Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла Маллейн Майк

Глава 12

Скорость

Наш первый год был для нас в том числе знакомством с самой главной привилегией астронавтов — возможностью летать на принадлежащих NASA реактивных самолетах T-38. Ни фейерверки, ни пылающий коктейль, ни сиськи за стеклом не заставляли нас улыбаться так широко, как полет на 38-м — двухместном двухдвигательном, с форсажем, сверхзвуковом самолете. Уже одно его название было источником тестостерона. Оно ассоциировалось и с размером пышного бюста[73], и с калибром. Спроектированный в конце 1950-х самолет изначально предназначался для углубленного обучения летчиков ВВС США, но потом NASA закупило целую эскадрилью этих машин для поддержания летных навыков астронавтов.

Годы были милостивы к 38-му. Его гладкий острый нос и изысканно тонкие, размером с карточный стол крылья стали визитной карточкой скорости на все времена. И через 100 лет люди, которые будут смотреть на T-38 в музее, скажут: «Какая прекрасная машина!» Это была настоящая ракета, будто специально построенная для астронавтов. 38-е, принадлежавшие NASA, были покрашены яркой белой краской, а вдоль корпуса, как на гоночном автомобиле, шла синяя полоса. Эмблема агентства — слово NASA красными буквами особого начертания — красовалась на хвосте. Этот самолет и эта цветовая схема заставляли обратить на себя внимание в любом аэропорту.

38-е выполняли две функции: транспортную — для полетов на различные совещания и тренировочную — для поддержания летной формы. Тренажеры NASA были замечательно хороши для подготовки астронавтов к полету на шаттле, но имели один критический недостаток: они не внушали страха. Неважно, насколько ты ошибся, — тренажер тебя не убьет, а вот самолет с высокими тактико-техническими характеристиками сделает это запросто{8}. Полеты на T-38 позволяли пилотам сохранять остроту восприятия и точность реагирования для выхода из смертельно опасных ситуаций, которых в космическом полете было предостаточно.

Прежде чем получить допуск к полетам на T-38, мы должны были пройти тренировки по выживанию на воде на авиабазе Эглин во Флориде. Нас поднимали на параплане на высоту 100–200 метров, после чего отцепляли от катера и позволяли опуститься в воду, имитируя посадку после катапультирования. В воде мы должны были отцепить парашют, залезть на одноместный спасательный плотик и подать сигнал вертолету, а затем надеть специальную «сбрую» для подъема на борт. Нас буксировали за быстроходным катером, чтобы имитировать посадку при штормовом ветре. Нас сбрасывали в воду, накрывали куполом парашюта и учили, как выбраться из-под него, прежде чем нейлон начнет тонуть и утащит за собой на дно. Для военных летчиков такие тренировки были повторением пройденного — все мы проделывали это за время службы по несколько раз. А вот для гражданских все было впервые. Я внимательно следил за ними, ожидая, что кто-нибудь станет возражать против особо опасных упражнений или ему потребуется много раз объяснять, что нужно делать. В особенности я смотрел, проявят ли женщины страх и будут ли просить о помощи в моменты наибольшей физической нагрузки. Но нет, они работали не хуже, чем я и другие ветераны. Я начал переосмысливать чувство превосходства над постдоками и женщинами. Потребовалось еще несколько лет, чтобы уважение к ним сформировалось окончательно, но морские тренировки положили начало этому процессу.

Наибольшим сюрпризом для нас при ознакомлении с эксплуатацией T-38 стали правила. Их не было, или, по крайней мере, было очень немного. В войсках каждая фаза полета, от включения двигателя до выключения, обычно была частью утвержденной программы подготовки, и за процессом внимательно следили вышестоящие офицеры. На столах в комнате дежурной смены всегда лежали руководства и наставления по управлению самолетом. Руководство NASA, однако, пребывало в наивной уверенности, что астронавты уже являются профессионалами, за которыми не должен присматривать Большой Брат, и что толстые руководства по безопасной эксплуатации авиатехники им без надобности. Ну, конечно… примерно так не нуждается в правилах подросток, которому дали ключи от скоростного «феррари».

Мы были этими самыми подростками, а небеса над Мексиканским заливом — нашими проселочными дорогами. Выйдя под контролем радиолокатора из хьюстонской воздушной зоны, мы делали свой знаменитый запрос службе управления воздушным движением: «Хьюстон-центр, я NASA 904. Прошу аннулировать правила полета по приборам». В переводе на обычный язык это означало: «Хьюстон, я отправляюсь поиграть. Не беспокойте меня: когда закончу — сообщу».

Много раз бывало, что мой пилот из числа TFNG говорил: «Майк, давай!» — и я брал управление T-38 в свои руки. (Поскольку 38-й был спроектирован как учебно-тренировочная машина, он имел полный комплект органов управления на заднем кресле.) Если в районе полетов была гроза, я направлял самолет туда, где облака закручивались причудливым цветком, и скользил между ними, как горнолыжник проходит ворота на слаломном спуске. Клочки облаков проносились в каких-то дюймах от кабины, усиливая ощущение скорости. Если только существует оргазм без секса, то это был он — скорость и безграничная свобода в небе.

На бреющем полете мы проходили над самой водой мимо контейнеровозов и супертанкеров. Конечно, мы боялись, что какая-нибудь морская птица может врезаться в лобовое стекло подобно пушечному ядру и убить нас… но не слишком. Скорость опьяняла нас.

Не было лучшего способа пощекотать нервы, чем сесть на заднее кресло к Фреду Грегори. Фред, вертолетчик из ВВС, был одним из трех афроамериканцев среди нас. По-видимому, вертолетчики считали, что от подъема на высоту больше нескольких метров у них может пойти кровь из носа — по крайней мере, именно такое впечатление я вынес из полетов с Фредом. Мы взлетали с Эллингтон-Филд и под контролем службы воздушного движения следовали на аэродром города Амарильо. Там мы дозаправлялись и дальше летели по правилам визуального полета (то есть полностью самостоятельно) на столь малой высоте, что поневоле сжимались ягодицы, на авиабазу Кёртланд в Альбукерке в штате Нью-Мексико. Мы проносились на высоте всего нескольких метров над верхушками ветряных мельниц. От столкновения с сарычем или соколом нас спасало только то, что эти птицы имели достаточно здравого смысла, чтобы держаться выше. Мы переваливали через вершины четырехкилометровых гор и ныряли в каньоны. Ущелье Рио-Гранде глубиной в 200 метров было нашим любимым местом. Чтобы увидеть его края, мне приходилось смотреть вверх. Если на пути встречалась линия электропередач, Фред преодолевал ее в прыжке и нырял обратно на другой стороне. Весь юмор ситуации состоит в том, что много лет спустя Фреда назначили заместителем администратора NASA по вопросам безопасности. Подозреваю, что с годами у всех нас все-таки отрастает мозг.

Самым опасным видом воздушной игры был бой «один на один». На двух T-38 мы уходили на несколько миль от берега и переключались на общую частоту — неиспользуемую, которую никто не будет слушать. По крайней мере, мы надеялись, что никто не будет следить за нами. Затем оба самолета, летевшие с одинаковой скоростью и на одной высоте, одновременно расходились на 45° в противоположные стороны. Пролетев минуту по новым азимутам, мы поворачивали навстречу друг другу. Тем самым задавалось нейтральное исходное положение, в котором ни один из пилотов не имел преимущества перед началом боя. Разумеется, такие маневры несли очевидные опасности. Во-первых, два практически невидимых объекта ложились на встречный курс с суммарной скоростью свыше 1600 километров в час. Вторая опасность была более коварной. Имитация боя между двумя однотипными самолетами мешала каждому из пилотов получить преимущество. Пилоты склонны использовать свою машину до предела возможностей, чтобы довести игру до победного конца. Во время моей службы в ВВС имели место многочисленные случаи, когда соревнующиеся таким способом пилоты заходили за этот предел, теряли контроль и им приходилось катапультироваться — или умереть, если они этого не сделали. Было такое и в моей эскадрилье в Англии. На самом деле это происходило столь часто в разных районах мира, что ВВС в конце концов запретили имитировать воздушный бой на одинаковых самолетах.

Но на нашей игровой площадке над Мексиканским заливом единственным правилом было отсутствие всяких правил, как однажды метко пошутил Хут Гибсон. Пилоты делали последний разворот навстречу друг другу и врубали газ до упора. Это была игра «кто первый струсит», и мы изо всех сил старались увидеть точку, представляющую соперника. Крик «ату!» означал начало игры. Наши самолеты сходились фонарь к фонарю, иногда не более чем в нескольких десятках метров друг от друга, и пилоты переводили оба 38-х в вертикальную спираль, наблюдая друг за другом и стараясь ловким маневром добиться преимущества. Обычно эти «вертикальные ножницы» заканчивались тем, что оба самолета шли вровень вертикально, на тяге реактивных сопел, и скорость становилась все ниже. Когда неконтролируемое скольжение на хвост становилось неминуемым, у пилотов не оставалось выбора, кроме как опустить нос. Теперь уже все поле зрения занимал океан, и начинался еще один танец за более выгодное положение. Лишь после нескольких вертикальных витков спирали одному из пилотов удавалось получить небольшое преимущество, и начиналась гонка. Теперь преследуемый предпринимал различные маневры с целью ускользнуть от преследователя. Самолеты вибрировали от напряжения при разворотах на большой скорости, которые вдавливали нас в кресла. Пот лил ручьем и жег глаза. Из переговорного устройства доносились неразборчивые хрипы — мы напрягали внутренние органы, пытаясь не дать крови уйти из мозга. В отличие от летчиков-истребителей, мы не надевали противоперегрузочных костюмов, что добавляло в игру риск потери сознания от перегрузки. При развороте на большой скорости перегрузка могла достигать семи единиц — при этом кровь почти не поступает в мозг, а зрение становится туннельным. Если взять на себя ручку еще чуть-чуть, зрение исчезает совсем — человек теряет сознание и затем гибнет от удара об воду. Но мы всегда умудрялись прорваться через все рывки и броски, чтобы в конце концов услышать по радио: «Тра-та-та-та, ты убит!» Объявлялся победитель — и начиналась следующая игра.

Как мы при всем этом идиотизме выжили, не потеряв ни одного самолета и ни одного экипажа, не знаю. Было несколько случаев, когда от интенсивных маневров глохли двигатели. Прозвучавшая в эфире фраза «расходимся» почти наверняка означала, что второй экипаж перезапускает отказавший двигатель. Наверное, Всевышний все-таки присматривал за нами. Потом уже я слышал, как Джон Янг говорил о первых полетах шаттлов, едва не закончившихся катастрофами: «Бог заботится о детях, пьяницах и астронавтах». Он определенно приглядывал и за воздушными боями, которые мы вели.

Если бы только Бог присматривал за мной всю дорогу, до подкладывания тормозных «башмаков» под колеса! Однажды Брюстер Шоу разрешил мне довести машину до посадки. После касания я совершил ошибку, опустив нос слишком быстро. Колесо налетело на тормозной трос, натянутый поперек полосы со стороны подхода, — самолеты, оборудованные хвостовым крюком, могли использовать его в аварийной ситуации. На колесе осталась вмятина, а пневматическая шина лопнула. То, что мы сделали, на жаргоне военных летчиков называлось «облажаться». Одно из немногих правил в принятой NASA схеме игры состояло в том, что сидящий на заднем кресле не должен производить посадку. Брюстер попытался скрыть нарушение, объяснив механикам на стоянке, что это он напортачил при приземлении: «Я позволил носу опуститься раньше времени». Шеф ремонтников, казалось, принял это объяснение, и мы думали, что вышли сухими из воды… но лишь до очередной планерки в понедельник. Наш коллега Дейв Уокер притащил разорванную шину прямо в конференц-зал! Он приподнял ее над краем стола и сказал: «Брюстер, ты не хочешь объяснить это? В докладе о происшествии записано, что ты забыл поднять нос, чтобы сбросить скорость». Дейва недавно назначили представителем нашей группы по летным операциям, поэтому он и узнал о лопнувшей шине.

Брюстер, маленький, крепкий и неразговорчивый летчик ВВС, одарил Уокера взглядом, который означал: «После планерки я лично запихну эту чертову шину тебе в задницу и накачаю ее снова». Нас сдал один из своих. Никто в зале не мог поверить, что Брюстер, летчик-испытатель, забыл поднять нос — скорее они бы поверили, что великий питчер Нолан Райан забыл, как делается фастбол. В частности, хотел услышать объяснения и Джон Янг.

