтирована антенна, и под ней алюминиевая конструкция была толще, чем в других местах. Если бы отлетела другая плитка, обшивку могло прожечь насквозь и яростная тысячеградусная плазма ворвалась бы во внутренности «Атлантиса». Господь определенно позаботился о нас. Когда Хут закончил осмотр корабля, я услышал, как он проворчал: «Мне очень интересно, что на все это скажет теперь ЦУП?»

Через несколько дней мы услышали и их рассказ. Качество телевизионных кадров, которые получили в ЦУП от нас, было очень низким. Инженеры были уверены, что повреждения носят локальный характер и невелики. Мне хотелось сказать: «А надо было нас слушать», но они это и так знали. Не было никакого резона тыкать их носом в допущенную ошибку. В конце концов это не имело никакого значения. Даже если бы в ЦУП признали, что повреждения неминуемо приведут к разрушению корабля и нашей гибели, что можно было бы сделать? Да ничего. Билет домой всегда включал полет через доменную печь плотных слоев атмосферы. Мы не могли волшебным образом обойти этот участок — ни сверху, ни снизу, ни сбоку. Мы не смогли бы отремонтировать повреждения. Не было космической станции, на которой можно было бы укрыться. Нашей единственной надеждой мог стать второй шаттл, пришедший к нам на помощь, но у нас не хватило бы кислорода, чтобы дождаться его. Все, что мы могли сделать, — это отстрелить манипулятор и слить за борт всю воду и все излишнее топливо, чтобы свести к минимуму вес корабля и снизить тепловые нагрузки, но и эти усилия были бы напрасны. Избавление от лишнего веса сделало бы возвращение лишь чуть-чуть холоднее. Как и шпаргалки по аварийному приводнению, рекомендации ЦУП в этом случае относились бы к категории «чтобы было что почитать перед смертью».

ЦУП нашел объяснение разрушению носового обтекателя SRB. Они изменили производственный процесс, намереваясь защитить ускорители от аэродинамического нагрева во время запуска. На послеполетном отчете о происшествии на планерке в понедельник другие с подозрением спрашивали, сколько еще раз эти операторы логарифмической линейки нарушили первое правило инженерного ремесла: «Лучшее — враг хорошего». Всем нам хотелось залезть на крышу и орать во весь голос: «Если работает, не трогай!»

Во время того же послеполетного отчета Хут напомнил постдокам о нездоровом юморе военных летчиков. Во время нашего полета произошло ужасное землетрясение в Армении, приведшее к гибели 25 000 человек. В теленовостях все еще показывали кадры рабочих в масках, извлекающих трупы из-под развалин. «Я знаю, что большинству из вас очень любопытно узнать насчет нашего секретного полезного груза. — Хут сделал паузу, пока в аудитории не воцарилась заинтересованная тишина. — Хотя я не могу пока вдаваться в детали конструкции, могу сказать, что Армения была нашей первой целью». Военные астронавты засмеялись. Немногочисленные постдоки скорчили брезгливые гримасы, а Хут добил их, добавив: «И наше оружие могло только глушить!» Этот комментарий вновь вызвал смех и несколько укоризненных женских взглядов: «И когда вы только повзрослеете, парни?»

Глава 36

Кристи и Аннетт

Через несколько дней после приземления Рей Седдон наградила наш «свинский экипаж» другим прозвищем. Мы стали «экипажем Гриссома». Название обыгрывало эпизод известного фильма «Парни что надо!». После того как Алан Шепард вернулся из своего полета с титулом «первого американца в космосе», его с женой приняли в Белом доме Джон и Джеки Кеннеди. Фильм описывает, как Гас Гриссом и его жена ожидали аналогичных почестей, когда он вернулся из космоса, совершив второй американский суборбитальный полет, но этого не случилось. Вторые лица в Белом доме не ночуют. Так что ярлык «экипаж Гриссома», приклеенный Рей к команде STS-27, намекал на то, что мы не нашли в своих почтовых ящиках приглашений в Белый дом, в то время как экипаж STS-26 был принят президентом и Нэнси Рейган. В превосходной пародии на эпизод, где миссис Гриссом сетует на «дискриминацию», Рей, утрируя свой и без того сильный теннессийский акцент, произносила: «Ты хочешь сказать, что я не встречусь с Нэнси и Рональдом?!»

Хотя казалось, что мы останемся невидимками в гражданской жизни, в качестве «призраков» мы все-таки совершили послеполетный тур по стране. Мы посетили секретный Центр управления полетом нашего полезного груза. Мы продемонстрировали фильм об отделении спутника и поблагодарили всех, кто внес вклад в выполнение этой миссии. Все было честь по чести, пока Хут не преподнес командиру войсковой части фото, подписанное всем «свинским экипажем». На фото был изображен наш полезный груз в свободном полете с надписью Шепа: «Утритесь, собаки-коммуняки!» Группа военных столпилась вокруг, чтобы разглядеть снимок. Они не могли дождаться, пока картинку повесят на стену. Шеп дал им почувствовать себя воинами — каковыми они и были.

Во время нашего визита в Вашингтон мы были приглашены в Пентагон рассказать членам Объединенного комитета начальников штабов о нашей миссии. При входе в кабинет мое сердце билось столь же часто, как в момент посадки в кабину шаттла. В зале сияло достойное созвездие, включая пять четырехзвездных генералов и адмиралов. Но, когда мимо прошла миловидная женщина-лейтенант, Хут тихо издал свое характерное «хрюканье» мне в ухо. «Господи, — подумал я, — он что, так никогда и не успокоится?» Председатель Объединенного комитета начальников штабов адмирал Уильям Кроуи сидел не более чем в пяти метрах от нас, а Хут похрюкивал при виде его адъютанта! В зависимости от точки зрения это можно было рассматривать как падение, но и как новые высоты полета «свинского экипажа». Я незаметно ткнул его локтем в бок. Если я сейчас заржу от его выходок, должность мойщика унитазов на базе Туле может вновь встать на повестку дня.

В духе своего стиля лидерства Хут попросил каждого из членов экипажа произнести несколько слов о задачах полета. Я знал многих эгоцентричных командиров, которые паслись на сцене сами, но Хут был не таков. После того как мы произнесли свои речи и уселись на место, адмирал Кроуи попросил всех встать и сказал: «Я думаю, что весь экипаж заслужил аплодисменты за выдающуюся работу».

Пять флаг-офицеров сердечно его поддержали. Я просто онемел. Комитет начальников штабов Вооруженных сил США во главе со своим председателем — в общей сложности 20 звезд на погонах — стоя аплодировал Майку Маллейну. Я был бы, пожалуй, меньше потрясен, если бы Хут встал и объявил, что они с Шепом — геи-любовники.

Но необычное в этот день лишь начиналось. Нас повезли в секретное место для церемонии награждения. Следуя за сопровождающими через многочисленные КПП и посты охраны, я прошептал Хуту: «Может, мы встретим тут Пусси Галор?[166]» Он хрюкнул в ответ.

Наконец мы прибыли в бункер, где нас приветствовал высокий правительственный чин. Он поблагодарил нас за работу и приколол каждому на грудь медаль «За достижения в национальной разведке». Про себя я посмеялся над этим титулом[167]. Это походило на награду безмозглому пугалу из «Волшебника страны Оз». Но все же меня переполняла гордость, превосходящая даже то, что я пережил в кабинете адмирала Кроуи. Я чувствовал, что имею прямое отношение к обороне Америки, чего не испытывал в такой мере ни во Вьетнаме, ни во время моей командировки в силы NATO в Европе. В полете STS-27, управляя дистанционным манипулятором, я был настоящим первопроходцем.

Выписка из приказа по случаю награждения звучала так:

…в знак признания отличного выполнения служебного долга, имеющего высокое значение для Соединенных Штатов, в качестве специалиста полета на космическом шаттле «Атлантис» со 2 по 5 декабря 1988 года. В указанное время полковник Маллейн успешно осуществил развертывание в космосе критически важного спутника США. Полковник Маллейн мастерски управлял дистанционным манипулятором, чтобы поднять спутник со стартовой платформы и подготовить его для развертывания подсистем. Отвод манипулятора был выполнен настолько безупречно, что космический аппарат остался в надлежащем и стабильном состоянии. Это позволило программе активации продолжаться быстрым темпом. Мастерское управление манипулятором полковником Маллейном, равно как и его инициатива и верность долгу, привели к благополучному извлечению и развертыванию критически важной новой спутниковой системы, жизненно необходимой для национальной обороны и для контроля выполнения договоров. Отличная работа полковника Маллейна делает честь и ему лично, и ВВС США, и разведывательному сообществу.

Когда встреча закончилась, я уже воображал, как расскажу Донне о награде. Она была в равной мере ее, как и моей. Она заслужила ее на крыше LCC. Но мои ожидания закончились у двери бункера. Нас попросили вернуть наши медали: «Извините, но это секретная награда. Вы не можете носить ее публично или рассказывать о ней. Она не будет зафиксирована в вашем личном деле. Но если вы будете еще в нашем городе и захотите заехать и поносить ее в нашем бункере, будьте нашими гостями». Поразительно, думал я. Мы получили медаль, которую можно носить только в бункере. Джеймс Бонд, по крайней мере, мог рассказывать д-ру Гудхед (хрюк!) о своих опасных приключениях, мы же не можем никому рассказывать о наших, даже женам. (Медаль была рассекречена спустя несколько лет после полета{79}.)

Звонка из Белого дома мы не дождались, но один подарок «свинский экипаж» все-таки получил — пиар-командировку в гражданский мир. Дэн Бранденстайн решил, что экипаж STS-26 провел слишком много времени в лучах славы по случаю «возвращения к полетам», и решил не посылать их на Суперкубок. Нашей команде надлежало отправиться в Майами и представлять NASA в перерыве XXIII финала.

В сопровождении жен мы прилетели в Майами за день до игры. Этим вечером мы были гостями председателя Национальной футбольной лиги NFL Пита Розелла на вечеринке… собравшей 3000 его ближайших друзей. Мероприятие происходило в зале для съездов. На балконе при входе гнездился выводок арфисток, одетых в стиле девушек-ковбоев в салуне. Хореограф этого действа явно сидел на LSD. Впрочем, позднее я заметил, что и дамы лишь имитировали игру: когда они решили сделать перерыв, арфы продолжали звучать. Их музыка была не единственной фальшивкой. По залу курсировали целые эскадрильи клонов Памелы Андерсон с накачанными силиконом грудями размером с цеппелин. Похоже, все эскорт-агентства штата направили сюда личный состав и запросили еще поддержку из Вегаса.