Мы дали их часом позже в его кабинете — мы сказали правду: «Я позволил Майку совершить посадку, Джон». После такого признания было очевидно до боли, что нам потребуются новые задницы. Янг задал нам хорошо заслуженную порку: «Я постоянно сражаюсь с Вашингтоном за то, чтобы сохранить 38-е, а такие фокусы ставят под угрозу всех нас. Эмэсы — не пилоты. Разрешить Маллейну посадку было одной из самых больших глупостей, о которых я слышал за долгое время.

Пока он поджаривал нас на рашпере, я поражался тому, насколько неуютно Янг себя чувствует как командир. Как и в своем вступительном слове, он не шел на зрительный контакт. Он опять смотрел на ботинки. Он смотрел на бумаги на столе. Он смотрел в окно. Куда угодно смотрел, только не нам в глаза. В любом разносе, который я получал от своих командиров прежде (а их было немного), их глаза были страшнее всего. Они пронзали меня до глубины души и наполняли ужасом. Я вспомнил, как песочил меня и моего пилота последний из них, полковник Джим Гленн, за то, что мы не выполнили предусмотренное инструкцией требование сбросить боеприпасы, прежде чем идти на аварийную посадку. Полковник Гленн впился в нас взглядом кобры. Теперь я испытывал неловкость за Янга и его бегающие глаза. Он чувствовал себя неуютно, и это было заметно. В конце концов он отправил нас по местам поволноваться о том, удастся ли нам теперь полететь в космос.

Эта лопнувшая шина не повредила карьере Брюстера. В действительности он полетел еще до Уокера, на STS-9, причем — заметьте — пилотом у Джона Янга! Могу только предположить, что Янг так и не понял, что Брюстер облажался из-за того, что он никогда не смотрел ему в лицо.

Было еще одно обстоятельство, которое беспокоило меня в полетах на T-38. Как гражданские будут переносить укачивание? Я не сомневался, что некоторые из них окажутся подвержены воздушной болезни. Я помнил начало своей летной карьеры в ВВС. Пока я переучивался на F-4, меня вывернуло столько раз, что хватило бы на целую эскадрилью. А что, если с этим столкнется кто-нибудь из гражданских? Не сдадутся ли они? Судя по рассказам, некоторые из них страдали примерно как я. Ходили слухи, что плохо приходилось Рей Седдон, и Хут Гибсон вывозил ее специально, чтобы помочь адаптироваться. Она не сдалась, и никто из гражданских не отступил, и я восхищался ими. У нас был общий опыт, и он стал еще одним уроком для меня: гражданские в группе 35 новичков вовсе не были тряпками, как я думал о них раньше.

Глава 13

Обучение

Подготовка, которой мы все ожидали с наибольшим нетерпением, — как управлять шаттлом и летать на нем — началась всерьез в 1979 году. Эта была программа обучения, которая продолжалась в течение всей нашей карьеры. В кабине шаттла установлено больше тысячи тумблеров, органов управления, приборов и выключателей, как механических, так и программных. До первого полета нам необходимо было освоить назначение каждого из них.

Сердцем программы была имитация. Все имеющее отношение к космическому полету, что могло быть смоделировано, имитировалось. Были тренажеры для отработки локальных задач, на которых имитировались отдельные системы: гидравлическая, электрическая, система жизнеобеспечения, система маршевых двигателей, система ориентации, система орбитального маневрирования и все остальные системы, которые в сумме составляют шаттл. Мы по очереди занимались на этих тренажерах снова и снова, пока не приобрели практические знания по каждому переключателю и дисплею для данной конкретной системы. После этого мы отрабатывали аварийные процедуры по каждой системе.

Оценок и контрольных работ в ходе обучения не было. У нас была намного более сильная мотивация, чем та, которую дает любая письменная работа, — мы сами. Кредо военного летчика говорило само за себя: «Лучше смерть, чем позор». Никто не хотел позориться перед коллегами. Мы набрасывались на учебу так, словно от этого зависело нечто большее, чем жизнь, нечто более важное — наше эго.

Окончив курс обучения на тренажерах, имитирующих локальные задачи, мы перешли к SMS (Shuttle Mission Simulator) — устройству, воспроизводящему полет шаттла в целом. Их было два, и каждый был основан на точной копии кабины корабля. Вариант «с неподвижным основанием» в соответствии со своим названием был зафиксирован. На нем отрабатывали орбитальную часть полета. Вариант «с подвижным основанием» применялся для имитации выведения на орбиту и возвращения. Его кабина была смонтирована на шести гидравлических «ногах», которые могли наклонять ее вправо-влево и вперед-назад, а также трясти, имитируя маневры при запуске и посадке. Тренажер напоминал гигантское насекомое — мутанта из научно-фантастического фильма. В обоих тренажерах SMS на окна проецировалась компьютерная графика, демонстрировавшая грузовой отсек, манипулятор, полезные грузы, цели для сближения или посадочную полосу. Тренажеры были связаны с Центром управления полетом (ЦУП) для проведения комплексных тренировок; таким образом, экипаж отрабатывал работу на орбите с той же командой в ЦУП, которая позднее должна была наблюдать за ним в реальном полете.

Работой на тренажере руководили главный оператор — сокращенно «симсуп» (Simulator Supervisor) — и его команда. Сидя за компьютерными экранами в отдельной комнате, эти инженеры могли имитировать сбои в работе оборудования и следить за тем, как реагируют на них экипаж и ЦУП. Симсупы были настоящими исчадиями ада. Астронавты шутили, что главный оператор в течение нескольких недель перед тренировкой соблюдает обет безбрачия, носит ботинки на размер меньше своего и крахмалит нижнее белье, чтобы почувствовать себя жалким и несчастным.

Через несколько секунд после условного старта оператор имитировал неисправности, которые требовали от экипажа борьбы с отказавшим двигателем, перегревшимся гидравлическим насосом, утечкой в системе реактивного управления или коротким замыканием в электрической системе. Астронавты, обучавшиеся навыкам выведения на орбиту, в шутку переиначивали Ascent Skills (навыки выведения на орбиту) в Ascent Kills (выведение на орбиту убивает). Это было преувеличение. Цель имитации состояла не в том, чтобы «убить» экипаж. Если «полет» заканчивался катастрофой, это означало, что сценарий либо плохо продуман, либо плохо выполнен. Симсупы и их команды придумывали задания, которые доводили астронавтов и ЦУП до предела возможностей. Их мудрость и упорство проявились затем в полетах. Ни один экипаж не был потерян в полете оттого, что не был должным образом подготовлен. Ни в одном полете не было сорвано выполнение полетного задания из-за недостатков наземных тренировок.

Занимаясь в первый раз на тренажере, моделирующем полет, я живо вспомнил день прибытия в Вест-Пойнт. Там один старослужащий велел мне расслабиться и посмотреть вокруг, чтобы оценить очарование кампуса. «Мистер Маллейн, посмотрите хорошенько. Вот мыс Трофеев и великолепная река Гудзон, а вот знаменитая протестантская церковь. Запомните эту картину… потому что в ближайшие 11 месяцев вы этого не увидите. С этого момента вы умерли и попали в ад. Головой не вертеть, смотреть прямо вперед, мистер!»

Мой первый «полет» на псевдочелноке был похожим. Оператор позволил нам насладиться прописным вариантом выведения на орбиту. Мы чувствовали грохот двигателей (имитируемый тряской гидравлических опор), увидели на компьютерной картинке, как уходит вниз башня обслуживания, ощутили рост перегрузок (его имитировал увеличивающийся наклон кабины), испытали удар и вспышку при отделении ускорителей и с удовольствием дошли до момента отсечки маршевых двигателей (Main Engine Cut-Off, MECO). После этого, перезапуская свой компьютер, симсуп сказал: «Надеюсь, вам понравилось. Вы видели эту красоту в последний раз». Он был почти прав. За свои 12 лет в NASA я видел на тренажере штатное, без неисправностей, выведение только трижды. Всякий раз это происходило непосредственно перед отлетом в Космический центр имени Кеннеди для участия в реальном полете. Несмотря на то что о них рассказывали обратное, у симсупов было сердце. Они хотели, чтобы мы шли в реальный полет с хорошим настроением, увидев то, что, как можно надеяться, мы увидим и через несколько дней при старте, — полностью штатный подъем в космос.

Были и другие тренажеры помимо SMS. Астронавты готовились к выходам в открытый космос в огромном крытом бассейне, предназначенном для отработки операций в невесомости (Weightless Environment Training Facility, WETF)[74]. В бассейне были установлены копии шлюзовой камеры шаттла, его грузового отсека и полезных грузов. Мы одевались в скафандры весом 135 килограммов, и кран опускал нас в воду; аквалангисты добавляли балласт с таким расчетом, чтобы мы висели в воде на заданной глубине. Это состояние «нейтральной» плавучести было неплохой имитацией того, что человек чувствует при реальном выходе в открытый космос, когда приложенное к инструменту усилие порождает равную по величине и противоположную по направлению реакцию. Тренажер WETF способствовал проектированию инструментов, поручней, средств фиксации для ног, без которых делать работу в невесомости невозможно.

Был тренажер для приобретения навыков работы с изготовленным в Канаде дистанционным манипулятором (Remote Manipulator System, RMS). Лаборатория, в которой происходили эксперименты с манипулятором (Manipulator Development Facility, MDF), состояла из макета грузового отсека в натуральную величину (18 метров в длину и 4,5 метра в диаметре) и полностью функциональной 15-метровой роботизированной руки. Гигантские наполненные гелием шары изображали «невесомые» полезные грузы. Эмэсам надлежало стоять перед копией пульта в задней части кабины шаттла, смотреть через задние иллюминаторы в грузовой отсек и управлять манипулятором. Мы поднимали из грузового отсека эти гелиевые шары и / или помещали их в грузовой отсек, отрабатывая соответствующие операции на орбите.

Работа с роботизированной рукой было настоящим испытанием. С камеры на ее конце изображение шло на экран в кабине. Глядя на эту картинку и используя одновременно две ручки управления, мы старались довести рабочий орган манипулятора до успешного захвата объекта. Одновременно действовать двумя руками и отслеживать движение цели на дисплее (как мы предположительно должны были захватывать свободно летящий спутник) — все равно что одной рукой похлопывать себя по голове, а другой делать круговые движения по животу. Это требует практики. Чтобы помочь нам наработать навыки отслеживания цели, инженеры обеспечили движущуюся мишень, свисавшую с потолка здания.

На одной из тренировок с манипулятором я применил вновь полученные навыки, чтобы подразнить Джуди Резник. Из расписания я знал, что она следующая в очереди, и ждал, когда Джуди войдет в здание. Когда она сделала это, я повернул конец руки робота с камерой так, чтобы та следила за Джуди. Девушка посмотрела вверх и увидела огромную лапу, которая ныряла, качалась и поворачивалась, отслеживая каждый ее поворот, и поняла, что это я. Джуди остановилась, и я подвел руку, будто собирался схватить ее, а потом медленно развернул кисть так, чтобы камера сканировала Джуди с головы до ног. Войдя в кабину, она улыбнулась и сказала: «Свинья ты, Маллейн». Я тоже улыбнулся и сделал вид, что не понимаю, о чем речь, но, конечно, Джуди была права.

Работу на тренажерах SMS, WETF и MDF я всегда ждал с нетерпением, но был еще один, без которого я бы предпочел обойтись, — самолет для полетов в невесомости, прозванный «рвотной кометой» (Vomit Comet). Это был модифицированный «Боинг-707», из которого убрали большую часть кресел и обили мягким материалом внутренние поверхности салона. Стартовав с Эллингтон-Филд, пилот уходил в сторону Мексиканского залива и устраивал там «американские горки». При очередном взлете он отдавал штурвал вперед с таким расчетом, чтобы траектория самолета полностью определялась силой тяжести. В результате в течение примерно 30 секунд самолет находился в свободном падении, и все в нем в это время было невесомым. Освободившиеся от ремней астронавты летали в своей мягкой камере. В конце «нырка» пилот выводил самолет с двойной перегрузкой, прижимающей всех к полу салона. Затем он прибавлял газ, вновь поднимался на 10 000 метров и проделывал все сначала. В подобном полете обычно процесс повторялся около 50 раз.

Хватало одного полета на этом самолете, чтобы понять, за что его прозвали «рвотной кометой». Эта машина была фабрикой по производству блевотины. Уже при наборе высоты в воздухе ощущался легкий запах желчи. Подобно сигаретному дыму, который навсегда въедается в обои и портьеры в доме человека, привыкшего выкуривать по две пачки в день, запах желудочной жидкости пропитал сам алюминиевый скелет машины. Когда однажды ее состарившиеся кости продадут на металлолом и переплавят, даже новый алюминий будет сохранять аромат желудочного сока.

Я быстро понял, что видеозаписи для публики, где астронавты на «рвотной комете» улыбаются и кувыркаются, сняты на первой и второй «горках», потому что к десятой параболе невесомости кто-нибудь уже отступал в кресло, чтобы выложить содержимое желудка. Далее следовала цепная реакция, как при ядерном взрыве: запах свежей блевотины распространялся по салону, и еще несколько человек не выдерживали. Все больше людей сдавалось. Даже те, кто пытался устоять против запаха, дыша через рот, не могли защитить остальные органы чувств, так как издаваемые несчастными утробные звуки заполняли все пространство, подобно лаю своры немецких овчарок. К двадцатой параболе еще оставалось несколько улыбающихся лиц. К тридцатой некоторые уже желали, чтобы органы управления самолетом обледенели, а сам он грохнулся в море на скорости 1100 километров в час, прекратив их страдания. И все же оставалось счастливое, не подверженное укачиванию меньшинство — они продолжали улыбаться, радостно вопить и кувыркаться и просили еще и еще. Я их ненавидел.

Меня никогда не выворачивало во время полетов на «рвотной комете», но позывы были все время. Начиная с пятой «горки» съеденная пища подступала к горлу, и лишь сверхчеловеческими усилиями я заставлял ее там и оставаться. Я сосал горстями конфеты в надежде, что глотательные движения удержат желудок на месте. Я знал, что буду чувствовать себя лучше, если уйду в хвост самолета и проблююсь, но это было бы признаком слабости и нарушением правила № 1: «Лучше смерть, чем позор». Помимо всего прочего нечувствительными к этим маневрам оказались некоторые из наших женщин. Представить себе, что я сижу в хвосте, уткнувшись лицом в пакет, в то время как Анна Фишер или Джуди Резник продолжают крутить сальто в невесомости… Для моих мужских чувств было чересчур. Приходилось притворяться. Когда Джуди предложила делать синхронные сальто, я улыбнулся сквозь сжатые зубы и кивнул в знак согласия, одновременно проклиная себя за браваду.

Из всех тренажеров NASA ни один не врезался в память так, как тренажер бортового туалета. Он стоял в комнате рядом с неподвижным SMS, так что астронавты могли упражняться на нем параллельно с работой на «большом» тренажере. И такая практика определенно была нужна.

Туалет на шаттле по сути представлял собой пылесос. (Не пробуйте проделать это дома!) Мочеприемником служил шланг с отсосом с разными съемными воронками для женщин и для мужчин. Из-за сильного всасывания в правилах использования было предупреждение: мужчины не должны допускать, чтобы наиболее дорогая им анатомическая деталь входила в воронку слишком глубоко. Если бы астронавт по невнимательности допустил засасывание причиндала в трубу, ему смело можно было присвоить квалификацию циркового фрика, выступающего под баннером «Смотрите все на самый длинный и тонкий пенис в мире!»

Моча собиралась в бак и раз в несколько дней сбрасывалась в космос. Позднее мне предстояло узнать, что эти сбросы являют собой великолепное зрелище. Жидкость замерзает тысячами ледяных кристаллов и улетает в космос, подобно трассирующим пулям.

Приспособление для сбора твердых отходов жизнедеятельности также использовало поток воздуха как средство очистки. Пластиковое сиденье устанавливалось на «транспортировочную трубу» диаметром около 10 сантиметров и длиной примерно 5 сантиметров. Пользователь садился, пристегивал ремни и подтягивал рычаг, открывающий крышку транспортировочной трубы и включающий вентиляторы. Экскрементам надлежало попадать в большой контейнер в форме луковицы непосредственно под пользователем. Твердые отходы не выбрасывались за борт, а оставались внутри туалета — несомненно, к большому облегчению остального человечества. Если бы их стали сбрасывать в космос, это придало бы новый смысл явлению метеоритного дождя.

Одна особенность конструкции туалета делала его крайне сложным в эксплуатации — узкое отверстие транспортировочной трубы для твердых отходов. Это было вынужденное инженерное решение, так как иначе не получалось эффективного воздушного потока в нужном направлении, но оно требовало точного прицеливания в трубу для успешного удаления отходов. Пользователь, которому не удавалось точно приладиться к центру трубы, мог обнаружить, что фекалии прилипли и размазались по ее стенкам. Чтобы помочь астронавтам находить собственные отверстия, в тренажере на дне транспортировочной трубы NASA установило камеру, а подсветка обеспечивала хорошую видимость той части тела, которая обычно не выставляется на солнце. Непосредственно перед устройством был установлен монитор с перекрестием, обозначающим геометрический центр трубы. В ходе тренировки мы должны были зафиксироваться на сиденье и поерзать на нем, добиваясь точного совмещения картинки с прицелом. Добившись этого, следовало запомнить положение бедер и ягодиц по отношению к фиксаторам и другим деталям сиденья. Воспроизведя эту позу в полете, мы могли быть уверены, что точно накроем цель, как говорили по аналогичному поводу летчики бомбардировочной авиации. Нет необходимости говорить, что эти тренировки изрядно уменьшали очарование профессии астронавта.

Проектирование туалета было, в сущности, завершено к тому времени, когда члены TFNG приступили к тренировкам по обращению с отходами, однако пилот «рвотной кометы» с базы Эдвардс рассказал мне кое-что о начальном периоде работы над его конструкцией. В ней участвовали медсестры-добровольцы, которые выполнили сотни параболических полетов на невесомость. Они выпивали целые галлоны холодного чая и в ходе параболических полетов опорожнялись в ассенизационные устройства различного вида. Среди добровольцев по испытанию устройства для сбора твердых отходов жизнедеятельности была одна женщина в звании лейтенанта ВВС. «Рвотная комета» стояла на рулежной дорожке со всем оборудованием в полной готовности к взлету, словно ядерный бомбардировщик в разгар холодной войны. И, подобно экипажу тех бомбардировщиков, пилоты «рвотной кометы» находились в постоянной готовности к зашифрованному боевому приказу… нет, не от президента Соединенных Штатов, а от лейтенанта, почувствовавшего характерный дискомфорт в организме: «Я готова!» И тогда все бежали к самолету, запускали двигатели, и самолет, взревев, уносился ввысь. Он начинал свои параболы, и испытуемой предоставлялось множество 30-секундных интервалов невесомости, чтобы очистить кишечник. Где бы мы могли найти мужчину, способного на такое?

собенно сложной инженерной проблемой было обеспечить средством сбора мочи женщину во время выхода в открытый космос. Использование катетера отвергли почти сразу — слишком опасно и неудобно. Памперсы — мало приятного. Самое экзотическое решение было плодом инженерной мысли одного гинеколога. Он предложил использовать для сбора мочи внутренний объем вагины. Перед облачением в скафандр женщина должна была ввести внутрь себя персональную форму, установив внешний мочеприемник с соответствующим уплотнением на мочеиспускательное отверстие. После чего мочу можно было аккуратно извлечь. Требовался испытатель для опробования конструкции, объявили поиск добровольцев. Откликнулась Кэнди.

Кэнди была беззаботной секретаршей службы управления полетами базы Эллингтон с отличным чувством юмора, которая спокойно относилась к выходкам астронавтов с задержкой в развитии. Однажды она подтащила кресло и присоединилась к нашей группе — мы ждали, когда поднимется туман, чтобы взлететь на 38-х. Несколько астронавтов из моряков соревновались в сочинении историй о странных татуировках, которые им приходилось видеть. Один из них вспомнил фотографию мужской промежности, выставленную в окне татуировочного кабинета на Филиппинах. На обоих бедрах были изображены огромные слоновьи уши, которые придавали пенису вид хобота. (Кто говорит, что мужчины не понимают собственных чувств?) Кэнди смеялась вместе с нами.

Уже позже, во времена нашей астронавтской карьеры, на какой-то вечеринке она вспомнила о том, как в качестве добровольца испытывала этот самый влагалищный контейнер для сбора мочи. Гинеколог изготовил устройство, и она пыталась его использовать, но с сомнительным успехом. В конечном итоге от этого варианта отказались, решив, что памперсы все же являются наилучшим решением. Кэнди закончила свой рассказ так: «А устройство осталось у меня и стоит дома на кофейном столике». Услышав это, я поперхнулся так, что пиво брызнуло через нос. Мне живо представился гость Кэнди, который берет этот девайс в руки и спрашивает: «А что это за странная финтифлюшка?» Я сказал Кэнди, что NASA должно было дать ей медаль или по крайней мере сделать для устройства красивую подставочку с подписью администратора NASA и со словами: «За службу не за страх, а за совесть».

В NASA есть тысячи безымянных мужчин и женщин, которые работали над тем, чтобы отправить астронавтов в космос и придать нашей жизни там некоторую долю уюта. Я слышал, как один астронавт сказал: «Мы встали на их плечи, чтобы достичь орбиты». В случае Кэнди и других испытателей ассенизационных устройств мы стояли на других частях их тел.

Во время наших примерок космического обмундирования мы столкнулись еще с одной деталью сбора отходов — настоящим кошмаром для мужчины. Нами занимались юные девицы в белых халатах, вооруженные измерительными лентами, штангенциркулями и планшетами. Они измеряли наши черепа, руки, конечности и ступни, чтобы правильно подобрать шлемы, перчатки и скафандры. Попав на эту процедуру, я был остроумен и очарователен, как актер Бёрт Рейнольдс. Я представлял собой новый бренд астронавтов, пригодных для скафандра. Бутылка текилы вряд ли могла принести мне больше удовольствия.

В завершение процесса одна особенно хорошенькая девица отвела меня к отгороженному углу комнаты: «Войдите и скажите мне, какой размер вам подходит».

Я отодвинул занавеску и смело шагнул вперед, ожидая попасть в помещение для примерки нижнего белья. Но я ошибся. Я вошел в ад для мужчин. Забудьте о том, что вы можете взорваться на шаттле. Это был настоящий ужас. Подобно обвинительным актам, на столике были выложены четыре кондома разного размера.

Так я узнал, что презерватив с отверстием на конце был частью мужского устройства для сбора мочи, надеваемого под систему водяного охлаждения скафандра. Один конец «резинки» надевался на пенис, второй соединялся с нейлоновой емкостью, закрепленной на поясе. Моча должна была проходить через кондом и через односторонний клапан в нейлоновую емкость. После запуска, посадки или выхода в открытый космос (три случая, когда бортовой туалет недоступен) комбинацию из кондома и емкости, или мочеприемник (Urine Collection Device, UCD), можно было снять и выбросить. Поскольку Господу было угодно жестоко пошутить, создав пенисы разного размера, NASA приготовило четыре разных кондома. Хорошенькая девушка по другую сторону занавески должна была записать мой размер к себе на планшетку, чтобы в моем личном шкафчике на шаттле, когда я наконец полечу в космос, лежали подходящие изделия.

С энтузиазмом заключенного, стоящего перед виселицей, я снял трусы. До этого за всю свою жизнь мне приходилось надевать презерватив лишь в те короткие периоды брака, когда жена прекращала принимать противозачаточные средства. Тогда, испытывая нетерпение и желание, я натягивал латекс универсального размера. Но не сейчас. Я посмотрел на свой прибор, который отказывался признать обрезание и пытался найти какую-нибудь неведомую доселе крайнюю плоть, чтобы там спрятаться.

Я выбрал самый большой кондом. Как известно, астронавты — самые рьяные соперники на свете. Начиная от автографа и кончая резинкой, мы должны быть лучше всех, быстрее всех, умнее всех… и больше всех. Если бы на этом столике лежал хулахуп, мужчина-астронавт схватил бы его с надеждой в душе.

Я вцепился в своего маленького съежившегося дружка и начал работать. «А нет ли у вас чего-нибудь побольше?» — нервно пошутил я, обращаясь к девушке за занавеской. Уверен, раньше ей не приходилось слышать такого вопроса.

«Почему они не могут поставить мужчину собирать эту информацию?» — подумал я и тут же решил: так было бы еще хуже.

Засовывать вялый пенис в презерватив — это примерно как пытаться запихнуть пасту обратно в тюбик. Наконец я сумел загнать животное в стойло и пару раз встряхнуть, чтобы убедиться, что резинка остается на месте. Она упала на пол, впору было отправиться за ней следом и моим тестикулам. Меня как будто кастрировали. Очевидно, мне не придется занять первое место в этом состязании. Конечно, я мог соврать и сказать, что мне нужен максимальный размер, но это означало бы напрашиваться на катастрофу во время выхода. Если кондом не подойдет, то он протечет или вообще свалится, и в этом случае костюм водяного охлаждения, как губка, впитает мочу. Мало того, что это очень неприятно — это наименьшая из проблем. Над несчастным астронавтам будут потешаться до конца его дней.