Горы еды, реки спиртного и живые оркестры в каждом углу занимали внимание присутствующих. Мы с Донной наполнили подносы и стали искать место, чтобы присесть. Я допустил большую ошибку, обнаружив два места за столом с толстой, увешанной драгоценностями трепливой бабой, которая сочла наше появление за повод повспоминать, как она богата и как много путешествовала. На моем бейдже не было сказано, что я астронавт, и она, посмотрев на мой скромный костюм и на типичное для среднего класса платье Донны, решила, что мы какие-то мелкие фанаты NFL, которыми она может повелевать. Ее муж поднял глаза от тарелки и бросил на меня пустой взгляд. Он не сказал ни слова, просто ел и все время ухмылялся, как бы говоря: «Хорошо, что вы заняли ее и я могу не вникать в эти бредни». Наконец мне надоел этот непрерывный отчет о путешествиях, и я прервал его словами: «Я астронавт и поэтому тоже немного повидал мир». После этого мы с Донной встали и ушли, оставив ее — наверняка в первый раз в жизни — не способной произнести ни слова.

Следующий день, 22 января 1989 года, застал нас в VIP-ложе стадиона имени Джо Робби, где мы собирались смотреть игру Сан-Франциско против Цинциннати. Но кое-что нас отвлекало: Билли Джоэл, приехавший, чтобы спеть национальный гимн, привез с собой жену Кристи Бринкли, и их разместили в соседней ложе. Между нами была только стеклянная перегородка. Такая рассадка создала величайшую дилемму в истории мужской половины человечества. Передо мной разворачивалось главное спортивное событие года, где Джо Монтана и Бумер Эсайасон подавали знаки своим командам, а 75 000 болельщиков орали во весь голос. Даже экипажуSTS-26 такое было не под силу. Но в нескольких метрах справа от нас сидела Кристи Бринкли, одна из самых красивых женщин на планете. Что же было делать нам, мужикам?

Мы делали то, что делал бы любой на нашем месте. Мы смотрели и туда, и туда. Когда мяч выходил из игры, мы глазели на Кристи, подобно бездомным собакам, надеющимся найти хозяина. Затем наши головы разворачивались, чтобы увидеть следующий розыгрыш. Наши головы вертелись то в одну сторону, то в другую сторону, будто мы смотрели не футбол, а теннисный матч, и этот ритм лишь иногда прерывался на более длительное время, чтобы взять пива. Могло ли быть лучше? Как оказалось, могло. Выяснилось, что Кристи — фанат космической программы, и она пришла к нам в ложу познакомиться. Мы все встали, оказывая ей королевские почести, коих она, безусловно, заслуживала. Она была по-королевски, обалденно красива. Хут, Шеп и я издали, наверно, больше хрюков, чем целая свиноферма.

— Ребята, это вы астронавты?

Все мы были одеты в синие летные костюмы с нашивками NASA и прочими эмблемами с шаттлами на них. На них были «крылья» — золотые морские и серебряные авиационные, нашивки «25 Махов» и американские флаги. Нас можно было принять либо за астронавтов, либо за персонажей Диснейленда в Эпкоте. Ее вопрос явно выдавал в ней блондинку.

Чуть слышно я прошептал Хуту: «Для нее я готов быть кем угодно». Не сомневаюсь, что у Хута роились столь же непристойные мысли, но он сыграл джентльмена и ответил: «Да».

— А вы были на Луне?

Я яростно прошептал Хуту: «Скажи ей да!» Но он, черт бы его побрал, ответил правду. Может, если б мы соврали, она взяла бы нас к себе домой.

Она начала ходить перед нами, улыбаясь и задавая вопросы. Я ждал, что в какой-то момент она спросит: «Так разве вы не знаменитый экипаж STS-26? Как жаль…» Но она не спросила. Похоже, ее устраивало общение со вторыми.

К моему изумлению, я заметил, что все остальные члены экипажа пожимают ей руку! Даже Хут. Наверно, его хватил столбняк, когда она вошла в нашу ложу, иначе его сдержанность объяснить было трудно. «Кучка слабаков, — подумал я. — Вы можете пожимать руку Билли Джоэлу. Вы можете пожимать руку председателю Розеллу. Но пожимать руку Кристи Бринкли?!»

Когда она дошла до меня, я заключил ее в объятия. Ее рука обхватила мою спину — она обняла меня в ответ! И после этого она даже не указала телохранителю, чтобы он встал между нами, и не пришло потом по почте предписание об ограничении свободы… Пусть у меня была медаль, о которой я не имел права говорить, но я точно знал, что расскажу всем и каждому мужчине в Отделе астронавтов, каково это — обнимать Кристи Бринкли. А остальные пусть рассказывают, что ощущали, пожимая ей руку.

Она осталась и продолжала задавать вопросы, в то время как игра продолжалась за нашими спинами. Время от времени мы слышали, как болельщики вскрикивают по случаю особенно зрелищной игры, но в компании Кристи — какая нам была к черту разница? Наконец, взмахнув рукой и пообещав «встретиться в перерыве», она покинула ложу. Донна улыбнулась мне: «Как я понимаю, ты попросишь меня никогда больше не стирать этот комбинезон?» Я засмеялся и поцеловал ее. У Билли Джоэла была женщина-мечта, но и у меня тоже.

Через некоторое время, когда я разминал ноги в коридоре позади ложи, туда вышел покурить Билли Джоэл, и мы заговорили. Меня поразило, насколько он казался нервным при встрече один на один. Он ни разу не посмотрел мне в глаза — как будто я разговаривал с Джоном Янгом или Джорджем Эбби. Я спрашивал его о том, как он пишет музыку, а он меня — о полетах в космос. Я уверен, что именно этот разговор вдохновил его на песню «Не мы раздули пожар» (We Didn't Startthe Fire), но ему пришлось уступить и вставить в стихи имя Салли Райд вместо Майка Маллейна. Конечно, мне следовало написать текст самому. Я не задал ему вопрос, который прямо-таки жаждал задать: «А каково это — спать с Кристи Бринкли?» Подозреваю, что его об этом уже спрашивали.

Когда игра подходила к перерыву, нас проводили вниз к выходу на поле и оставили ждать сигнала. Слоняясь там без дела, мы встретили Аннетт Фуничелло и Фрэнки Авалона, которым предстояло выступить в своем представлении, посвященном пляжным фильмам 1950-х о флоридских тинейджерах, в которых они снимались. Я залюбовался Аннетт. В свои 46, будучи матерью нескольких детей, она была в форме, которой позавидовали бы женщины на 20 лет моложе. Позже, когда она танцевала на сцене те самые пляжные танцы, которые сделали ее знаменитой, она двигалась так, будто вновь стала школьницей. Я был впечатлен.

Кристи Бринкли сдержала свое обещание и подошла к нам, на этот раз для того, чтобы сфотографироваться. Если бы она знала, какие мы дегенераты — Хут, Шеп и я, — она бы, наверно, угостила нас газом из баллончика. Все трое молились, чтобы у нее впервые в истории шоу в перерывах Суперкубка случился конфуз с одеждой, но, увы, этого не произошло. Я принял меры, чтобы на групповом снимке встать рядом с ней. Она положила руку мне на пояс, причем ее ладонь случайно съехала мне на задницу. Уверен: именно мое крепкое тело и красота Мела Гибсона расстроили ее брак с Билли, но папарацци почему-то не узнали об этих деталях.

Нам наконец-то дали сигнал встать на платформу, которую вывозили на поле. Комментатор сделал короткий обзор истории космической программы в то время, как различные космические сцены появлялись на табло Diamond Vision. Наше участие в программе сводилось к тому, что нас представляли публике в качестве экипажа шаттла, только что побывавшего в космосе. Мы помахали аудитории и тем самым выполнили свою задачу. Но после этого, к моему изумлению, ближайшие к нам болельщики стали тянуться через ограждение и передавать нам листы бумаги для автографов и визитки, чтобы мы им отправили фотографии. Другие пожимали нам руки, делали одобрительные жесты и даже кричали «Вперед, NASA!» Они не были фанатами космоса, которые обычно просят автографы. И это не были сплошь «белые воротнички» — нам аплодировал и приветственно кричал пролетариат. Меня порадовал такой энтузиазм простых людей. По-видимому, «Челленджер» не уменьшил общественную поддержку космической программы, чего многие из нас опасались.

В тот вечер NFL организовала еще один ужин со свободной рассадкой для множества гостей. Ожегшись однажды, я решил очень внимательно подойти к поиску компании. Мне повезло: я заметил, что Аннетт Фуничелло и ее муж сидят вдвоем за пустым столом, и направился к ним. Я представил Донну, мы сели и очень приятно провели время за ужином. Аннетт была восхитительна. Я расспрашивал ее о временах, когда она выступала в роли Микки-Мауса, о том, как компания Disney запретила ей сниматься в раздельном купальнике, и о том, как она получала по почте тысячи обручальных колец от «влюбленных до беспамятства» тинейджеров. Я хотел сказать ей, что никто из этих мальчишек не был поражен любовью. Их поражала топография ее свитера. Но я знал, что если выскажу такое вслух, то удар на поражение получу от Донны.

Позднее, когда мы с Донной возвращались в отель, она спросила, которая из двух сегодняшних знаменитостей, Кристи Бринкли или Аннетт Фуничелло, больше очаровала меня. Без малейших колебаний я ответил: «Аннетт».

Донна удивилась: «Я была уверена, что ты ответишь — Кристи Бринкли. Она ведь намного моложе и так красива».

«Да, так и есть. Но сегодня за ужином я вспоминал, как подростком смотрел на Аннетт в телепередаче «Клуб Микки-Мауса», где на ней майка с ее именем на груди, и воображал, что у нее под буквами A и E. И вот спустя 30 лет я сижу напротив нее и думаю о том же самом».

Донна засмеялась и произнесла привычную фразу: «Повзрослеешь ли ты когда-нибудь?»

Глава 37

Вдовы

После возвращения из Майами я впал в обычную послеполетную депрессию, которую испытывает любой астронавт. Как сказал однажды Боб Овермайер, «быть астронавтом — все равно что кататься на самых больших в мире американских горках: сегодня ты на орбите и разговариваешь с резидентами, а завтра у тебя нет даже личного парковочного места». Я уже готовился потерять право на парковку и был уверен, что пройдет еще несколько лет, прежде чем у меня появится шанс на новый полет. Я был в конце длинной очереди. В нашем отделе была целая сотня астронавтов. В ожидании полета мне оставалось выполнять какие-нибудь вспомогательные функции — работать капкомом в ЦУП, оценивать программное обеспечение в лаборатории SAIL, заниматься разработками в области полезных грузов и т. д. Конечно, я признавал важность этой работы, но в сравнении с тем волнующим миром, в котором живут назначенные на полет экипажи, она была скучна. Я уже дважды чувствовал себя обитателем того мира и знал, что почем. Я не хотел пилотировать офисный стол. Слово «отставка» часто приходило мне на ум. Я знал, что Донна одобрит решение уехать из Хьюстона: каждый подъем на крышу Центра управления запусками убивал ее. Но, будучи хорошей женой-католичкой, она никогда бы не поставила свои чувства на первое место. Это решение должен был принять я. Другие астронавты из числа TFNG его уже приняли. Джим ван Хофтен, Пинки Нельсон, Салли Райд, Дейл Гарднер и Рик Хаук объявили о намерении покинуть NASA или уже сделали это. В отличие от некоторых из них, я не имел предложений высокооплачиваемой работы «на гражданке», требующих безотлагательного решения. Я не занимался поиском работы и не имел планов на дальнейшую жизнь, когда бы мне ни предстояло ее начать, с одним исключением: я знал, что начну ее в Альбукерке. Отец Донны умер и оставил ей дом, в котором она выросла. Этот дом и Скалистые горы были магнитами, которые тянули нас назад.