Наконец я подобрал подходящий вариант и назвал размер девушке, едва не добавив: «Но вы должны знать, что с этим я сделал троих детей!»

Много лет спустя астронавты пришли в ярость, когда медицинские данные одного из пилотов попали в прессу. Кто-то из газетчиков задавался вопросом, можно ли допустить к командованию важным полетом шаттла человека, которого лечили от камней в почках. Астронавты кипели от злости, уверенные, что эту личную медицинскую информацию как-то умудрился выдать Отдел летных врачей. Среди всего этого шума я сказал товарищу из числа TFNG:

— Мне наплевать, пусть они напечатают мою историю болезни в The New York Times. Я лишь надеюсь, что страница с размером моего кондома навсегда заперта в подземельях горы Шайенн.

Он меня понял. Есть вещи, прочесть которые в газете намного менее приятно, чем то, что у тебя был камень в почке.

Глава 14

Искусство публичных выступлений

С должностью астронавта пришли две обязанности, с которыми лишь немногим из нас приходилось сталкиваться в прошлом: публичные выступления и интервью прессе. NASA не заставляло астронавтов выходить на трибуну, но рассчитывало, что каждый из нас добровольно возьмет на себя около десятка поездок по Америке в год в качестве почетных гостей, представляющих агентство. Отдел астронавтов получал сотни запросов ежемесячно, так что выбор был большой.

Как и многие из нас, большинство астронавтов смертельно боится публичных выступлений. На этот счет ходит шутка о том, что многие предпочли бы лежать в гробу, нежели произносить поминальное слово над гробом. Я был свидетелем всей гаммы страхов одной темной грозовой ночью на заднем кресле T-38. Моим пилотом был Блейн Хэммонд, астронавт из набора 1984 года. Закончив день практических тренировок по заходу на посадочную полосу шаттлов на базе Уайт-Сэндз, мы вечером вылетали из Эль-Пасо в Хьюстон. Взлетая в восточном направлении, мы двигались прямиком в чернильно-черное небо над столь же темной пустыней. В момент, когда Блейн поднял нос над полосой, я заметил желтые вспышки в зеркалах заднего вида и как раз собирался сообщить об этом, как вмешался контрольно-диспетчерский пункт (КДП) Эль-Пасо: «Вылетающий самолет NASA, у вас пожар. За вашим самолетом тянется пламя». Мы уже были в воздухе и имели скорость намного выше, чем предельная для прерванного взлета. У нас не было выбора, кроме как продолжать набор высоты. Я быстро сообщил Блейну о желтых искрах в зеркалах. Было ясно, что у нас позади огонь. Блейн убрал форсаж обоим двигателям и передал аварийное сообщение. Диспетчер Эль-Пасо немедленно дал нам разрешение садиться на любую полосу, до которой мы сможем дотянуть. Я подумал о катапультировании. Контрольный перечень действий не оставлял сомнений. Жирными буквами в ней было написано: «Подтвержденный пожар — катапультирование», а подтверждения более верного, чем дал КДП, сказав, что мы летим на метеоре, не могло и существовать. Я до боли плотно подтянул ремни и положил руки на держки катапультирования, мысленно освежая в голове процедуру покидания машины.

Проделывая это, я продолжал отслеживать показания приборов. Единственная ненормальная индикация относилась к положению сопла левого двигателя. При том уровне мощности, который задавал рычаг газа, оно должно было быть более закрытым, чем показывал прибор. Никаких искр не было, система обнаружения пожара молчала. Я стянул маску с лица и вдохнул окружающий воздух. Никакого запаха, никакого дыма. Диспетчер сказал нам, что мы горим, но в кабине ничто на это не указывало.

«У нас что-то не так с левым двигателем. Я его выключаю и буду делать заход на одном двигателе», — сообщил свое намерение Блейн и немедленно заложил крен в сторону ближайшей полосы.

Я решился возразить: «В карте записано, что мы должны поступить иначе» Не было необходимости произносить слово «катапультирование»: Блейн знал аварийные процедуры не хуже меня.

«Знаю, но все идет отлично». По голосу мне показалось, что Блейн испуган сложившейся ситуацией, как и я. Самолет действительно летел хорошо, и никто из нас не хотел бы променять привычную защиту его кабины на черноту снаружи. Мысль о том, что надо потянуть эти держки, совершенно ужасала. Однако, оставаясь в самолете, мы явно нарушали аварийные процедуры.

Я услышал, как диспетчер отправил на второй круг пассажирский авиалайнер, чтобы увеличить наши шансы на приземление. Аэродром был в нашем распоряжении. Я подумал, не устроить ли нам фейерверк для полного комплекта зрителей с рейса компании TWA.

Когда показались огни полосы, мы с Блейном отработали карту предпосадочных проверок, включая расчет посадочной скорости… около 290 километров в час. С полными баками горючего, на большой скорости, с одним работающим двигателем мы заходили на посадку более чем в километре над уровнем моря. Еще больше осложняло дело то, что над летным полем только что прошла гроза и посадочные полосы были мокрыми. «Некрасиво может получиться», — подумал я. Даже если мы попадем на полосу, у нас будет превосходный шанс порвать пневматики. Если же мы выкатимся с полосы, то это вполне может закончиться смертью. К тому же не было никаких гарантий, что мы вообще доберемся до полосы. Пожар уже повредил систему регулирования положения сопла, и оно оказалось вблизи управляющих поверхностей сзади. Если они выйдут из строя на последних этапах захода на посадку, мы, вероятно, погибнем. Система катапультирования не сможет нас спасти, если применить ее в ситуации потери управления вблизи земли.

История военной авиации полна рассказов об экипажах, которые погибли, пытаясь сделать как раз то, что собирались сделать мы. Они проигнорировали правило «пожар — катапультирование» и, как настоящие герои, попытались выполнить аварийную посадку. «Экипаж погиб при попытке катапультирования в условиях, не соответствующих рабочему диапазону катапультного кресла». Такое заключение в отчете о летном происшествии за время службы я читал раз сто. Я легко мог представить себе слова коллег на очередной планерке в понедельник: «Если бы они следовали инструкции, то остались бы живы».

Катапультироваться? Остаться? Катапультироваться? Остаться? Огни полосы надвигались на нас, а я не мог принять решение. В конце концов я решил остаться. Я отложил в сторону карту предпосадочных проверок и вновь вцепился мертвой хваткой в держки системы катапультирования. Если загорится предупредительный сигнал серьезной неисправности, если появятся другие признаки повреждений от пожара, то мне конец. Будет, наверное, уже слишком поздно… но таково было мое решение.

Все это время, а прошло меньше двух минут, я слышал по переговорному устройству дыхание Блейна. Он дышал как марафонец. Он испытывал максимальное напряжение.

Мы коснулись полосы, и через несколько секунд лопнул правый пневматик и самолет повело вправо. Чтобы исправить положение, Блейн сдул левый пневматик. Теперь мы скользили на спущенных шинах, но, по крайней мере, прямо по оси полосы, а за нами катились пожарные машины.

Вскоре это была уже история для рассказа в комнате дежурной смены. Мы благополучно остановились. Пожарные с ручными огнетушителями залили пеной дымящиеся колеса. Мы с Блейном вылезли из кабины и немедленно пошли к хвосту. Ну да, мы действительно горели. В нижней части фюзеляжа рядом с соплом левого двигателя прогорела дыра. Потом мы узнали, что один из трубопроводов форсажной камеры отвалился и сыграл роль факела при ее работе. Проблема локализовалась в хвосте, слишком далеко, чтобы ее ощутили пожарные датчики, и сигнализация не сработала. Когда Блейн убрал форсаж левого двигателя, питающий пожар источник топлива был перекрыт, и лишь остаток топлива в двигательном отсеке догорал, когда мы выполняли посадку. Мы нарушили правила, но остались живы и могли рассказать, как все было.

Когда нас везли в службу управления полетами, я думал о том, какое великое дело совершил Блейн. Хотя он не слишком хвастался, но этот случай стал отличным свидетельством его пилотских способностей. Он сумел справиться с серьезной угрозой уверенно и взвешенно. Но этого-то от него и ждали! Он был астронавт и летчик-испытатель и всего лишь вышел на дуэль со смертью. Между тем нас уже подкарауливала куда большая угроза.

Сканер радиоэфира на местной телевизионной станции уловил слова о том, что самолет NASA горит, и на сцене появился репортер. При входе в службу управления полетами нас ослепили вспышки фотоаппарата. К нашим лицам тянулись микрофоны. В 10 вечера должен был выйти сюжет, и нам была отведена в нем главная роль. Говорить на камеру было самым страшным видом публичного выступления. Мямлить слова перед дверью Ротари-клуба — ерунда в сравнении с ситуацией, когда твое лицо, перекошенное от страха, словно морда у оленя, попавшего в луч прожектора, видят в прямом эфире десятки тысяч людей, слушая при этом твое бормотание.

Мне удалось выкрутиться: «Я был на заднем кресле, — сказал я репортеру. — Пилотом был Блейн. Это он посадил самолет. С ним и говорите». Репортер накинулся на него, как гиена на труп дикого зверя. Я ускользнул от камеры.

И тут, перед репортерами, Блейн стал живым доказательством того, что страх публичных выступлений намного сильнее страха смерти. За каких-то 20 минут ему довелось столкнуться и с тем и с другим, и теперь слепящий свет прожекторов был для него убийствен. Глаза его расширились от страха. Ноздри раздувались, как кузнечные мехи. Все в его мимике и жестах выражало вопль: «Катапультируюсь! Вытащите меня отсюда!»

Блейн не был исключением. Большинство из нас испытывали ужас перед телевизионными камерами и выступлениями перед публикой. И никакой помощи от NASA. Ничто курсе наших тренировок не готовило нас к великой неизвестности (вниманию прессы и публики) невероятное упущение, если учесть, что астронавты были самыми очевидными послами NASA. Видимо, агентство считало, что наши таланты в обращении с техникой распространяются и на трибуну, но это было не так.

Один из самых совершенных примеров того, как астронавт злоупотребил микрофоном, случился, когда некий пилот, известный таким чувством юмора, который даже Говард Стерн[75] счел бы оскорбительным, попытался скрыть свою нервозность, начав речь с шутки. Перед затихшей и внимающей толпой численностью в несколько сотен человек, ожидающей жемчужин вдохновения от одного из лучших сынов Америки, он изрек следующее:

Один гольфист пришел в клуб с серьезной раной на шее. Он с трудом мог говорить. Приятели бросились к нему: «Билл, что случилось?» Билл стал объяснять: «Я сделал первый удар с ти на № 8 и отправил мяч в раф. Когда я его там искал, то увидел женщину, которая тоже искала мяч. Не найдя свой мяч, я подошел к корове, щиплющей траву, думая, что он мог упасть на траву между ее ног, но и там его не было. Наконец, от отчаяния, я поднял коровий хвост — посмотреть, а вдруг он попал туда. И правда, мячик застрял у нее в заднице. Я пригляделся и понял, что это мяч фирмы Titleist, а тот, по которому я наносил удар, был Top-Flite. Понятно, что это был не мой мяч. Поэтому, придерживая одной рукой хвост, а другой показывая на коровий зад, я прокричал той женщине: «Эй, леди, похож на ваш?» Вот тут-то она и заехала мне семеркой по горлу.

Эта шутка годилась для группы гольфистов, или военных летчиков, или еще какой-нибудь компании грубых и неотесанных мужиков. К сожалению, аудитория была не та — наш астронавт выдал эту историю в начале приветственного слова в средней школе. Большего негодования он мог добиться, разве что рассказав ее на собрании Национальной организации женщин. Легко себе представить ужас на лицах родителей и учителей, смешки учащихся и последующую расправу над человеком, который предложил: «Давайте пригласим на выпускной одного из лучших сынов страны. Давайте позовем астронавта. Его напутствие они запомнят». Несомненно запомнили.

NASA получило от этого выступления то, чего хотело, — много внимания от обычного налогоплательщика. К сожалению, это внимание оказалось, скажем так, со знаком минус. В NASA посыпались открытки и письма, общий смысл которых читался между строк: «Откуда вы взяли этого придурка?» Ответ был прост. NASA нашло его на Планете ЗР.

Большая часть военных астронавтов не имела представления о том, какого рода юмор уместен в той или иной аудитории. Однажды я присутствовал на обеде, в ходе которого боевой летчик морской пехоты (не астронавт) встал из-за стола с бокалом в руке и произнес перед присутствующими леди и джентльменам тост: «Я хочу выпить за порох и за кисок. Первое нужно, чтобы убивать, за второе я сам готов умереть, но я люблю запах того и другого». Вы можете решить, что даже самые умственно недоразвитые военные TFNG могли бы догадаться, что такой тост не следует произносить на обеде масонского общества храмовников, но я бы не поставил на это ни цента.