Хотя у меня не было на примете работы, которая бы заставила принять решение об отставке, некоторые факторы указывали мне направление «на выход». По-прежнему проблемой оставалось руководство NASA. После ухода Эбби на должность директора операций летных экипажей был назначен Дон Падди, и в Отделе астронавтов объявление об этом было встречено изумленным молчанием. Падди начинал свою карьеру в NASA с должности сменного руководителя полета — в данном случае «Аполлона-16». Он также работал сменным руководителем полета во время всех трех экспедиций на «Скайлэб» и в полете «Союз» — «Аполлон», а во время STS-1 — руководителем посадочной смены. Дон был исключительно талантливым инженером и менеджером. Однако он не был летчиком! Мы могли любить или не любить Эбби, но, безусловно, уважали его за многие сотни часов за штурвалом самолета. Он на собственной шкуре испытал все сложности полетов на машинах с высокими характеристиками. Мы опасались, что из-за отсутствия летного опыта Падди не сумеет понять озабоченность астронавтов проблемами ориентации носового колеса шаттла, тормозов, ограждения полосы, тормозных парашютов, системы автоматического приземления и многих других проблем, связанных с эксплуатацией космического аппарата. Если вообще существует какая-нибудь должность, которую должен занимать именно астронавт, то это должность директора операций летных экипажей. Назначение Падди заставило нас подозревать, что высшее руководство агентства по-прежнему не хотело иметь дело с астронавтами напрямую. Дик Кови рассказал нам историю, подкрепившую эти подозрения. Он присутствовал на совещании, на котором директор Аарон Коэн опросил руководящий состав Центра Джонсона, должен ли эту позицию занимать астронавт, и получил единогласное «да». И то, что, несмотря на это, назначен был не астронавт, доказывало: головной офис NASA в Вашингтоне принял решение через голову Коэна. Недовольство этим назначением было настолько явным, что через неделю Аарон Коэн пошел на беспрецедентный шаг — он явился в Отдел астронавтов, чтобы сказать, что решение принял лично он без всякого вмешательства Вашингтона. Никто ему, однако, не поверил. Коэн продолжил похвалой в адрес Падди как прекрасного менеджера, с чем никто и не собирался спорить. Падди обладал исключительными достоинствами, но не он был лучшим кандидатом на эту должность. Ее должен был занимать астронавт.

Я устал от этого противостояния между «нами» и «ими». «Неужели мы не можем договориться?» Неудовольствие было постоянной темой разговоров у кофейного автомата и по внутренней связи на T-38. Когда на доске объявлений появилась газетная статья об ожидаемом уходе администратора NASA Джеймса Флетчера в конце второго срока президентства Рейгана, кто-то из астронавтов написал рядом: «Опоздали на два года»{80}.

Хотя назначение Падди и стало разочарованием для астронавтов, он провел одну критически важную реформу — усилил позицию руководителя Отдела астронавтов. Уже в начале правления Падди Дэн Бранденстайн сообщил нам в недвусмысленных выражениях, что отныне все назначения на полет будет производить он, после чего они подлежат утверждению (или отклонению) Падди, директором Центра Джонсона, Диком Трули и администратором NASA. Потрясающе! Представитель руководства астронавтов контактирует с отрядом астронавтов! Я был убежден, что Луна вошла в седьмой дом, Юпитер вступил в соединение с Марсом, а на деревьях на территории JSC расселась стая крылатых свиней. Если бы при этом присутствовали Эбби и Янг, их бы, наверно, постиг удар. Прошло, блин, 11 лет, прежде чем мы услышали эту жизненно необходимую для нашей карьеры информацию, которую Джон и Джордж должны были дать нам в самый первый день.

Несмотря на плюсы Дэна в качестве лидера, у нас были некоторые тревоги. Я мог инвестировать еще два года жизни в работу, необходимую для назначения в третий полет, а потом обнаружить, что из-под меня выдернули коврик: мой полет отменен из-за изменений в графике, или еще одна катастрофа прервала выполнение программы, или у меня возникли проблемы со здоровьем. На последнем обследовании кардиолог увидел аномальную метку на электрокардиограмме. «В этом нет проблемы, Майк, и мне не нужно ходатайствовать, чтобы тебя допустили в порядке исключения». Но что, если из этого пустяка вырастет нечто серьезное, и я окажусь прикованным к Земле?

Я размышлял о том, какой полет может мне достаться. Я страстно желал выхода в открытый космос, но об этом мечтает каждый эмэс. Вместо полета с выходом я могу оказаться на борту «Спейслэба» и заниматься умерщвлением мышей и удалением дерьма из клетки с обезьянами. Мысль о том, чтобы ждать еще пару лет лишь для того, чтобы закончить свою карьеру уборщиком в космическом зоопарке, казалась не особенно привлекательной.

А помимо этого была цена, которую за мою карьеру платила Донна. Хотя она и не собиралась использовать этот довод против меня, я был не таким плохим мужем, чтобы не задумываться об этом. И я еще не все знал об этом бремени. Как-то на вечеринке я услышал от жены другого астронавта нашего набора слова об одиночестве вдов «Челленджера»: «Немного найдется мужчин, которым захочется носить тапочки мертвого астронавта». Эти слова подействовали на меня, как удар. Я никогда не задумывался о том, насколько отличается ноша, которую несет вдова астронавта. Я знал мужчин. Мало кто из нас согласился бы выступать в тени национального героя — это означало не просто уязвленное самолюбие, но нечто большее. Через много лет на юбилейной встрече астронавтов одна из вдов сказала мне: «У меня бывают свидания, но из этого ничего не получается». Мужчины просто не могут примириться с ее статусом жены погибшего астронавта, сказала она.

Неизвестность, страх, психологический груз для семьи — все это указывало на то, что пришло время покинуть Центр Джонсона. Еще несколько дней — и я бы объявил Бранденстайну о моем решении, как зазвонил телефон. Это был Дон Падди. Меня назначили на очередной военный полет STS-36, который должен был состояться всего через год{81}. Мой срок в качестве неназначенного астронавта продлился всего месяц. Звонок Падди выдернул меня из нижней петли «американских горок» с шестикратной перегрузкой. Теперь я летел вверх! Ушли все сомнения, все страхи касательно продолжения работы в NASA. Через год я снова буду в основном экипаже! Когда я рассказал новость Донне, она улыбнулась, но ее глаза сказали мне много больше. Мои слова стали для нее ударом под дых. Я знал, что она хотела бы иного, но Донна приняла решение как верный присяге солдат. Она будет со мной, чего бы это ни стоило.

Лишь один аспект STS-36 в итоге был рассекречен — наклонение орбиты{82}. «Атлантис» должен был поднять нас на орбиту с наклонением 62°, самым большим из всех, на которых летали американские астронавты (и оно все еще остается рекордным). Это не была полярная орбита, запланированная для 62-A (там наклонение должно было быть 72°), но и она означала, что мы увидим большую часть земной поверхности, чем любой астронавт в истории. Наша орбита почти достигнет полярных кругов — Северного и Южного.

Я оказался одним из двух представителей TFNG в экипаже. Второй — Джей-Оу Крейтон, владелец катера на гидролыжах Sin Ship («Корабль греха») и машины «корвет», которая так впечатлила моих детей, — стал командиром экипажа. Как и Хут, Джей-Оу был исключительным пилотом и лидером. Джона Каспера из набора 1984 года назначили пилотом. Оставшимися двумя специалистами полета были Дейв Хилмерс из набора 1980 года и Пьер Туот из 1985-го. Невзирая на свою дурацкую французскую фамилию, Пьер был американцем до мозга костей. Астронавты прозвали его Пепе.

Поскольку наш экипаж стоял в хвосте очереди на тренажеры, у нас с Дейвом Хилмерсом было время поработать в семейном эскорте для экипажа STS-30. В первый раз в своей карьере я стал потенциальным «сопровождающим во вдовство». Это назначение дало мне еще одну возможность заглянуть в мир жен астронавтов. На одной из встреч в Бич-Хаусе Кёрби Тагард расплакалась, когда рассказала остальным, что Джун Скоби позвонила ей и просила передать всем пожелания удачи. Одного лишь имени вдовы «Челленджера» было достаточно, чтобы глаза многих из женщин стали мокрыми от слез… по крайней мере, когда их мужьям оставалось несколько часов до старта.

Мы приятно провели наши дни во Флориде с семьями. В отличие от некоторых супруг, которые заработали плохую репутацию, так как воспринимали семейный эскорт в качестве личных слуг, с женами STS-30 работалось легко. Поскольку командир Дейв Уокер и одна из эмэсов, Мэри Клив, не состояли в браке, под нашим покровительством было всего три жены — Кёрби Тагард, Мэри-Джо Грейб и Ди Ли. Они приняли меня и Дейва в их «большие» семьи, так что мы бывали гостями на многочисленных празднествах и в некоторых других случаях.

С экипажем также было приятно работать, а Мэри Клив доставляла нам большое удовольствие. Ей было 42, но на ее комбинезоне красовалась табличка с надписью: «Мэри Клив — принцесса ПМС». Она была очередной женщиной, которая носила мантию феминизма очень непринужденно. Когда штаб-квартира NASA получила от женской организации Демократической партии в штате Калифорния жалобу на снимки, на которых Мэри готовит на шаттле еду во время первого полета (притом что мужчины сняты за работой с техникой), Мэри ее высмеяла, сказав: «А еще я мою окна и туалеты тоже». Когда же старт STS-30 был отложен на шесть суток и экипаж устал от телевизора, она затребовала у видеосалона в Коко-Бич список наличных фильмов и попросила одного из астронавтов забрать заказ. Ради смеха она включила в него такие шедевры, как «Голливудские шлюхи с бензопилами» и «Все звезды: армрестлинг топлесс».

Утром 4 мая 1989 года во время второй попытки старта STS-30 мы с Дейвом встретились с астронавтами Брайаном О'Коннором и Грегом Харбо. Они находились в Центре Кеннеди как часть группы технической поддержки старта, тоже должны были ждать его на крыше Центра управления пуском и в случае гибели «Атлантиса» оказать помощь семьям. За завтраком мы вчетвером перечитали аварийный план и распределили обязанности: кто с кем рядом будет стоять на крыше, где можно собрать семьи в случае катастрофы, кто повезет их на посадочный комплекс шаттлов для отправки самолетом в Хьюстон. Жен предупредили, чтобы они собрали свои вещи и были готовы к отлету, прежде чем их повезут на крышу. Такой порядок гарантировал, что в случае несчастья им не придется возвращаться в арендуемые квартиры сквозь строй алчной прессы. Представитель NASA просто заберет багаж и привезет его семьям к месту отлета. Но принятая процедура означала также, что в случае отмены пуска женам придется все распаковывать, и многим из них уже пришлось пройти этот цикл сборов и распаковки не один раз. Это было болезненно, но все понимали: это необходимо.