Лишенные какого-либо иного опыта в жизни, мужчины-военные просто полагали, что все вокруг разделяют наше извращенное чувство юмора. Я, во всяком случае, считал именно так. На одном из первых своих публичных выступлений я показал слайд с шестью нашими женщинами и собирался рассказать о разнообразии нашей группы. Однако под воздействием алкоголя я произнес нечто вроде «свиньи в космосе» с намеком на известный скетч Джима Хенсена с таким же названием. На самом деле я не сказал «свиньи в космосе», а, скорее, подражая Маппету, радостно пропел: «Сви-и-и-и-иньи в ко-о-о-о-ос-с-с-с-смосе». NASA не получило протестов в связи с моим выступлением лишь потому, что моей аудиторией были офицеры с женами, приглашенные на званый обед Армии США. У большинства из присутствующих было столь же искаженное чувство юмора, и моя выходка им понравилась.

На другом официальном обеде с военными мы выступали вместе с Рей Седдон. В своей речи я использовал слово «девочки» по отношению к женщинам-астронавтам. Я делал так без злого умысла: называть женщин девочками или даже девчонками для меня было столь же естественно, как дышать. Позже одна дама из аудитории приблизилась ко мне с такой ухмылкой, от которой бросило бы в дрожь серийного убийцу Ганнибала Лектера, и спросила: «А вас они называют мальчиком, да?» Я был ошарашен этим вопросом… но ненадолго. Она объяснила, что имеет в виду, едва не проделав во мне дырку своим взглядом: «Как вы смеете называть д-ра Седдон девочкой? Где ваш диплом? Вы врач? У нее репутация получше вашей!» На этом она выдохлась. Так я получил один из первых уроков политкорректности.

Помимо контрактов с Мисс Учтивость, с Организацией по вопросам развития ораторского искусства и Национальной организацией женщин, для того чтобы перевоспитать нас, NASA стоило бы просмотреть список песен, которые астронавтам может понадобиться спеть по просьбам трудящихся во время публичных мероприятий. Часто астронавтов приглашали организации, планирующие патриотические мероприятия. Считалось, что ничто так благотворно не повлияет на чувство гордости в американской душе, чем подтянутый, коротко стриженый ветеран войны и астронавт со стальными глазами и квадратным подбородком, который солирует при исполнении патриотического гимна, стоя рядом со звездно-полосатым флагом. Каждый Ротари-клуб, каждая ассоциация ветеранов-пожарных, каждая секция Братства лосей в США мечтала, чтобы эта картина в духе Нормана Рокуэлла[76] воплотилась на их сцене. Но при этом подразумевалось, что астронавт знает нужную песню.

На одном из мероприятий с моим участием я был ошеломлен просьбой выступить запевалой при исполнении песни «Америка прекрасная» (AmericatheBeautiful). Я подготовил речь, у меня была шпаргалка. Но в ней не было «Америки прекрасной». Когда распорядитель позвал меня на подиум, я почувствовал, что содержимое моего желудка разжижается. Я ухватился за его руку в рукопожатии лишь для того, чтобы не упасть. В моем мозгу перемешались все патриотические песни, которые я когда-либо слышал, и извлечь из этой мешанины слова «Америки прекрасной» было подобно чуду.

Распорядитель передал мне микрофон. Я мысленно пожелал, чтобы это был пистолет, которым я мог бы вынести себе мои бестолковые мозги. Все смотрели на меня, приложив руку к сердцу, — их были сотни! Лишь чей-то кашель нарушил тишину. Хуже ничего не может быть, подумал я. Но я ошибался. В интересах группы слабослышащих, которые сидели в переднем ряду, на краю сцены стояла сурдопереводчица. Ее руки были готовы воспроизвести каждый звук, который я издам. Не знаю, как я тогда не обмочился (или еще похуже).

Я положил руку на сердце и повернулся, чтобы видеть флаг. Я чувствовал пульс через карман пиджака. Распорядитель нажал кнопку на музыкальном центре, и по залу поплыли первые ноты мелодии. Я запел два первых слова, в которых я был абсолютно уверен: «Америка прекрасная…»

Этих слов оказалось достаточно. Все присоединились ко мне, и мой голос утонул в общем хоре. Я даже опустил микрофон, чтобы мое бормотание не в такт не было слышно. Я выкрутился. Ну, или я так думал. Но тут я заметил взгляд сурдопереводчицы. Она отслеживала мои губы с точностью лазера. Ни один звук не мог проскочить мимо нее. Если бы я умел читать жесты глухонемых, я бы знал, что говорят ее летающие пальцы: «Смотрите! Этот парень мошенник. Он не знает слов "Америки прекрасной"».

Я был не единственным астронавтом, которому преподнесли подобный сюрприз на пути к сцене. Однажды Хут Гибсон заменял Джуди Резник на мероприятии для женщин. Распорядитель начал вводную часть, прочитав всю биографию Джуди. Хут утратил дар речи. Джуди там не было. Все в аудитории знали, что он должен ее заменить, но распорядитель бубнил себе жизнеописание Джуди, как будто именно она должна была выйти из кулуаров и продолжить программу. Только после того, как все было изложено, Хут понял, в чем состояла цель распорядителя. В том, чтобы показать незаменимость Джуди для NASA. Затем распорядитель продолжил, представив Хута в таких выражениях, вольный перевод которых звучит примерно так: «Джуди столь важна для NASA, что ее драгоценное время невозможно было потратить на участие в сегодняшнем событии. Но агентство может легко обойтись без этого мешка с дерьмом и потому прислало его. Нам придется пережить разочарование и послушать его не заслуживающие внимания слова». После речи Хута распорядитель преподнес ему памятную табличку, подписанную для Джуди.

По мере продолжения моей карьеры в NASA я обнаруживал новые мины, на которые можно наступить при всем честном народе. После одного из моих выступлений были вопросы и ответы, и одна женщина спросила: «Видели ли вы инопланетян?»

Я ответил: «Нет, но я верю, что где-то во Вселенной есть жизнь. На небе много триллионов звезд, поэтому мне легко поверить, что вокруг некоторых из них есть планеты, где живут разумные существа». Тут бы мне и остановиться, но я, дурак, продолжил: «Однако я не верю, что НЛО когда-либо садились на Землю. Зачем, — задал я риторический вопрос, — высокоразвитой цивилизации тратить силы на постройку межзвездного корабля, лететь на Землю в надежде обнаружить, что она полна жизни, а потом встретить только одиноко слоняющихся женщин и мужиков, потягивающих пивко?» Аудитория засмеялась, но у женщины, задавшей вопрос, не было и тени улыбки. Если бы взглядом можно было убить, я бы уже был покойником.

На следующей неделе я получил анонимное письмо со штампом города Солт-Лейк-Сити в штате Юта, автор которого злобно нападал на мою позицию относительно пришельцев. Было ясно: аноним верит, что истина где-то там, а я — часть заговора по ее сокрытию. Подозреваю, что письмо отправила та самая женщина, что спрашивала про инопланетян.

Этот вопрос был одним из многих, которые могут превратить встречу с публикой в пытку. На вопросы типа «что будет, если пукнуть в скафандре?» или «бывают ли у женщин месячные в космосе?» ответить было легко. А вот вопросы «есть ли среди астронавтов геи и лесбиянки?» и «был ли секс в космосе?» могли легко сделать астронавта из TFNG персонажем монолога Джонни Карсона[77].

Победителем по части получения наиболее сложных вопросов был Дон Петерсон из набора 1969 года. После одного из выступлений несколько человек из аудитории подступили к нему с вопросами. Один спросил: «Можно ли на шаттле найти укромное место для мастурбации?» Дона мгновенно охватила паника. Это был вопрос из знаменитой серии: «Хорошо ли вы себя чувствуете после того, как перестали избивать свою жену?» На такой вопрос ответить невозможно. Он подумал, не лучше ли ответить «нет», но такой ответ подразумевал бы, что астронавты искали-таки место для уединения. Он представил свое лицо на первой полосе таблоида (из тех, что раскладывают в супермаркетах): «Астронавт жалуется: на шаттле негде вздрочнуть». Ответ «да» означал бы не менее позорный вариант: «Астронавт признает, что мастурбировал в космосе». В конечном итоге Дон пробормотал что-то невнятное, молясь про себя, чтобы потом все это не вернулось к нему со страниц National Enquirer.

В службе управления полетами Эль-Пасо Блейн Хэммонд узнал, что самая страшная форма публичного выступления — телевизионное интервью. Очередь зенитки, прошившая крыло, не способна заставить сердце биться так, как оно бьется, когда ты смотришь в камеру и слышишь: «Три, два, один, вы в эфире!» У меня эта фраза всегда вызывала тошноту. Однажды, когда я слышал этот «предстартовый отсчет», ведущий наклонился ко мне и сказал: «Это как старт шаттла. Когда счет доходит до нуля, пути назад нет». Он был совершенно прав. Слова «вы в эфире» звучали примерно так же, как грохот при зажигании ускорителей SRB. Ты уже летишь, и камера тиражирует твое лицо и твои слова по комнатам всей Америки, и никаких дублей не будет. Я был уверен, что мое адамово яблоко пляшет, как китайский болванчик за ветровым стеклом, а расширенные от страха глаза мечутся, словно мелкая рыбешка. Я представил, как люди сидят за завтраком и смеются, видя, что у меня перехватывает дыхание при попытке ответить на простейший вопрос типа «как вас зовут?».

Интервью в прямом эфире становились еще более мучительными из-за выходок других астронавтов. Однажды вечером мы сидели в баре в Хьюстоне, и наши взгляды привлек экран телевизора. Местная станция брала интервью у астронавтов Эда Гибсона (набор 1965 года) и Кэтрин Салливан из нашего набора. Телезрители задавали вопросы по телефону. Один из нас попросил у бармена телефон и задал два вопроса. Для Кэти: «Как девочки писают в космосе?» И для Эда: «Не возражает ли миссис Гибсон против того, что мистер Гибсон на самолете NASA летает по всей стране с незамужней женщиной в деловые командировки с ночевкой?» Мы хохотали и визжали от смеха, когда наши жертвы пытались ответить на эти вопросы.

Интервью в печатной прессе представляли меньшую сложность, но и они могли подставить астронавта. В одном интервью я объяснял репортеру, какие чувства безграничной радости и подспудного страха охватывали меня, когда я ехал к стартовой площадке перед первым полетом. Я говорил: «Зрелище залитого ксеноновыми огнями "Дискавери", осознание того, что это мой шаттл, что считаные часы отделяют меня от кульминации, от исполнения мечты всей жизни, заставляли меня плакать от радости». В газете было написано: «Астронавты плачут от страха, когда их везут к стартовой площадке». Эту статью заметил Пол Харви и прочитал ее перед огромной всеамериканской аудиторией в своем радиошоу. Я был в ярости и испытывал мучительный стыд.

Вот почему на доске объявлений Отдела астронавтов время от времени появлялись статьи, в которых подобные отвратительные цитаты были обведены кружочком, а рядом красовался комментарий разъяренного астронавта: «Я этого не говорил!»

31 августа 1979 года Крис Крафт пришел в Отдел астронавтов, чтобы сказать нам, что NASA решило убрать приставку «кандидат» из названия нашей должности. Очевидно, мы произвели достаточное впечатление на агентство, чтобы провозгласить нас астронавтами почти на год раньше, чем планировалось. Отныне мы не были асканами. Я был счастлив это услышать. Хотя я не мог считать себя астронавтом до тех пор, пока не слетаю в космос, я устал объяснять суть этого титула в поездках по поручению службы по связям с общественностью и видеть удрученные лица организаторов публичных мероприятий, когда они обнаруживали, что я еще не настоящий астронавт, которого они заказывали. На следующей вечеринке каждый из нас получил серебряный значок на лацкан, соответствующий новой должности. Эти значки имели форму символа астронавтов: падающая звезда с тремя лучами, пересекающая эллипс. Когда мы наконец полетим в космос, нам выдадут золотые значки. Точнее говоря, нам разрешат купить за $400 золотой значок астронавта. (Серебряные значки были оплачены за счет денег, выделяемых на кофе в офисе.)

Возвратившись с вечеринки, я снял свой значок, положил в ящик стола и никогда больше его не надевал. Для меня это был бессмысленный жетон типа пластиковых пилотских «крыльев», которые стюардессы вручают детишкам. Эти крылышки авиакомпании Delta Airlines не делают малыша пилотом, и точно так же серебряный значок и должность не превратили меня в астронавта. Только полет в космос мог сделать это.