Разговоры за завтраком были лишены каких-либо эмоций. Хотя наша миссия была связана с возможной гибелью друзей и вдовством их жен, все держались спокойно и невозмутимо. Можно подумать, мы обсуждаем предстоящий выезд на рыбалку. Изучение процедур семейного эскорта было одним из тысячи дел в ходе подготовки к запуску шаттла. Я потягивал кофе и думал о том, что сказала мне Донна перед 41-D. Действительно, странное это дело, когда тщательно планируется помощь в потенциальном вдовстве.

Когда «Атлантис» вышел из задержки на T-9 минут, Дейв и я сопроводили семьи из кабинета в здании Центра управления пуском на крышу. В вестибюле мы прошли мимо рисунков детей астронавтов, участвовавших в предыдущих полетах. Чтобы занять самых младших во время бесконечного ожидания предстартового отсчета, обычно команда LCC давала детям листы бумаги, на которых они рисовали. После каждого старта разрисованные листы вставляли в рамки и вывешивали в вестибюле. Эти рисунки были еще одной формой послания «вдов и сирот» для стартовой команды, напоминая им, что находится на кону.

Во время выхода на крышу жены оживленно разговаривали, и казалось, что они расслаблены, но достаточно было посмотреть в их глаза, чтобы увидеть обратное. Они были широко распахнуты, а взгляд беспокойно метался. Я не сомневался, что то же самое мог прочесть в глазах Донны эскорт во время 41-D и STS-27.

На крыше были установлены складные металлические кресла, но все слишком нервничали, чтобы сидеть. Стояли переносные динамики, по которым можно было следить за ходом отсчета. Позади нас 150-метровым белым утесом высилось здание для вертикальной сборки (Vertical Assembly Building, VAB). Перед нами простиралась дорога, по которой гусеничные тягачи массой по 3600 тонн вывозят собранный шаттл на стартовый комплекс. Покрытая гравием дорога уходила на восток, рассекая рыжеватой линией равномерную зелень флоридской низины. В пяти километрах от нас торчал молниеотвод площадки 39B, построенный для защиты шаттлов от ударов молний и служащий ориентиром, возле которого нужно было искать «Атлантис».

Рваный слой сухих облаков угрожал задержкой пуска. Они не представляли никакой угрозы для стартующего шаттла, но могли затруднить командиру посадку на местной полосе, если бы пришлось прервать выведение и возвращаться к месту старта. В этом случае отсчет пришлось бы приостановить на отметке T-5 минут и ждать улучшения погоды. Точно так же, как я уже делал много раз в кабине корабля, я изо всех сил молился, чтобы отсчет продолжился. Одно могло нас избавить от страха… пуск.

Дейв, Грег, Брайан и я циркулировали между семьями, переводя им доносящуюся из громкоговорителей техническую тарабарщину. Когда прозвучало сообщение о том, что погода позволяет запуск и отсчет возобновляется, мы отступили в задние ряды. Это был священный семейный момент. Мы оставляли жен и остальных родственников наедине со своими мыслями и молитвами, чтобы они не чувствовали себя обязанными разговаривать с нами.

T-4 минуты. Кёрби Тагард и Мэри-Джо Грейби прижали к себе детей.

T-3 минуты. Некоторые из присутствующих склонили головы и закрыли глаза, прижимая к губам переплетенные пальцы. Я был уверен, что они молятся… как и я.

T-2 минуты. Я представил себе, что происходит в кабине — экипаж закрывает щитки шлемов скафандров, подтягивает привязные системы, обменивается рукопожатиями на удачу.

T-1 минута. Семьи застыли в молчании. Одна из женщин дрожала.

T-30 секунд. Я посмотрел на детей и представил себе, как они будут реагировать на катастрофу. «Боже храни экипаж!» Это была не молитва, а скорее требование.

Голос NASA произносил столь знакомые последние слова:

— T минус 9… 8… 7… разрешаю запуск маршевых двигателей… 6… маршевые двигатели в норме… 5…

Яркая вспышка просигнализировала о начале работы трех SSME. При виде этого зрелища раздались взволнованные крики. Кто-то захлопал в ладоши. Напряжение отсчета отпустило, и все почувствовали мгновенное, хотя и преждевременное, облегчение.

С включением ускорителей «Атлантис» стал подниматься на прометеевских столбах огня. В этой сцене было что-то похожее на сон. Машина массой 2000 тонн поднималась вверх на двух языках пламени в 300 метров длиной, и все еще не было ни единого звука. Она была отделена от нас дистанцией в 15 секунд. Первым до нас донесся звериный взвизг маршевых двигателей, который вызвал новую волну восклицаний среди семей. Шестью секундами позже пришел звук, созданный ускорителями, — звук, который заставил каждого подумать, уж не разрывается ли само небо. Он начинался как раскаты грома, а затем быстро набрал мощь и превратился в невыносимо резкий треск. Птицы в ужасе дернулись на лету. Звук отразился эхом от стены VAB и вернулся к нашей крыше с другой стороны. Со стоянки внизу донеслись трели автомобильной сигнализации, сработавшей из-за вибрации воздуха.

«Атлантис» вошел в облака, и те придали мгновенную форму ударным волнам от продуктов сгорания ускорителей. Они двинулись вперед подобно звуковым волнам от взрыва. В момент выгорания и отделения ускорителей семьи громко закричали. Трагедия «Челленджера» стала позором для твердотопливных ускорителей, и все были рады видеть, как они сами и угрозы, связанные с ними, уносятся прочь.

Когда два ракетных ускорителя ушли, лишь бело-голубая троица маршевых двигателей отмечала местонахождение несущейся машины. Их огонь медленно угасал вдали, и еще через три минуты «Атлантис» был уже не виден и не слышен, и только дым от ускорителей висел, как свидетельство его старта. Этот выброс так основательно усеял воздух микрочастицами, что из него сформировалось облако и пролилось на старт кислотным дождем.

Теперь все заговорили. Жены вытирали слезы и обнимали друг друга. На фоне поднявшегося шума я продолжал прислушиваться к голосам из динамиков. Я не мог окончательно успокоиться, пока не услышу доклад об отсечке двигателей. Он поступил через восемь с половиной минут после старта, и я закрыл глаза и вознес молитву Богу, благодаря его за то, что он не сделал вдовами женщин на этой крыше.

Вернувшись в здание, я позвонил Донне, чтобы сообщить об успешном пуске, и в шоке услышал, как она рыдает почти в истерике. «Майк, я не могу этого сделать! Я просто не смогу вынести это снова!» Она смотрела старт по телевизору, и он стал страшным напоминанием о том, что еще ожидало ее. Ей придется вновь выходить на крышу по отметке T-9 минут, и, возможно, много раз, судя по тому, что удача меня не жалует. Впервые я слышал, что моя жена поставила себя на первое место. Но я не мог отказаться от STS-36. Это было исключено. Я успокаивал ее: «Все будет хорошо, Донна! Один последний раз — и на этом все». Я был уверен, что она справится с собой. До полета оставалось девять месяцев, и я надеялся посвятить жене достаточно времени, чтобы пополнить ее эмоциональные резервы.

Но прошло всего шесть недель, и по этим резервам был нанесен еще один удар. Проснувшись в День отца, мы узнали, что накануне погиб пилот из нашего набора Дейв Григгс — он разбился на авиашоу на самолете времен Второй мировой войны[168]. Хотя его смерть и не была связана с программой Space Shuttle, она еще раз жестоко напомнила нам об опасности летной профессии. У Дейва осталась жена Карен и две девочки-подростки. И опять мы с Донной поехали навестить женщину, ставшую вдовой в цвете лет. И опять я видел, как Донна рыдает вместе с охваченной горем подругой.

После поминальной службы в католической церкви Св. Павла несколько астронавтов встретились в «Аутпосте», чтобы вспомнить Дейва. Кэти Торнтон, член экипажа STS-33, в котором Дейву предстояло лететь во второй раз, принесла из церкви один из венков и положила его на барную стойку. Слезы катились по ее щекам, когда она пила пиво и вспоминала Дейва, рассказывая разные эпизоды подготовки к полету. Я смотрел на нее и думал, сколько еще слез по погибшим астронавтам прольется в этом дымном баре. Небо стало нашей сиреной, которая всегда готова убить нас, независимо от того, где настиг ее зов — в самолете или в ракете.

Хотя мое назначение в STS-36 заставило отбросить все мысли о немедленной отставке, я продолжал обдумывать свою жизнь после того, как этот полет останется позади. Снова и снова я собирался сказать Майку Коутсу (он замещал Бранденстайна, который сам готовился к полету), что я уйду после STS-36, и всякий раз происходило что-то, отчего моя решимость слабела. Один раз это случилось во время вечеринки в каком-то баре. Кто-то сказал, что большой спутник LDEF (Long Duration Exposure Facility), который был запущен с шаттла еще до «Челленджера» и который предстояло снять с орбиты и вернуть на Землю экипажу STS-32, через несколько секунд пройдет над нашими головами в вечерних сумерках. Мы рванули к дверям. Вышибалы и несколько завсегдатаев решили, что предстоит большая драка на парковке. Представьте себе их изумление, когда они выбежали следом и увидели, как 30 астронавтов стоят, задрав головы, и тычут пальцами в яркую точку, летящую в вышине. Я посмотрел влево на Бонни Данбар. Через месяц она — специалист полета за манипулятором «Колумбии» — будет снимать этот спутник с орбиты{83}. «Господи, какая прекрасная профессия, — подумал я. — Как же я могу уйти из нее?»

Второй раз этот же вопрос я задал себе на другом мероприятии — на встрече с очередной группой претендентов, проходящих отбор в астронавты. В их присутствии я как будто перенесся назад во времени. Более 10 лет назад я был одним из таких нетерпеливых молодых людей, и мои глаза светились надеждой, что я каким-то чудом пройду «сито» и стану называться астронавтом. Они подошли ко мне точно так же, как я подходил к ветеранам в 1977 году, чтобы спросить, на что похож полет на ракете и как выглядит Земля с высоты в 200 миль. Я видел это в их лицах и слышал в голосах. У них была врожденная страсть к полету в космос, как и у меня. Как же я могу заглушить эту страсть? Как я могу уйти из NASA?