Глава 15

«Колумбия»

До старта «Колумбии» оставалось меньше года, и это должен был быть первый пилотируемый полет NASA за шесть лет. В Управлении по вопросам безопасности и надежности полетов NASA это вызывало озабоченность. Шестилетний перерыв в пилотируемых полетах стал питательной средой для разгильдяйства и самоуспокоенности. Для решения проблемы управление решило командировать астронавтов на различные предприятия и технические службы, обеспечивающие полет шаттла, чтобы создать нужный настрой у сотрудников. Мы хотели увидеть лица людей, отвечающих за пилотируемую программу, познакомить их со смертельно опасными последствиями производственных ошибок. Во все концы США и в другие страны отправились команды астронавтов — произносить речи, пожимать руки и распространять постеры NASA о надежности и безопасности. Мы называли такие командировки визитами в пользу «вдов и сирот». Хотя мы не говорили открытым текстом «смотрите не облажайтесь, а то вы можете убить нас и сделать наших жен вдовами», именно эту мысль мы и старались передать, стоя перед ними в синих полетных костюмах.

Нас со Стивом Хаули отправили в Мадрид и на Сейшельские острова, чтобы донести эту важную мысль до подразделений NASA и ВВС США, которые работали там на станциях слежения за шаттлом. У NASA еще не было собственных спутников-ретрансляторов на орбите, и мы зависели от сети наземных станций, обеспечивающих связь с астронавтами на орбите. Другие астронавты нашей группы получили направления в Австралию, Англию, на острова Гуам и Вознесения и на другие заморские территории, входящие в эту международную систему слежения.

Отправиться на Сейшелы — все равно что умереть и попасть в рай. Эта страна представляет собой множество островов в тысяче миль к востоку от Африки, чуть южнее экватора, в вечно теплых водах Индийского океана. Белые пляжи, бирюзовый прибой, и повсюду множество скандинавок, загорающих топлесс. Ну а если этого недостаточно для искушения, то и многие местные островитянки — прекрасные охотницы на мужчин. Их любимая дичь — это американские мужчины, потому что с ними можно удрать в Страну Больших Магазинов (США). На вечеринке, устроенной командиром станции слежения, мы с Хаули узнали, насколько они могут быть настырны. Одна юная и исключительно красивая женщина подошла к нам и попросила автограф.

— Разумеется, мы будем рады подписать что-нибудь вам, — ответил я, рассчитывая, что она подаст один из снимков шаттла, которые мы предварительно раздали.

Вместо этого она задрала юбку, направила в сторону моей физиономии одну из ягодиц и попросила, чтобы я подписал ее трусики. Покопавшись в памяти, я не смог вспомнить, чтобы мы когда-либо тренировались в нанесении автографа на задницу. Я взглянул на Хаули и произнес:

— Если отказаться, может выйти международный инцидент.

Представитель Госдепартамента на островах предупреждал нас, чтобы мы не злили местных: США как раз вели непростые переговоры с правившим в тот момент пожизненным диктатором. Стив согласился:

— Наш долг по отношению к NASA — выполнить ее просьбу.

Вопрос был решен. Я поднес ручку к шелковой ткани и обнаружил, что рабочая поверхность ну очень мала. Ее крохотные ягодицы оставляли мне очень мало места. Однако астронавтам нравятся проблемы, которые нужно решить. Шрифтом столь микроскопическим, что им можно было бы скопировать Декларацию независимости на рисовом зерне, я не скупясь начертал: «Ричард Майкл Маллейн, майор ВВС США, астронавт Национального управления по аэронавтике и космосу». Я подумал, не добавить ли «в год одна тысяча девятьсот восьмидесятый от Рождества Христова» и дату, но Хаули начал демонстрировать нетерпение. Если чья-то рука и должна была лежать на этой попе — то его рука. Из нас двоих именно он был холостяком, и эту весть «кокосовый телеграф» разнес по всему острову со скоростью пассата. Наверно, эта юная дама положила на него глаз еще в тот момент, когда мы сходили по трапу самолета. Я надел наконец колпачок на свою ручку, она немедленно повернулась другой половиной попы к Стиву, и он начал свой труд. Вот какие вещи приходится делать ради своей страны! Думаю, нужно учредить особую медаль и вручать ее мужчинам, вернувшимся с Сейшел. При этом холостяки, такие как Хаули, должны получать орден «Покинувшему рай» с дубовыми листьями, лавровым венком, висюльками, кисточками и падающими звездами.

Вдобавок ко всему прочему, мы с Хаули обнаружили проводивших здесь отпуск Джона и Бо Дерек[78]. Она выделялась даже среди крепкотелых, блестящих маслом для загара аппетитных датчанок, украшавших берег. Сказать, что Бо выглядела на 10 баллов, — все равно что ничего не сказать… К сожалению, она не была топлесс и не бежала по берегу в замедленном темпе, но я, как и герой Дадли Мура, обладал активным воображением.

Хаули и я немного подебатировали, стоит ли подходить к кинозвезде, но дебаты продолжались не дольше, чем требуется для распада кварка. Мы выросли у нее на пути, лепеча и запинаясь, как персонажи комедии «Тупой, еще тупее». Кажется, я выпалил: «Я хочу ребенка от вас!»

Мы представились, всячески подчеркивая астронавтский титул. Джона Дерека это по крайней мере впечатлило, и он задал нам пару вопросов о приближающемся старте STS-1, включая несколько технических деталей — таких как посадочная скорость и угол планирования. Бо не спросила ни о чем и вообще говорила очень мало. Возможно, из-за того, что Хаули смотрел на нее не без вожделения. Конечно, со мной такого быть не могло. Мы узнали, что парочка отдыхает тут перед началом съемок того самого фильма «Тарзан, человек-обезьяна». Я сказал Бо: «Я — Тарзан. Ты — Джейн». Джон оценил взглядом мое телосложение при весе в 65 килограммов и сказал: «Не думаю».

«Ну, может, тогда Чита?» По крайней мере, уши у меня были вполне обезьяньи. Но и здесь меня отвергли.

Мы с Хаули сделали несколько фотографий вместе с Бо и распрощались. (А может, это Джон сказал, что вызовет островную полицию, если мы не отвяжемся. Не помню, ей-богу.) Я не мог дождаться, пока мы вернемся и я позвоню всем мужикам, с кем свела меня жизнь, начиная со средней школы, и заору в трубку: «Кусайте локти! Знаете, с кем я познакомился?!»

Когда уже в Хьюстоне Джуди Резник услышала эту историю, она стала называть меня Тарзаном. До конца своей короткой жизни она больше ни разу не назвала меня Майком. Только Тарзаном.

На втором году нашей астронавтской карьеры стал тускнеть образ наших боссов, Джорджа Эбби и Джона Янга. Джордж возглавлял комиссию из 12 человек по отбору астронавтов, но, если верить ветеранам отдела, слово «комиссия» было тут лишним. Комиссия эта была нужна Джорджу для работы не больше, чем она пригодилась бы Иосифу Сталину. В процессе отбора группы TFNG значение имел только один голос — его собственный. Джордж, мужчина с коротко стриженными, посеребренными сединой волосами, постоянной легкой щетиной и сонными глазами бассет-хаунда, своим телосложением напоминал грушу. Слово загадочный придумано для описания таких людей, как Джордж. Его заплывшее жиром лицо никогда ничего не выражало, а редкие смешки были скорее похожи на гримасы. Я никогда не видел, чтобы его зубы обнажались при улыбке. Никогда не слышал, чтобы он повысил голос в гневе. И никогда не видел его хоть сколько-нибудь оживленным. Когда он говорил, а это случалось нечасто, он еле слышно мямлил. Понять, что у него на душе, было так же сложно, как при взгляде на мраморный бюст.

Родители Джорджа, очевидно, ждали от сына великих свершений, иначе они бы не дали ему при рождении в 1932 году имя Джордж Вашингтон Шерман Эбби{9}. Астронавты нашего набора сократили его имя до аббревиатуры GWSA. Джордж не посрамил его. Окончив Военно-морскую академию США в 1954 году, он поступил на службу в ВВС и заработал «крылья» летчика, а также получил магистерскую степень по электротехнике в Технологическом институте ВВС. В 1967 году он вышел в отставку и начал карьеру в NASA в качестве инженера в Центре управления полетом (он не был астронавтом). За свою работу в группе управления «Аполлона-13»{10} он был награжден медалью Свободы, высшей гражданской наградой США.

Каждый из TFNG пришел в NASA как рабски покорный подданный Царя Джорджа, и мы соревновались в жалких попытках полебезить перед ним. Девятнадцать новых астронавтов из набора 1980 года делали то же самое, так что за Джорджем шла целая толпа. Двое новичков из набора 1980 года попытались привлечь внимание Джорджа Эбби к своим именам весьма экстравагантным способом. В день рождения Эбби Гай Гарднер и Джим Бейджиан{11} обратились в службу безопасности Космического центра имени Джонсона и, притворившись сотрудниками фирмы по мойке окон, потребовали доступ к окнам девятого этажа главного здания Центра. После того как охранники открыли окна и удалились, Бейджиан, одетый в костюм Супермена, свесил трос до земли и добрался по нему до уровня кабинета Эбби на восьмом этаже. Здесь он постучал в окно, чтобы привлечь внимание Эбби, и пропел ему «Happy Вirthday». Миссия была завершена, и он спустился на землю. Гарднер на девятом этаже отцепил трос, закрыл окно и исчез.

Вскоре известие об этой выходке дошло до службы безопасности, взбешенный шеф которой ворвался в кабинет к директору Центра Крису Крафту с гневной жалобой на астронавтов, которые морочат его людей и проделывают опасные трюки. В полном соответствии с пословицей «Дерьмо течет вниз» не потребовалось много времени на то, чтобы шеф службы безопасности пригнал двоих засранцев в кабинет Крафта на девятом этаже, откуда они были отправлены в кабинет Эбби на восьмом и далее в кабинет Янга на третьем этаже корпуса № 4. По сути, послание Крафта Янгу было простым: «Космический центр имени Джонсона — это не место для развлечения ваших астронавтов». Так Гай Гарднер и Джим Бейджиан сумели раньше других обратить на себя внимание Джорджа, пусть и не в лучшем смысле.

Но даже когда мы, 35 новичков и набор 1980 года, старались изо всех сил завоевать расположение Джорджа, у нас в то же время появлялись все более серьезные сомнения в отношении нашего шефа. Он часто посещал наши социальные мероприятия, но редко показывался в Отделе астронавтов. Особенно нас раздражало, что он не давал нам никакой информации по вопросу, который волновал нас больше всего: о процессе назначения астронавтов в экипажи шаттла. Сначала мы полагали, что назначения будет делать Джон Янг. Разве может быть иначе, если его должность — шеф астронавтов? Однако более старшие астронавты были уверены, что Эбби будет назначать экипажи независимо от Янга. Мы, новички, были так наивны, что с трудом могли этому поверить. Янг гораздо лучше знал наши способности, недостатки и степень взаимной совместимости. Кабинет Эбби вообще находился в другом здании. Откуда он мог знать, каким должен быть наилучший состав экипажа для конкретного полета? Мы понимали, почему Эбби хотел иметь полномочия по назначению экипажей, ведь это означало существенную власть, но мы не могли понять, почему Янг должен поступиться своими правами и позволить ему забрать их. Хотя в силу иерархии NASA Янг действительно подчинялся Эбби, нам казалось, что он легко мог настоять на том, чтобы к нему прислушивались при подборе экипажей, ничуть не рискуя своей карьерой. Янг был живой легендой. Он четырежды слетал в космос — два раза на «Джемини» и два на «Аполлоне». Он ходил по Луне. Никак не было возможно, чтобы бюрократ средней руки, такой как Эбби, одолел бы его, если бы Янг сказал Крису Крафту: «Это мои астронавты. Я знаю их. Я хочу иметь голос при назначении экипажей. Я готов принять во внимание соображения головного офиса NASA, ваше мнение и мнение Эбби, но я хочу иметь серьезные полномочия в этом вопросе, потому что на мне в конечном итоге будет ответственность, если экипаж сделает какую-нибудь ошибку». Однако ветераны отдела были тверды в своем мнении: Эбби — ненасытный властолюбец, который полностью отнял право назначения экипажей у Янга. Почему Янг принял такое положение, сводящее влияние нашего отдела к нулю, так и осталось загадкой до конца моей астронавтской жизни.