Я вступил на этот путь 18 декабря 1989 года. После того как большинство астронавтов разъехались по домам, я вошел в кабинет Коутса и сказал ему, что собираюсь уйти в отставку из NASA и ВВС после STS-36. Это было самое трудное решение в моей жизни. Это не был момент озарения, подтолкнувший меня в конце концов. Скорее, это была кульминация 12 лет таких «моментов». Нервный срыв Донны по телефону висел на мне тяжким грузом. Пребывание на крыше LCC с женами астронавтов STS-30 позволило мне гораздо лучше понять то, что делали с ней мои старты. И дело было не только в страхе Донны. Мой собственный страх стал непосильной ношей. Сколько раз мне удастся проделать путь на орбиту и выжить?

Страх, неясные перспективы, мои сомнения относительно руководства NASA — все вместе навалилось на меня и повлекло к Майку. Но, даже стоя перед ним, я знал, что мое решение отчаянно балансирует. Я был словно цирковой акробат, сидящий в кресле, — а кресло на шесте, и шест на мяче. Достаточно было пылинке сесть на плечо, чтобы опрокинуть меня. Если бы Майк поставил мое решение под сомнение хотя бы в самой слабой степени, если бы он спросил: «Ты уверен?» — подозреваю, я бы тут же взял свои слова назад и ушел. Но он не сделал этого. Продолжая, как обычно, жонглировать ручкой, он доверительно сказал мне, что сам уже принял такое же решение и сообщил Падди, что уйдет после следующего своего полета{84}. Думаю, он услышал мой выдох. Его решение придало силу моему. Он не стал спрашивать о причинах, но я назвал их сам. И когда я признался, что немалую роль в решении сыграл страх, он ответил, что для него это также было очень важно — боялся и он, и Диана: «Эта крыша LCC — она как пыточная камера». «Нужно построить памятник женам астронавтов, — подумал я. — Он должен изображать крышу здания Центра управления пуском с часами предстартового отсчета на отметке T-9 минут».

Я вышел из кабинета Майка и позвонил домой: «Я сделал это, Донна. Я только что сказал Коутсу, что мы уедем после полета». Некоторое время она молчала. Я говорил ей утром о своих намерениях уйти в отставку, но знал, что она мне не поверила. Слишком много раз я менял мнение на этот счет. Она понимала те мучения, через которые мне пришлось пройти. Она видела детские фотографии, на которых я бегу к приземлившейся на парашюте банке из-под кофе. Она понимала значение заляпанной моими пальцами книги «Покорение космоса». У нее лежали целые ящики фотографий, эмблем и значков, собранных мной в юности. Наконец она заговорила: «Майк, я так счастлива! Спасибо! Я знаю, что ты будешь сожалеть об этом решении до смерти, но все будет в порядке. Все к лучшему. У Господа свой план». Вешая трубку, я точно знал, что она делает: она зажигает благодарственную свечу у нашего домашнего алтаря.

Глава 38

«У меня нет планов дальше MECO»

Я в последний раз прилетел в Космический центр имени Кеннеди как член основного экипажа 19 февраля 1990 года. Оставляя две струи голубого огня за форсажными камерами, оглушая ревом взлетно-посадочную полосу Эллингтон-Филд, мы рванули в черноту ночи. На крейсерской высоте 12 500 метров мы скользили над верхушками мощных грозовых облаков, связанных с холодным фронтом над южной частью США. Молнии расцвечивали верхушки дождевых туч белым, серым и голубым. Электрические разряды удивительных форм перепрыгивали с одной на другую. Заряженная атмосфера порождала огни святого Эльма, которые заставляли светиться голубым передние кромки крыльев. И, как будто этого было недостаточно, я мог смотреть вверх, в черную глубину, затянутую звездным туманом. «Боже, как мне будет не хватать этого — красоты и чистоты полета!»

В гостинице для экипажей Олан Бертранд обрисовал нам три следующих дня нашей жизни[169]. Он напомнил, что мы будем все время находиться в карантине и не должны покидать гостиницу, не уведомив его. Мы должны есть только пищу, приготовленную диетологами, и отмечать всю еду в командировочном ваучере как «правительственные поставки». Будучи на службе у Дяди Сэма, мы находились в официальной командировке, причем в предписании значилось: «Откуда: Хьюстон, Техас. Куда: околоземная орбита». Все питание, транспорт и размещение обеспечивало NASA, а нам полагались только обычные командировочные в несколько долларов в сутки. Типичный полет на шаттле приносил астронавту лишь от 30 до 50 долларов.

Нам также напомнили, чтобы мы не проносили на борт никаких личных вещей. Когда мы попадали в «Атлантис», все, что находилось на нас, — от кондома на пенисе до шлема скафандра на голове — было собственностью американского налогоплательщика. Навсегда ушли те дни, когда астронавты набивали карманы роллами с монетами, сэндвичами с ветчиной и мячиками для гольфа, чтобы отправиться с ними в космос. В первые годы космической программы эти контрабандные вещички добавляли человеческого интереса к полету. Теперь они были запрещены, главным образом из-за эпизода аполлоновской эпохи, когда астронавты взяли с собой филателистические материалы, которые затем продали[170]. NASA сочло, что не подобает астронавтам получать прибыль от вещей, перевозимых на оплаченном налогоплательщиками корабле, и установило строгий контроль над всем, что можно иметь с собой на шаттле. Астронавтам было разрешено иметь до 20 предметов суммарным весом не более полутора фунтов (680 граммов). За несколько недель до старта все они передавались в головной офис NASA для утверждения и затем укладывались в один из ящиков на шаттле. В моем личном комплекте для полета STS-36 находились распятие с гроба моего отца, обручальные кольца моей дочери Эми и ее мужа Стива, золотой медальон, на котором после полета предстояло напечатать его эмблему, и еще несколько небольших предметов, имеющих особое значение для остальных членов семьи.

Олан также напомнил нам о необходимости упаковать одежду и бумажник в пакет с пометкой «конец полета», прежде чем выехать на старт. Эти вещи доставят на базу Эдвардс и передадут нам после приземления. «Кроме того, добавьте немного гражданской одежды на случай вынужденного прекращения полета». Это была стандартная просьба, но я знал, что некоторые астронавты отказываются упаковывать гражданскую одежду из суеверного опасения, что, сделав это, они могут вызвать аварийную ситуацию. Я был одним из них. Если бы аварийная посадка случилась, мне пришлось бы ходить по испанской Сарагосе в нижнем белье.

Совещание с группой интеграции системы закончилось, и прибыл семейный эскорт с нашими женами. Им предстояло присоединиться к нам на полуночной трапезе. В отличие от 41-D и STS-27, у которых стартовое окно было в рабочие часы, для STS-36 оно было с полуночи до четырех утра. Это потребовало перевести нас на график сна и бодрствования, характерный для ночных разбойников. Мы отправлялись спать в 11:00 и вставали в 19:00. Завтрак был в восемь вечера, обед в полночь, ужин — в шесть утра. У вампиров и то график удобней.

Жены были измучены. Помимо того, что они были женами астронавтов основного экипажа и хотели использовать несколько оставшихся возможностей увидеть своих мужей, они еще и всю неделю должны были развлекать родню. Родственники и друзья, которые спали и бодрствовали в нормальное время, обращались к ним за помощью в получении информации об экскурсиях по Центру Кеннеди, за прогнозом погоды и расписанием автобусов на день старта. Помимо этого у Черил Туот и Крис Каспер были маленькие дети, которые тоже требовали заботы. Я бы удивился, узнав, что нашим женам удавалось спать больше трех часов в сутки.

Этой ночью им тоже не пришлось долго спать. Мы встретились снова в Бич-Хаусе на традиционном ужине с барбекю за двое суток до старта… в восемь утра. Каждый из нас мог пригласить еще четверых прошедших медобследование гостей, так что собралась немалая толпа. На самом деле нас оказалось даже больше, чем нужно: пока нас представляли друг другу, ушла масса времени. К тому же гости страстно желали сделать фотографии во всех возможных сочетаниях: просто экипаж STS-36, экипаж с женами, экипаж с родителями. Все это делалось на площадке вне помещения, и не меньше миллиарда невидимых насекомых также хотели быть запечатленными на снимках. Фотографирование приходилось прерывать, пока мы хлопали друг друга и приплясывали, смахивая их. Ну и с неизбежностью возникали ситуации, когда мы позируем для одного снимка, перестраиваемся для следующего, и в этот момент какая-нибудь бабуля кричит: «Ой, я забыла снять крышку с объектива. Надо повторить!» Или: «Мне нужно сменить пленку, подождите!» Или: «Ой, я забыла камеру тети Бетти внутри. Подождите, я ее сейчас принесу!» Все это время я думал: «Какая же ерунда!» Чужая родня выводила меня из терпения, и, не сомневаюсь, другие астронавты думали то же самое, когда моя мама выходила на огневую позицию и начинала шарашить своей камерой. Я хотел просто остаться наедине с мамой, детьми и Донной. Я не хотел тратить это время на разговоры ни о чем с людьми, которых никогда не видел прежде.

В перерыве между фотосъемками я увел своих на берег. С Донной мне еще предстояло встретиться, так что я посвятил это время матери и детям. Они были уже достаточно взрослыми, чтобы их допустили в Бич-Хаус после осмотра у летного врача. Как и в два прошлых раза, я был с ними честен в том, что касалось рисков. Я не говорил об опасностях, но и не рисовал потемкинских деревень. После гибели «Челленджера» я был еще более уверен в том, что должен держать их в курсе. Я слышал о том, что один из старших детей, наблюдавших с крыши LCC за гибелью «Челленджера», закричал: «Папочка, ты же говорил, что этого не может случиться никогда!» Я хотел, чтобы мои дети и мама знали, что это может случиться, и были, насколько это возможно, готовы.

Глядя на детей, я испытывал отцовскую гордость. Пэту оставалось отучиться всего несколько недель в Университете Нотр-Дам. Он получал военную стипендию и после выпуска должен был пойти служить в ВВС в звании второго лейтенанта. Он вырос настоящим лидером и к тому же был очень остроумен. Друзья, которые знали Пэта и меня, часто шутили: «Яблоко от яблони недалеко падает». Они были правы. Во многих отношениях Пэт был моим клоном, за исключением того, что был очень хорош собой. Зато у нас одинаковый дефект зрения. Как и меня, его не допустили к пилотской подготовке. Я пытался звонить нескольким знакомым генералам, надеясь, что они знают способ сделать для Пэта исключение, но к этому моменту Берлинская стена пала, наступил вечный мир, в ВВС оказалось слишком много пилотов и т. д. и т. п. Все, что я слышал, — отговорки. Но я не остановился на этом. Катастрофа «Челленджера» показала мне, что мертвые астронавты пользуются большим престижем, чем живые. Вдов астронавтов утешали президенты и предлагали звонить, когда им что-нибудь потребуется. Если мне суждено погибнуть в этом полете, я попытаюсь использовать свою посмертную известность, чтобы все-таки пробить Пэту дорогу к подготовке на летчика. Поэтому до отлета из Хьюстона я написал письмо на эту тему одному из коллег по набору TFNG, полковнику ВВС США Дику Кови: «…Я хочу поблагодарить тебя за заботу о Донне и о детях. Я всегда ненавидел бумаги и думаю, что в случае смерти их требуется больше, чем когда-либо… Я попросил Донну передать лично президенту желание Пэта служить своей стране в качестве летчика. Ты можешь передать генералу Уэлчу[171], что он получит указание сверху и, быть может, захочет сыграть на опережение и подписать рапорт Пэта прямо сейчас…» Я оставил письмо Донне с инструкцией передать Кови в случае моей смерти. (Исправляемые дефекты зрения не влияют на безопасность полета — многие военные летчики носят очки, — и в прошлом для офицеров, носящих очки, делались исключения и их допускали к летной подготовке.) А до этого я уже попросил Кови еще об одной услуге: «Если я погибну в этом полете и от моего тела останется хоть что-нибудь, я не хочу, чтобы аутопсию делала женщина-врач из нашего отдела. Я боюсь, что они отплатят мне за все мои сексистские шуточки и расскажут всем, что у меня был маленький пенис». (Наглая ложь!) Кови от души посмеялся над этой просьбой, но пообещал принять мое желание к сведению.

Эми, сестра-двойняшка Пэта, была уже замужем и жила в Хантсвилле, в Алабаме. Мне не нужно было писать никаких прошений в ее пользу. Эми была счастливой женой и мечтала заниматься домом и детьми. Я лишь недавно научился принимать ее такой, какая она есть. Как это обычно бывает у склонных к навязчивым идеям отцов-астронавтов из Вест-Пойнта, я пытался слепить из нее собственное подобие, и многочисленные неудачи разочаровывали меня. Я хотел, чтобы Эми окончила колледж, но она ушла оттуда после первого же семестра. Я хотел, чтобы Эми имела профессию, делающую ее финансово независимой, если вдруг потребуется, но она ее так и не получила. Донна внушала мне: «Она милая, добросердечная молодая женщина. Эми не хочет быть тем, чего хочешь от нее ты. Тебе просто нужно это признать». В конце концов я согласился и радовался за нее.

Лауре было уже 19. Она училась на первом курсе Университета Де Пола в Чикаго, выбрав ту самую специальность, от которой отец-астронавт из Вест-Пойнта должен был прийти в бешенство: театральное искусство. Лаура хотела стать актрисой. Но теперь у меня уже был опыт борьбы со старшей дочерью, и я принял мечту Лауры и с энтузиазмом поддерживал ее. Я знал, что в большинстве случаев театральное образование оборачивается должностью официантки, но это была ее мечта — и как человек, прошедший сходный путь за почти недосягаемым призом, я не хотел разубеждать ее.

Гуляя с детьми по берегу, я остро почувствовал скоротечность жизни. На память пришли строчки из арии «Восход, закат» в мюзикле «Скрипач на крыше». «Это и есть та девочка, которую я носил на руках? Это и есть тот мальчик, с которым я играл?» Казалось, еще вчера я бежал рядом с велосипедом, когда дети впервые катались на нем без дополнительных боковых колес. Теперь рядом со мной шли взрослые люди, которым совсем в недалеком будущем предстояло делать то же самое уже со своими детьми. Как же быстро летят годы…

Я многое пропустил за это время, и все во имя карьеры. Сколько раз я уходил на службу, когда дети еще спали, и возвращался, когда они уже были в кроватях? Сколько прошло вечеров, когда у меня не было времени поиграть с ними, потому что нужно было срочно делать домашние задания? Сколько дней рождения мне пришлось пропустить? Даже считать не хотелось. Я был хорошим отцом, но не лучшим в мире. Я пропустил многое, чего уже нельзя вернуть. Эти мысли усиливали мою решимость покинуть NASA. Не так уж много лет было впереди, чтобы остаться в памяти детей и будущих внуков. Мне было уже 45 — я входил в средний возраст, достаточно было взглянуть в зеркало. На поясе намечалось «запасное колесо»», а ниже все выглядело, как в период полового созревания, а может, просто волосы поредели; я подозревал последнее. Мне оставался всего 21 год до того возраста, в котором умер отец, и 30 — до средней продолжительности жизни. Конечно, с учетом предстоящего старта шаттла все эти годы впереди были лишь гипотетическими. Два дня до старта могли обернуться и двумя днями до смерти. Поэтому теперь я старался запомнить своих детей, когда они стали взрослыми — сильными, здоровыми, привлекательными, когда их глаза и сердца устремлены в далекое будущее.

Наконец отведенное нам время вышло. Я обнял и поцеловал детей. Когда же я заключил в объятья маму, она передала мне записочку. Это был псалом 91: «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится… Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…» Мне не были страшны ни мрак, ни язвы. «Стрела, летящая днем» — вот чего я боялся.

Мама также передала мне карточку, которую она приготовила и размножила и отдавала гостям, приехавшим посмотреть на запуск. Это была молитва Богоматери космической. «Радуйся, Мария Благодатная, Матерь Божия и всего человечества. Храни наших мужей и жен в космосе; заступничеством Твоим дай им защиту от всякого зла и бедствия, и милость поступить по воле Божьей, и смелость и силу выполнить их миссию в честь и славу Господню. Храни экипаж STS-36. Аминь».

Такова была моя мать — ее веры хватило бы на десятерых. С двумя молитвами, ее и Донны, я должен был обрести неуязвимость. Я лишь надеялся, что она, будучи католичкой, не займется обращением в истинную веру отдельных протестантов в нашем семействе непосредственно в семейном секторе зрительских трибун, а то ведь и до кулачного боя может дойти.

Когда они садились в микроавтобус, чтобы вернуться по квартирам, Донна и Эми вытирали слезы, а мама, Пэт и Лаура держались, как настоящие Петтигрю. Их лица выдавали тревогу, но глаза были сухими.

Вернувшись в гостиницу для экипажей, я пришел в конференц-зал и обнаружил, что он уже превратился в настоящую холостяцкую берлогу. Джей-Оу, Джон и Пепе внесли деньги в кассу, принесли пива и изучали документацию, посматривая параллельно канал Playboy. Интересно, подумал я, как это совместить с Богоматерью космической. На столе перед Пепе стоял аппарат, записывающий электрокардиограмму. В соответствии с программой одного из биомедицинских экспериментов он уже целую неделю носил датчики, фиксирующие работу сердца. Я был рад, что это задание досталось не мне. Могу себе представить, что сказали бы доктора, если бы увидели график частоты сердечных сокращений во время одного из моих ночных кошмаров… Твою мать! Они бы не позволили мне и приблизиться к ракете. А еще я был очень счастлив, что не носил датчик для записи шумов в желудке. Пытаясь раскрыть тайну космической болезни, экспериментаторы потребовали, чтобы некоторые астронавты носили микрофон на желудке и магнитофон на бедре, чтобы записать все хрипы, хлопки, бурчание и бульканье в кишечнике. Когда эти приборы использовались в секретных военных полетах, пленки не передавались NASA до тех пор, пока служба безопасности ВВС не прослушает их и не убедится, что на них не записаны дискуссии относительно секретной орбиты корабля. Прекрасная была бы запись в послужном списке — анализатор звуков желудка.

Пепе показал нам записи своих действий. Врачи потребовали, чтобы он фиксировал каждый момент, оказавший воздействие на сердце: поход в туалет, еда, половое сношение. Я заметил, что в последней графе было пусто: «Ха, Черил не дала тебе?»

Дейв Хилмерс вошел в зал в тот момент, когда на экране студентка из Айовы в голом виде делала стойку на голове на лодочном причале в фильме под названием «Дочь фермера». Он явно был не в восторге. «Мужики… Вам не стоит это смотреть». Я был удивлен жалобой Дейва. До того как меня изгнали из кружка по изучению Библии, я узнал, что он один из наиболее консервативных и религиозных астронавтов. Он был не из тех парней, которые смотрят канал Playboy, но я никогда не слышал, чтобы Дейв открыто критиковал тех, кто не разделял его веру. Может, подействовала явственная перспектива встречи со святым Петром, в ходе которой придется отчитываться и за просмотр видео с 19-летней обнаженной девицей. Я знал, что Дейв боится не меньше моего. Во время совместной пробежки он цитировал отрывок из Писания, который помогал ему успокаивать страх, а когда на одной из посиделок экипажа его спросили о каких-то послеполетных делах, отрезал: «У меня нет планов дальше MECO». Эти несколько слов стоили многих томов. Угроза нашим жизням во время восьмиминутного путешествия на орбиту была настолько реальной и конкретной, что не имело смысла тратить время на планирование жизни после момента отсечки маршевых двигателей (MECO). Жизнь после этой точки была лишь гипотетической.

Критическое замечание Дейва о выбранном нами телеканале повисло в воздухе. У нас был выбор — умиротворить его или посмотреть, как обнаженная студентка оттолкнется руками от причала и спрыгнет в озеро. Несложно было догадаться, что мы выберем. Пепе запротестовал: «Дейв, женское тело прекрасно».

Хилмерс сделал ответный ход: «Да, если не смеяться над ним».

Я выступил в защиту Пепе: «Мы не смеемся. Мы предаемся похоти».

Дейв лишь покачал головой, признавая, что наши грешные души уже не спасти. Он взял контрольную карточку и стал изучать ее.

За день до старта мы поехали в Бич-Хаус на полуночный обед с женами и несколькими сотрудниками NASA, обеспечивающими наш полет. К счастью, на этот раз никаких других семейных гостей не было. В дороге я заметил, что кашель Джей-Оу становится сильнее. Он беспокоил его уже несколько дней — интересно, знал ли об этом летный врач? Мой опыт работы с летчиками говорил, что вряд ли. Пилот не пойдет к врачу, пока не выкашляет все легкое.

После еды гости из NASA уехали, и мы остались наедине с женами для прощания. Мы с Донной оделись потеплее и ушли на берег. Раньше, в гостинице, я бегал под серпом новой луны, но она уже зашла, и небо выглядело как изображение зимних созвездий в планетарии. Света звезд хватало, чтобы различить пену прибоя, но ночной воздух был очень холодным, и мы держались подальше от воды. Все время прогулки наши глаза были прикованы к северному горизонту, где ксеноновые лампы площадки 39 A рисовали в соленом воздухе белые столбы. Там готовили «Атлантис».

Мы с Донной были уже умудренными ветеранами шаттловских прощаний, но это не означало, что в ту ночь нам было легче. На самом деле было тяжелее. Мы уже признались друг другу, что боимся этого полета больше, чем других, так как теперь виделся конец. Трудно было не вспомнить все эти голливудские фильмы, в которых герой погибает в последнем вылете, а нам как раз и предстоял последний полет. Для меня это означало еще один раз, когда я подвергну себя ужасам выведения на орбиту. Для Донны — еще один поход на крышу здания LCC на девятиминутной отметке (по крайней мере, мы так думали). Еще один запуск, исчерпывающий запасы адреналина в организме. И после него все будет кончено. Мы наконец-то закроем связанную с NASA главу нашей жизни и начнем писать главу после MECO[172]. Это будет глава, наполненная весельем и красотой жизни на Юго-Западе, среди гор и пустынь нашей юности. Это будет глава, в которой мы будем с радостью наблюдать, как Патрик и Лаура последуют за Эми в страну семейной жизни. И в ней появится самая прекрасная часть жизни — внуки. Пока они были не более чем искорками в глазах детей, но мы знали, что они будут. Да, после MECO нас ждала чудесная жизнь. Однако, чтобы попасть туда, нужно было еще раз услышать слова: «Запуск маршевых двигателей».