Временами мы видели признаки того, что власть Эбби над астронавтами была абсолютной, как в ситуации, когда Джерри Росс[79] из набора 1980 года вернулся с официального знакомства Крафта со своей группой. Джерри рассказал, что был шокирован отношением последнего. Фактически тот дал понять, что не знает, зачем был проведен новый набор, ведь астронавтов и так уже достаточно. (Как сказал Джерри, это был странный способ приветствовать вновь прибывших.) Его рассказ давал основания думать, что Эбби провел новый набор вопреки возражениям директора Центра Джонсона. Ответил ли Эбби по поводу астронавтов хотя бы д-р Крафт? Этого никто не знал. Ни Крафт, ни Эбби, ни Янг ничего не говорили о пределах своей ответственности. Все, что касалось самого главного для нашей карьеры вопроса — о назначениях на полет, — было для нас столь же темным делом, как темная материя для астрофизиков. Кто производит назначения? Кто их утверждает? У кого есть право вето? Будет ли какая-то система ротации астронавтов? Будут ли учитываться наши предпочтения? Верно ли, что астронавты-военнослужащие будут участвовать только в военных полетах? Эбби ничего не говорил об этом и даже не давал каких-либо оценок нашей работе — ни положительных, ни отрицательных. Если у него и был какой-то план, он его никак не обнаруживал. Мне не приходилось работать ни в одной организации, где было бы столь полное отсутствие коммуникации сверху. Результат такого информационного вакуума был предсказуем — страх. Очередь в космос была длинной, и никто не хотел оказаться в ее конце или вовсе из нее вылететь. Все мы безумно боялись сделать что-то, что пойдет вразрез с воззрениями нашего царя. Мы питались слухами и намеками, так как больше ничего у нас просто не было. Например, Стиву Нейгелу из нашей группы и Дону Петерсону из набора 1969 года посоветовали прекратить работу над усовершенствованием автопилота шаттла, «поскольку ходят слухи, что Эбби не нравится этот проект». Нейгел был ошеломлен. Ему поручил эту работу один из ветеранов Отдела астронавтов, он не был ее инициатором. И тем не менее ему сказали, что порученное ему дело ставит под удар его карьеру. Нечто похожее случилось с Шеннон Люсид и со мной. Лунопроходец Алан Бин велел нам подготовить отчет, обосновывающий необходимость преподавания навыков пилотирования шаттла специалистам, не являющимся пилотами. Позже мы услышали от другого ветерана отдела, что Эбби категорически против такой программы. Шеннон и я в ужасе бросили эту работу, словно от нее исходила смертельная радиация. Всем приходилось постоянно думать о своих действиях. Отвратительная ситуация.

Она могла быть лучше, если бы Джон Янг больше интересовался нашими профессиональными делами, но он тоже все время отсутствовал. Он был занят тренировками по программе полета STS-1. Его взаимодействие с личным составом в основном сводилось к часовым планеркам по понедельникам, на которых он обычно устраивал разносы, когда нам не удавалось отстоять наши позиции относительно шаттла на различных комиссиях NASA. Это очень раздражало и подрывало наш боевой дух. Помню одно такое совещание, на котором Билл Фишер из набора 1980 года наклонился ко мне и саркастически прошептал: «Правильно, Джон, давай, вали теперь все на нас». Его намек был очевиден: Янг сам должен был присутствовать на той комиссии и использовать богатый опыт астронавта-ветерана, чтобы защитить свою позицию, а не рассчитывать, что кто-нибудь из нас, новичков, добьется результата.

Многим из нас приходилось делать карьеру, испытывая отвращение к дуополии Эбби — Янга и коммуникационной черной дыре.

На втором году работы в Центре Джонсона мы получили наконец наши первые реальные задания в качестве астронавтов. Не имея никакой другой информации о процессе назначения на полет, мы быстро уверовали в то, что эти первые задания как-то отражают наши места в очереди в космос. Получение задания по обеспечению полета STS-1 считалось свидетельством приоритетной позиции в списке новичков, учитывая чрезвычайную важность первого полета шаттла. Моего имени не было среди обеспечивающих STS-1. Следующими шли должности по обеспечению полетов STS-2, STS-3 и STS-4{12}. Опять же считалось, что те представители нашей группы, которым они поручены, произвели впечатление на Эбби и могут ждать назначения в один из первых экипажей. Среди них моего имени тоже не было, и оно не было напечатано рядом с заданиями по обеспечению выходов в открытый космос, по работе с манипулятором и разработке полезных грузов. Наконец я нашел фамилию Маллейн в графе «обеспечение „Спейслэб“». В среде TFNG это воспринималось как самое дно. Я чувствовал себя мальчишкой, который, пытаясь поступить в школьную бейсбольную команду, получил место запасного правого аутфилдера второго состава.

«Спейслэб» представлял собой цилиндрический модуль, который мог устанавливаться в грузовой отсек шаттла и соединяться с кабиной герметичным тоннелем[80]. Поскольку полеты со «Спейслэб» подразумевали научные задачи, я ожидал, что на них будут назначать постдоков, однако сюда распределили меня, а не их. За обедом в кафетерии мне приходилось слушать, как Пинки Нельсон, Салли Райд и прочие взволнованно обсуждают доставшиеся им задания по проверке аварийных процедур для манипулятора, разработке плана тренировок в бассейне гидроневесомости и технические детали работы по STS-1. Я прятал глаза, молясь, чтобы никто не спросил меня о целых днях научных лекций по газовому составу верхней атмосферы и магнитосфере Земли. Я был деморализован. Теперь от меня за версту несло лабораторией. Мне пришлось признать, что я оказался в хвосте очереди на полет, и что бесило больше всего — я не понимал, почему так получилось и как я могу улучшить свое положение. Но, как и в своей предшествующей карьере, я решил отложить эмоции в сторону и добиться наилучших результатов в той работе, которая мне поручена. И еще я решил быть поосторожнее с Джорджем Эбби.

Мое разочарование работой в лаборатории отчасти ушло, когда в конце 1980 года меня назначили в группу авиационного сопровождения STS-1. NASA хотело, чтобы при заходе «Колумбии» на посадку рядом с ней шел T-38, экипаж которого мог бы предупредить Янга и Криппена в случае, если у них чего-то не хватает, течет жидкость из гидросистемы, что-нибудь горит, повреждены органы управления или не вышли должным образом стойки шасси. Инженеры по теплозащите хотели также, чтобы оператор в задней кабине самолета сопровождения сфотографировал еще до посадки мозаику керамических плиток на донной части «Колумбии». Были опасения, что они могут получить повреждения от фрагментов бетона посадочной полосы авиабазы Эдвардс, выбитых колесами шасси. Снимки, сделанные до касания, позволили бы определить, нанесен ли плиткам ущерб в ходе полета или уже при посадке. Для сопровождения STS-1 было сформировано несколько экипажей, и я был назначен на заднее кресло к Дейву Уокеру из нашей группы. При запуске STS-1 мы должны были дежурить в аэропорту Эль-Пасо на тот случай, если у «Колумбии» возникнут проблемы и ей придется вернуться после первого витка и приземлиться на полосе близлежащего ракетного полигона Уайт-Сэндз. Если бы такое случилось, мы бы постарались встретить ее и мне пришлось бы делать фото.

Дейва все знали под позывным Красная Вспышка — это имя досталось ему за рыжий цвет волос. (В мое время летчики ВВС не имели личных позывных, а вот морские летчики — имели.) В течение нескольких месяцев мы, как и остальные экипажи самолетов сопровождения из числа TFNG, отрабатывали встречу с шаттлом совместно с наземными операторами радиолокационного наблюдения. Один T-38 имитировал возвращающийся из космоса корабль, а остальные наводились на него операторами РЛС, как и должно было быть в случае аварийного приземления «Колумбии» на Уайт-Сэндз.

В процессе этой подготовки хьюстонские баллистики попросили нас оценить другие высохшие озера на юге Нью-Мексико и в Техасе на предмет возможности приземления «Колумбии». Они хотели иметь планы на любую нештатную ситуацию, включая отклонения от расчетной траектории в сторону низкой энергии, которые бы не позволили шаттлу дотянуть до посадочной полосы Уайт-Сэндз, и в сторону высокой энергии, что грозило перелетом[81]. Их страхи были вполне обоснованны. «Колумбии» предстояло возвращаться на Землю в режиме безмоторного планера. У нее не было двигателей, которые пилоты могли бы включить, чтобы уйти на второй круг или на другой аэродром. Если бы оказалось, что подходящей посадочной полосы в пределах досягаемости нет, Янг и Криппен должны были катапультироваться, а «Колумбия» бы разбилась.

День за днем я и Красная Вспышка вылетали из Эль-Пасо и прочесывали пустыню цвета чихуахуа в поисках прямых участков твердой и ровной поверхности длиной 3700 метров. И день за днем я возвращался в Эль-Пасо с болью от постоянного напряжения в ягодичных мышцах. Не то чтобы Дейв был плохим пилотом. Наоборот, он был слишком крут, он относился к той категории летчиков, которые даже в трезвом состоянии считают себя неуязвимыми. (Все боевые летчики считают себя неуязвимыми, когда выпьют.) Он был таким пилотом, какого имели в виду ребята с заднего кресла, когда сочинили анекдот:

Вопрос: Какие последние слова слышит оператор на заднем кресле от своего пилота?

Ответ: Зацени.

Я жил с этой мрачной шуткой на заднем кресле у Дейва. Когда мы замечали с большой высоты подходящую площадку, Дейв говорил: «Зацени» — и начинал пикировать в песок. Слева или справа от себя я видел нашу тень, летящую параллельным курсом на скорости 550 километров в час. Она скакала по долинам и по взгорьям и быстро увеличивалась в размерах по мере того, как Дейв снижался, и в конце концов пропадала под нами. Если бы у нашего самолета были датчики касания бордюрного камня, как на автомобиле «эдсел» 1959 года выпуска, то я бы услышал, как они скребут по грунту, потому что пустыня проносилась в полуметре от нас. Выхлоп наших двигателей поджаривал ящериц, змей, луговых собачек и другую наземную фауну. И пока я сидел, бледный от страха, Дейв делал записи о состоянии грунта на наколенном планшете.

Ранним утром 12 апреля 1981 года я, Дейв и все остальные члены команды сопровождения сидели в службе летных операций аэропорта Эль-Пасо вокруг телевизионного экрана, наблюдая за последними секундами предстартового отсчета «Колумбии». Прошедшей ночью я спал плохо и, просыпаясь, каждый раз молился за Янга и Криппена. Их полет внушал мне сильнейший страх. Когда будут подорваны пироболты, удерживающие «Колумбию» на старте, ее экипаж будет обречен на полет, более экспериментальный по своей природе, чем любой другой пилотируемый полет в истории. Забудьте про Алана Шепарда, Джона Гленна и Нила Армстронга — астронавтов, которым приходилось брать на себя небывалый риск. Их ракеты, все эти «Редстоуны», «Атласы», «Титаны» и «Сатурны», были испытаны и отработаны до того, как принять человека на борт. Янгу и Криппену предстояло войти в историю как людям, летящим на самой первой ракете нового типа. Нет, в этом не было принуждения. Отдел астронавтов не имел возражений против этого решения, хотя было сравнительно несложно модифицировать систему так, чтобы провести первый испытательный полет в беспилотном режиме. (В 1988 году русские провели с успехом первый и единственный полет их шаттла. Он сделал два витка вокруг Земли и после этого под управлением автопилота совершил безукоризненную посадку.) Хотя споры о том, должен ли быть первый полет «Колумбии» пилотируемым или беспилотным, имели место до прихода нашей группы, я могу легко себе представить, как долго астронавты дискутировали об этом, прежде чем прийти к заключению, что правильный вариант — пилотируемый[82]. Думаю, это заняло секунд пять. Астронавты всегда рады запрыгнуть в кабину, в любую кабину и в любой момент. И среди нашей группы TFNG не было ни одного, кто не вызвался бы добровольцем на роль балласта на борту «Колумбии».