Лишь звезды были свидетелями того, как мы с Донной целовались, сжав друг друга в долгом и страстном объятии: мы оба знали, что этот раз может стать последним.

К полудню 21 февраля 1990 года я должен был спать уже час, но вместо этого продолжал вглядываться в темноту комнаты, и даже снотворное не помогало. Я слышал, как где-то открываются и закрываются двери, слышал тихие разговоры и все усиливающийся кашель Джей-Оу. Я не мог себе представить, как он собирается скрыть его от врача, и молился, чтобы это не привело к задержке.

Но не звуки мешали мне заснуть. Налицо был типичный «синдром последнего полета». Я уже переживал подобное во Вьетнаме. Там последний вылет ничем не отличался от 133 предыдущих, но оттого, что он был последним для меня, все мои страхи увеличились десятикратно. Я прокладывал пилоту курс к объекту, который мы должны были разведать, и воображал, что каждый вьетконговский стрелок в Южном Вьетнаме держит мой шлем на прицеле. Теперь я подозревал, что все жучки, глюки и гномы в железе и программах «Атлантиса» в заговоре и хотят лишить меня жизни в полете STS-36. Меня ожидали отказ двигателя SSME, пожар вспомогательной силовой установки APU и турбонасос, готовый разлететься на миллион обломков. Мое сердце содрогалось от мощных глухих взрывов. Адреналин в венах поедал наркотик снотворного, подобно пакману из компьютерной игры, поглощающему свои точки.

Я встал, включил свет и уселся за стол. Я написал письмо Донне и детям:

21 февраля 1990 г., 12:22.

Дорогие мои Донна, Пэт, Эми и Лаура!

…У меня нет никаких предчувствий относительно этого полета. Я рассчитываю вернуться домой, чтобы мы могли отправиться в Нью-Мексико за своей новой мечтой. Но невозможно отрицать опасность. Она очень велика, намного больше, чем в любых других полетах, в которых я участвовал. И все же я верю, что именно для этого я был рожден на свет… Если Господь намерен призвать меня, то, прежде чем я уйду, я хочу сказать тебе, как сильно я тебя любил. Я не всегда показывал это, но я люблю тебя всем сердцем и душой. Ты — первый и самый большой подарок, который Господь дал мне. Дети — второй. Есть и много других — мое и твое здоровье, здоровье детей, мои мечты и крылья, чтобы превратить их в реальность. Я хочу, чтобы ты и дети помнили об этом. Уму непостижимо, сколько счастья выпало на мою долю. Никто не должен думать, что Бог жесток, забрав меня в эту минуту. Большинство людей и близко не подошли к той степени самореализации, как посчастливилось мне.

Затем я написал отдельное письмо маме:

21 февраля 1990 г., 12:47.

Дорогая мама!

Я просто хочу сказать тебе в последний раз, как сильно я любил тебя и папу. Вы были источником моей смертной жизни и наполнили ее великой любовью.

Пожалуйста, не скорби о моей смерти. Мои мечты сбылись тысячекратно, и я умер, делая то, что любил, — летая!

Твой 91-й псалом был прекрасен — спасибо, что ты дала его мне и столь усердно молилась обо мне. Хотя в горе ты можешь подумать, что Господь не выполнил обещаний этого псалма, я думаю, что Он сделал все замечательно точно. Он исполнил каждое его слово.

Пожалуйста, продолжай молиться обо мне, как и я буду о тебе. Надеюсь, Бог позволит мне вновь встретиться с отцом. Я так много хотел бы сказать ему. Скажи также Тиму, Пэту, Чипперу, Кэти и Марку, что я всех их любил и что желаю им всех благ, о которых только знаю. Я люблю тебя, мама!

Я сложил оба письма и засунул в карман комбинезона, в котором летал на T-38. Он был упакован в пакет, оставленный до возвращения из полета на авиабазе Эдвардс. Если я не вернусь и не заберу письма сам, я знал, что они попадут к Донне и маме. Я забрался в постель, и где-то в послеобеденный час неглубокий сон все-таки пришел ко мне.

Проснувшись, я узнал плохую новость: наша миссия отложена на 48 часов. У Крейтона диагностировали инфекцию верхних дыхательных путей. Впервые со времен «Аполлона-13» космический полет был отложен из-за болезни члена экипажа. То, что Джей-Оу заболел, не удивило меня — мы все были измучены. Неделя в карантине в Центре Джонсона со сдвигом фаз суточного цикла была совершенно невыносимой, а таблетки снотворного не давали хорошего, восстанавливающего сна. Я был уверен, что вся наша иммунная система пошла враздрай.

Чтобы инфекция Джей-Оу не перекинулась на остальных, его переселили из апартаментов для экипажа в неиспользуемое помещение по соседству. Он оказался в карантине внутри карантина. В шесть часов утра, когда у нас был ужин, все мы надели маски-респираторы и пошли отнести ему его порцию. Его комната представляла собой бывшее хранилище скафандров эпохи «Аполлона» с ярко-белыми стенами и потолочным освещением из множества ярких люминесцентных ламп. За исключением небольшого стола, кресла и кровати, она была пуста. Джей-Оу сидел за столом в этом ярком свете, подобном излучению сверхновой, сильно напоминая старого астронавта из финала фильма «2001: Космическая одиссея». Мы пожелали ему скорейшего выздоровления, но никто не захотел к нему приблизиться. Мы поставили поднос с едой на пол, с помощью метлы с длинной ручкой подтолкнули его поближе к столу и быстро убрались из комнаты. Джей-Оу хрипло рассмеялся нам вслед.

Болезнь Крейтона оказалась лишь началом. Джон Каспер также почувствовал себя плохо и начал принимать лекарства, и Дейв Хилмерс вскоре последовал за ним. Затем во время совещания один из астронавтов группы поддержки выбежал из комнаты, потому что его тошнило. Гостиница экипажей внезапно стала местом высокой биологической опасности. Санперсонал облачился в закрывающее все тело скафандры, чтобы очистить помещение от вирусов. Врачи потребовали от всех нас образцы мочи и кала. Я попытался проигнорировать этот дурацкий запрос, но не смог ускользнуть. Вернувшись в комнату после совещания, я обнаружил, что доктора Фил Стапаняк и Брэд Бек оставили мне нехилую напоминалку — сладкий батончик внутри контейнера для образцов. В следующий раз мне пришлось воспользоваться баночкой от молочного десерта. Когда я откладывал порцию экскрементов для контейнера поменьше, я просто застонал на пороге ванной комнаты: «Этого в инструкциях не было!»

Я засунул смердящий контейнер в пластиковый пакет и выбросил в мусорный ящик. В нем уже было больше медицинских отходов, чем на пляже в Нью-Джерси: испачканная ткань, другие емкости для сбора кала, упаковки антибиотиков и противоотечных препаратов, а также пустая бутылочка противодиарейного средства. Экипаж STS-36 состоял из ходячих развалин.

Лишь мы с Пепе не заболели, и я молился, чтобы так оно и осталось. Если вирус медленно, но верно подкосит каждого из нас, это может вызвать значительную задержку. А если я получу инфекцию последним, то окажусь в итоге крайним. Я представлял себе, что меня снимают с полета и какой-то запасной эмэс занимает мое место. Ко мне вернулась моя старая паранойя — страх, что за несколько часов до старта меня снимут с полета. Невзирая на то, что для меня это был мой третий полет, что мой значок астронавта не мог стать более золотым и что я до чертиков боялся, я нуждался в полете, как героиновый наркоман — в своей дозе. Чтобы удержать шпателем мой язык при осмотре горла, врачам пришлось потрудиться.

Глава 39

За девять минут до старта

Из-за плохого прогноза погоды попытка старта в ночь на 24 февраля была отменена еще до заправки внешнего бака. Это было весьма кстати, поскольку Крейтон все еще был не на шутку болен. Однако 25 февраля казалось подходящей датой. Прогноз на момент открытия стартового окна в полночь был благоприятным. Джей-Оу выглядел совершенным доходягой, но как-то умудрился убедить врачей, что с ним все в порядке. Мы отправились переодеваться. На этот раз я надел подгузник вместо устройства сбора мочи с кондомом. Я устал опасаться, что он соскочит. Может, в следующей жизни Господь даст мне пенис, более приспособленный для космического полета, но сейчас приходилось работать с тем, что есть. Подгузник был куда более надежным выбором.

Мы носили термобелье, которое выполняло роль лишнего защитного слоя. Теперь, когда у нас была система покидания корабля, скафандры одновременно выполняли функцию гидрокомбинезона, а длинные подштанники предназначались для того, чтобы увеличить продолжительность выживания в случае посадки на воду. Впрочем, к вопросу о выживании в Северном Ледовитом океане в зимнее время мы относились с той же иронией, что и Альфред Нойман, рисованный герой американского комического журнала. Как однажды сказал Хут Гибсон по поводу STS-27, пародируя строку из вестерна о Бутче Кассиди и Сандэнсе Киде: «Какого дьявола — при падении ты все равно помрешь».

Облаченные в комбинезоны техники поджидали нас в комнате для надевания скафандров. Наши ярко-оранжевые скафандры LES были разложены на пяти массивных креслах типа La-Z-Boy. Именные таблички на каждом кресле обозначали, кому из астронавтов какой скафандр принадлежит, причем во всех надписях, кроме имени Пепе, были опечатки. Пепе пробрался в скафандровую раньше нас и разложил поддельные таблички в качестве возмездия: в первой версии нашей экипажной эмблемы в его необычной франко-канадской фамилии Туот переставили две буквы, и она превратилась в Тоут. Мы все рассмеялись: все, что снимало напряжение, было к месту. И я уселся в кресло с табличкой «Моллейн».

Я снял обручальное кольцо и положил его в очечник: кольцо могло за что-нибудь зацепиться при аварийном покидании корабля. Я собирался надеть его после выхода на орбиту. Точно так же я поступил перед 41-D и STS-27 и оба раза вернулся живым. Теперь это действие было ритуальным — как у игрока, который должен перекреститься, встав на позицию отбивающего. Мне нужно было остаться в живых, чтобы вновь надеть это кольцо. Господь знает об этом и позаботится обо мне. Во всяком случае, я на это надеялся.

Техники помогли мне просунуть ноги в штанины скафандра. После этого я встал и застегнул на молнию встроенную противоперегрузочную надувную камеру вокруг живота. Я приспустил нижнюю часть и одновременно всунул руки в рукава и пропихнул голову через шейный «воротник». В последний раз я просовывал голову через столь узкое отверстие в день появления на свет{85}. Кольцо было специально сделано тугим, чтобы резиновый «воротник» плотно прилегал к шее и не позволил скафандру набрать воду при приводнении.

После того как скафандр был застегнут, техники продолжили одевать меня. Они зашнуровали ботинки и закрепили шлемофон со связной гарнитурой на голове. Следующим пунктом были перчатки скафандра. Наконец, на шейное кольцо установили гермошлем. Теперь я был полностью готов к двум вещам, которые совсем не хотел испытать, — к разгерметизации кабины и к покиданию раненого корабля.

Техники подстыковали аппаратуру для проверки герметичности и дали мне инструкции: «Закройте щиток гермошлема, включите подачу кислорода, глубоко вздохните и задержите дыхание». В тишине внутри скафандра мне стало очевидно, как я нервничаю. Я слышал, как бьется сердце. Его удары отдавались у меня в ушах.

Начался тест на полный наддув. Я скрежетал зубами. Когда скафандр наполняется кислородом, он становится твердым, как сталь. Кажется, что от плеч до промежности тело так сильно затянуто подпругой, что простата может расщепиться надвое. К счастью, этот тест продолжается всего 30 секунд. Как справляться с болью на борту шаттла, меня не волновало. Если скафандр придется наддуть в полете, это случится из-за потери атмосферы в кабине. В столь ужасной аварийной ситуации боль от скафандра уже не имеет значения.

Проверка герметичности прошла успешно, и техники сняли с меня перчатки и шлем. Они передали мне поднос с предметами, которые нужно было разложить по карманам. Я сунул космическую ручку с вытеснительной подачей чернил в левый нарукавный карман и убедился, что нож для парашютных строп находится в кармане на внутренней части левого бедра. Если я запутаюсь в парашюте и он потянет меня на дно моря, я смогу этим ножом перерезать стропы и, быть может, спастись.

В карман на правом бедре я положил запасные очки. Помимо обручального кольца я спрятал в очечник мамин 91-й псалом. Формально он был контрабандой, но его найдут только в том случае, если Джим Бейджиан и Сонни Картер станут срезать скафандр с моего мертвого тела, а в этом случае мне будет уже все равно. В этом же кармане я разместил дозиметр, немного аспирина для глушения боли в спине в невесомости, которая меня ожидала, и пакет на молнии, чтобы убрать в него использованный подгузник после выхода на орбиту. Туда же отправился пакет для рвотных масс. Хотя до сих пор я не испытывал ни малейшей тошноты в космосе, эта вещь успела стать еще одним ритуалом, как будто само ее наличие могло предотвратить космическую болезнь.

Зеркало пошло в карман на правой лодыжке. Из-за неподвижности скафандра было невозможно посмотреть на места стыковки шлангов, для этого и требовалось зеркало. Там же нашлось место для правой перчатки скафандра и спасательного радиопередатчика.

В карман на левой лодыжке я поместил левую перчатку и еще несколько приборов из спасательного набора — аварийные факелы, фонарь-стробоскоп и карманный фонарик. «Кого ты пытаешься обдурить? При падении все равно помрешь».

Когда я заканчивал раскладку вещей, в комнату вошли фотографы NASA и сделали несколько снимков. Все мы изобразили улыбки из серии «Не боюсь ничего на свете».

Я посмотрел на часы. К сожалению, мы на 15 минут опережали график, а в нашем деле не стоит иметь лишнее время. Майк Коутс, который наблюдал за одеванием, вытащил колоду карт. Он побывал в нашей шкуре и знал, что люди должны быть заняты постоянно. Мы собрались за столом и сыграли пару раздач в «поссум фарго» — глупую карточную игру военных летчиков, лишенную какой-либо стратегии: в ней выигрывал человек, получивший при раздаче наихудшие карты. Когда мы играли, Пепе отметил, что врачи суетились вокруг него больше, чем вокруг кого-либо: «Они были похожи на двух святых отцов, которые собираются сопровождать меня к виселице. Уж не думали ли они, что я собираюсь запаниковать, упасть в обморок или еще что-нибудь?»

Каспер ответил: «Пепе, да у тебя всегда паника. Как они это узнают?» Он был прав. Пепе жил под напряжением в 27 вольт в 12-вольтовом мире. Своей стремительностью во всем, что он делал, — переворачивал страницы справочника, набирал телефонный номер или переводил в нужное положение тумблеры в кабине — он напоминал мне птичку колибри.

Я добавил: «Если им нужна паника, это по моей части». Я рассказал, как колотилось мое сердце во время проверки герметичности скафандра. Все понимающе кивнули. Все мы были одинаковы. Любой, кого не обращала в ужас перспектива подготовки к полету на шаттле, должно быть, съел пару порций валиума, запив литром водки.

По моему предложению мы взялись за покер. В этой игре требовалось соображать, поэтому она лучше отвлекала от действительности. К изумлению всех присутствующих, я получил два стрейта всего в шести раздачах — невероятная удача! Когда нас позвали на посадку в автобус, я понадеялся, что она не покинет меня.

В лифте я заметил, что Джей-Оу и Каспер несут авоськи с прописанными летным врачом африном, пастилками от горла, антибиотиками и прочими лекарствами. Каспер поднял свою авоську и предложил сделать девизом STS-36 фразу «Просто скажи наркотикам "может быть"». Я думал: интересно, это впервые в истории космической программы командир и пилот, направляясь к своей машине, несут с собой небольшую аптечку? Меня это не беспокоило. Автопилот вывезет нас на орбиту, а если нет и дело дойдет до ручного управления из-за какой-нибудь неисправности, то Крейтон замечательно справится с этим. Угроза смерти заставит сосредоточиться любого, даже больного, командира.

Было 21:45 в ночь с субботы на воскресенье, когда мы вышли на улицу и направились к «астрофургону». Лишь несколько сотрудников NASA приветствовали нас — и это порадовало Пепе: меньше народу смеялось над ним, когда он едва не упал. Нам сказали держаться поближе друг к другу, чтобы фотографы могли сделать групповой снимок в стиле «Великолепной семерки». Пепе был ближе всех к двери здания и, проходя через нее, зацепился кислородным шлангом за ручку и едва не был сбит с ног. Для небольшой группы провожающих это стало неплохим развлечением.

У Центра управления пуском водитель остановил микроавтобус, чтобы выпустить Майка Коутса. Он должен был отправиться отсюда на посадочную полосу шаттлов, чтобы вылететь на самолете-тренажере STA на разведку погоды. Перед тем как выйти, Майк попросил нас соединить руки для коллективной молитвы. Мы склонили головы, и он провозгласил: «Да поможет вам Бог, если вы облажаетесь!» Эту молитву сочинил Дэн Бранденстайн, и она приобрела популярность среди набора 1978 года. Мы все засмеялись, хотя и понимали, что Майк сказал чистую правду. Божья помощь очень бы нам пригодилась, если бы мы действительно напортачили в полете, — начальство поджарило бы наши яйца на шампурах.

«Астрофургон» продолжил движение к старту, а я жадно впитывал все впечатления от этой поездки. Я должен был сохранить воспоминания до конца жизни независимо от того, осталось мне несколько часов или десятилетий. Мы сидели лицом друг к другу, поставив аппараты кондиционирования скафандров в проходе. Во влажном воздухе они создавали пар, который клубился вокруг наших ног. Кто-то из нас запустил палец под шейный «воротник», чтобы дать выход холодному воздуху, поступающему в скафандры. Другие решали проблему, засунув между шеей и «воротником» свои космические ручки.

Я наблюдал за экипажем. Хилмерс был спокоен. Я знал, что он молится, и для меня это было более чем нормально. Если Господь защитит его, Он защитит и всех нас, детей Гоморры, которые смотрят канал Playboy. Крейтон и Каспер, все еще сражавшиеся с проявлениями болезни, выглядели подавленно. Пепе и я мололи языками, стараясь спрятаться за нашими шутками.

«С этим паром, струящимся возле наших ног, — заметил я, — мы похожи на экипаж STS-26. Пора начинать петь "Я горжусь тем, что я американец". Начинай, Дейв, ты знаешь слова». Дейв Хилмерс был участником первого полета после «Челленджера».

Пепе сострил: «Я забыл свой бейдж. Нам придется вернуться за ним». Мы оставили бейджи в пакетах, приготовленных на день посадки в соответствии со стандартным протоколом. Имея по машине сопровождения NASA впереди и позади нашего автобуса, мы не должны были беспокоиться, что охрана на КПП остановит нас и спросит пропуска. Это было бы все равно как если бы швейцарская гвардия в Ватикане остановила папамобиль, чтобы проверить удостоверение у того парня в странном головном уборе.

«Атлантис» возник над затененными пальмами, как сияющий белый обелиск. Я не мог себе представить, чтобы врата рая выглядели более ослепительными и манящими. Все мы изогнулись на сиденьях, чтобы посмотреть на корабль, рискуя утратить способность дышать. Это зрелище мгновенно напомнило мне картину Чесли Боунстелла «За пять часов до нуля» из книги моего детства «Покорение космоса». Его крылатая ракета была сделана из нержавеющей стали, но в остальном он схватил все точно. Он предугадал зрелище готового к старту, освещенного космического корабля на фоне звездного неба.

По мере нашего приближения становились различимыми более тонкие детали стартовой площадки. Ветер относил прочь пламя на башне дожигания паров водорода. Этот же бриз срывал пары кислорода с верхушки внешнего бака. Белые сферические баки подачи жидкого водорода и жидкого кислорода на стальных ногах по обе стороны от старта выглядели подобно инопланетным кораблям. Вознесшийся к небу перст мачты молниеотвода казался художественной деталью, добавленной только для того, чтобы привлечь внимание к небу. Темно-оранжевый цвет бака и американский флаг на левом крыле «Атлантиса» были единственными цветными пятнами; если бы не они, можно было подумать, что мы рассматриваем фотографию Энсела Адамса[173].

Когда мы вышли из автобуса, меня окружили виды и звуки площадки: визгливое шипение продувки двигателей, игра теней на облаках пара, рабочие с желтыми фонарями, подгоняемые объявлениями о ходе отсчета по громкой связи, легкое осыпание снега с множества обмерзших магистралей криогенных компонентов топлива. Все это я старался удержать в памяти.

Я стоял на краю башни обслуживания, ожидая своей очереди на посадку в корабль. Здесь невольно ощущалось присутствие Джуди. На этом самом месте мы с ней ждали нашего входа в «Дискавери»… ждали четыре раза. В полет STS-27 я отправлялся с площадки 39В, так что возращение на башню 39А было для меня своего рода возвращением домой. Перед глазами стоял образ Джуди, ее улыбка, развевающиеся от ветра волосы. Мне чудился ее голос: «Увидимся в космосе, Тарзан». Я тосковал по ней. Я тосковал по всем им.

Подошел Пепе: «Надеюсь, все это работает[174]».