Тем не менее Янг и Криппен должны были принять на себя огромный риск, и я боялся за их жизни. Единственное, что было доказано в отношении конструкции шаттла, так это то, что он обеспечивает планирующий спуск с высоты 7600 метров и посадку. Это было продемонстрировано в четырех сбросах «со спины» самолета-носителя «Боинг-747»{13}. Ускорители (SRB) и маршевые двигатели испытывались на земле много раз, но никогда не летали в космос. Более того, SRB никогда не испытывали в вертикальном положении. Во всех прожигах они лежали горизонтально, и многие из нас сомневались, что такие испытания достоверно воспроизводили нагрузки вертикального старта. Большой внешний бак также никогда не испытывал удары, тряску и развороты, характерные для реального запуска. Не подвергалась полноценным летным испытаниям мозаика из 24 000 теплозащитных плиток, приклеенных к «брюху» «Колумбии». Как они поведут себя под действием воздушного потока со скоростью 27 400 километров в час и температурой 1700 °C? Никогда еще ни одному самолету не приходилось планировать на протяжении 19 000 километров, имея в конце ровно одну попытку приземления, — и как раз это «Колумбия» должна была сделать. Неизвестность таилась не только в «железе» STS. Компьютерная система корабля работала под управлением сотен тысяч строк программного кода. Миллиарды долларов и годы работы были потрачены на то, чтобы утвердить это программное обеспечение, но все еще существовали тысячи комбинаций, которые не были испытаны и тоже могли содержать смертельно опасные изъяны. А что, если при отказе двигателя на 73-й секунде полета в сочетании с неожиданным сдвигом ветра на высоте 20 километров какой-нибудь управляемый программой переключатель в том или ином блоке займет неправильное положение и «Колумбия» выйдет из-под контроля? Такого еще не было в космонавтике: запуск челнока с астронавтами на борту был сертифицирован на основании волшебства компьютерного моделирования. В течение целого десятилетия инженеры проводили тысячи испытаний на земле по всем возможным техническим направлениям: аэродинамические, электрические, химические, механические, по динамике гиперзвукового полета и криогенных жидкостей, по двигательным установкам, флаттеру, аэроупругости и сотням других. Они оцифровали данные, собранные в ходе продувок в аэродинамических трубах, испытаний двигателей, гидросистем, теплозащиты, средств управления полетом, и загнали результаты в компьютеры, обсчитывающие уравнения Макса Планка, Бернулли и Фурье. Когда наконец были получены и изучены тысячи ответов, инженеры возликовали: компьютерные модели показали, что система Space Shuttle будет работать и что два ускорителя и три двигателя, сжигая 1800 тонн топлива за восемь с половиной минут, доставят 100-тонный крылатый орбитальный корабль на высоту 320 километров, придав ему скорость около 8 километров в секунду. Те же самые модели убедили своих башковитых авторов, что орбитальная ступень сможет пройти в планировании половину длины земного экватора и сесть без двигателей на полосу длиной 4600 метров. Конечно, многие из этих инженеров делали примерно то же самое при создании ракет «Редстоун», «Атлас», «Титан» и «Сатурн» для космических программ прошлых лет. Но тогда, завершив все испытания и моделирование и получив ответ, что такая-то «ракета полетит», они тем не менее проявляли осторожность: «Мы могли ошибиться в этой модели, или, быть может, в другой, или в третьей, — говорили они. — Мы лучше пару раз испытаем новую игрушку без людей, а уже потом посадим в нее астронавтов. А когда мы сделаем это, мы обеспечим команде условия для выживания при отказе носителя на любом участке выведения». Так они и делали тогда. Но не на сей раз. Самый первый полет шаттла предполагался пилотируемым. Инженеры предусмотрели возможность катастрофы и установили для экипажа из двух человек катапультируемые кресла от самолета-разведчика SR-71 Blackbird, но использовать их можно было в течение двух первых минут полета. После этого шаттл набирал слишком большую высоту и скорость, чтобы катапультируемое кресло могло обеспечить спасение пилота. Далее эти кресла были бесполезны вплоть до того момента на спуске, когда скорость упадет до 3 Махов[83], а высота — до 30 километров, а это бывает примерно за 10 минут до посадки. Все остальное время полета Янг и Криппен имели нулевые шансы на спасение[84]. На самом деле были сомнения и в том, что в течение двух минут после старта система катапультирования позволит спастись. Многие считали, что сработавшая при старте катапульта заставит спасаемого пролететь через факел твердотопливного ускорителя с температурой 2800 °C и он просто-напросто испарится. Ни у кого не было сомнений в том, что Янг и Криппен, как никто из космонавтов прежде, подопытные морские свинки. Это было еще одним проявлением «апполоновой» гордыни. Простые смертные не посмели бы сертифицировать ракету на пригодность к полету человека с помощью одних компьютеров, но боги «Аполлона» могли себе это позволить.

Я смотрел по телевизору, как ожили три двигателя «Колумбии» и облако пара пошло волной через отражатель пламени. Когда заработали ускорители SRB и «Колумбия» оторвалась от Земли, я едва не обмочился. Мы выпрыгнули из кресел с радостным криком, и то же самое происходило у телевизоров в Космическом центре имени Джонсона и в Центре космических полетов имени Маршалла, в цехах бесчисленных аэрокосмических предприятий и в миллионах гостиных по всей стране. Телеоператор показал мужчину в Космическом центре имени Кеннеди, который подпрыгивал и выбрасывал свой кулак в небо, словно игрок Малой лиги, торжествующий после хоум-рана. В другом эпизоде мы увидели мужчину на крыше автофургона, изо всех сил размахивающего американским флагом на фоне дымового следа «Колумбии», загибающегося к востоку. Третья камера показала, как женщина смахивает с глаз слезы. Всюду в объективы попадали люди в состоянии крайнего возбуждения. Это были Вудсток, автогонка NASCAR и явление Девы Марии, соединенные в одно феерическое, захватывающее дух Событие.

Дальше — больше. Вспышка огня и дыма на 132-й секунде полета сигнализировала об отделении ускорителей. Еще один результат компьютерного моделирования с успехом прошел «на натуре». «Колумбия» быстро уменьшилась в размере до бело-голубой звездочки и затем полностью скрылась из глаз. Нам, однако, не надо было ее видеть, чтобы знать, что происходит. Мы узнавали об этом со слов оператора ЦУП, отмечавшего граничные этапы полета: невозможность возврата, трансатлантическая посадка на двух двигателях, то же на одном двигателе, выходим на орбиту[85]. Для большей части Америки это была полная абракадабра, но для астронавтов — сладкая песня штатного полета. Когда Янг произнес команду отсечки маршевых двигателей, мы все возликовали снова. «Колумбия» предоставила своему экипажу отличную дорогу на орбиту. Я знал, что наша радость преждевременна. Еще много чего может пойти неправильно, прежде чем «Колумбия» вернется на Землю. Но, как апостол Фома, я увидел это своими глазами и уверовал. Если боги «Аполлона» смогли доставить ее на орбиту, опираясь лишь на свои компьютерные модели, они наверняка смогут благополучно вернуть ее домой на крыльях компьютерных моделей.

Во время обратного перелета в Хьюстон я не мог согнать улыбку с лица. От нее болела голова, но мне было все равно. Прошло без малого три года с тех пор, как я стал частью NASA, и в первый раз я почувствовал, что у меня все-таки есть шанс стать астронавтом не только по должности. До того момента, когда я услышал команду Янга об отсечке маршевых двигателей, я все-таки не верил, что это случится. Я был убежден, что «Колумбия» закончит свой путь на дне Атлантического океана и я никогда не окажусь ближе к космосу, чем на T-38. И я был не единственным, кто сомневался. Позднее я услышал, что Пинки Нельсон, услышав тот же призыв, выпрыгнул из кресла и прокричал: «Теперь я могу строить бассейн!» Пинки тоже был еретиком. Он не имел твердой веры в богов «Аполлона» и поэтому отложил решение о строительстве бассейна возле дома до того момента, пока не убедится в надежности своей работы. За восемь с половиной минут, которые потребовались «Колумбии» для выхода на орбиту, его мечта о космическом полете, как и наша общая мечта, совершили огромный прыжок к реальности. Моя мечта отныне перестала быть миражом, за которым я гнался в течение 25 лет. Боги «Аполлона» сделали машину, которая могла превратить мой значок астронавта в золото.

Глава 16

Иерархия

19 апреля 1982 года по существу положило конец нашему братству. В этот день Джордж Эбби собрал нас, чтобы объявить: «Мы сделали некоторые назначения в экипажи». Подобно тому как голливудские звезды реагируют на фразу «Прошу передать мне конверт, пожалуйста», мы затаили дыхание при этих словах Эбби. Четыре года, сотни счастливых часов в таверне «Аутпост», тысячи полетов на T-38, бесчисленные ужины — все это время мы задавали друг другу, себе, нашим женам, Богу вопрос: «Когда же нас назначат на полет?» В комнате воцарилась космическая тишина, и Эбби зачитал имена: «Экипаж STS 7: Криппен, Хаук, Фабиан и Райд. STS-8: Трули, Бранденстайн, Блуфорд и Гарднер. STS-9: Янг, Шоу, Гэрриотт, Паркер и два специалиста по полезному грузу. Надеюсь, вскоре мы назначим еще людей». Этим все и закончилось. Эбби покинул зал{14}.

Вот так! После слов Эбби братство TFNG испарилось. Не помню, чтобы отныне группа собиралась в полном составе. Пока мы вместе болтались в болоте неопределенности, пока нас объединяло общее недоверие к начальству, пить вместе пиво в «Аутпосте» было легко. Теперь мы раскололись на выигравших и проигравших. Теперь появилась иерархия: некоторые из нас оказались лучше остальных. Я изо всех сил пытался быть рациональным: кто-то должен был стать первым, а все не могли. Однако я не мог принять эту логику, и сомневаюсь, что кто-нибудь еще с ней согласился. Мы были слишком заряжены на соперничество. Это был синдром «Парней что надо!», описанный Томом Вулфом. Семь назначенных в полет TFNG имели больше того, «что надо», чем остальные. Нас, не получивших назначения, обошли и оставили позади. Позднее я наблюдал этот эффект первых назначений на полет в каждом наборе астронавтов. Их братство под девизом «Один за всех и все за одного» заканчивалось столь же резко, как и у нас. Этот эффект можно было отчасти смягчить, если бы Янг и Эбби вели себя более открыто в процессе назначений на полет, но все, что Эбби нам сказал: «Надеюсь, вскоре мы назначим еще людей». Не слишком-то обнадеживающе. Молчание Эбби и Янга по поводу механизма и сроков назначений на полет вызывало с нашей стороны растущую враждебность.

Сделанное Джорджем объявление все еще эхом отдавалось в моем мозгу, и я желал, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. Я хотел тешить свое раненое эго в одиночестве, но такой возможности у меня не было. Подобно неудачливым претендентам на награды Американской киноакадемии, я должен был сделать фальшивую улыбку и пожимать руки победителей. Они сияли — можно было ощущать тепло, исходящее от их лиц. Некоторые из счастливцев пытались успокоить нас комментариями типа «Вы тоже скоро получите полет» или «Будет и на вашей улице праздник». Меня жалели! Я думал, что хуже чувствовать себя уже невозможно, но я ошибался. Я услышал, как Салли произнесла: «Джордж сообщил нам о назначениях неделю назад, но просил не говорить об этом до пресс-релиза». Я задал себе вопрос, сколько раз за последнюю неделю сидел за общим столом в кафетерии с Риком Хауком или Джоном Фабианом и жаловался на задержку с назначением, а в это самое время собеседник как раз мысленно праздновал его. О боже, я почувствовал себя таким жалким!

Уходя из зала, я услышал, как Фред Грегори вполголоса проворчал: «Вот дерьмо!»

Его голова и плечи были бессильно опущены. Еще один пострадавший. И вдруг до меня дошло. Его не просто не назначили одним из первых. Он был черным. Он только что утратил шанс стать первым афроамериканцем в космосе. Этот титул достанется Гаю Блуфорду на STS-8. Я же был одним из белых парней. Даже после полета мое имя никогда не могло бы фигурировать в вопросе телевикторины «Кто хочет стать миллионером?» А вот Гай Блуфорд войдет в историю, и Салли Райд — первая американка в космосе — станет кумиром. Некоторые из нас с объявлением Эбби потеряли больше, чем назначение на полет. Некоторые потеряли место в истории и те доходы, на которые может рассчитывать знаменитость. Салли Райд, например, только что получила бесплатный билет на всю оставшуюся жизнь. Теперь в качестве первой американки в космосе она могла рассчитывать на контракты на книги, гонорары за выступления, места в правлениях корпораций и оплату консультационных услуг, которые могли принести ей миллионы.

Пока сейсмическая волна от объявления Эбби разрывала на части нашу группу, мы пребывали в блаженном неведении относительно другого девятибалльного землетрясения, которое сотрясало систему. Пятью месяцами раньше на одном из восьми кольцевых уплотнений в спасенном правом ускорителе STS-2[86] было обнаружено термическое повреждение. Это открытие стало шоком для инженеров — создателей твердотопливных ускорителей (SRB). Ускорители, имевшие 3,7 метра в диаметре и просвет в осевой части, горели в направлении изнутри наружу. Поэтому установленные по периметру стыка кольцевые уплотнения большую часть времени работы SRB должны были находиться далеко от нагретых до 2700 °C газов: еще несгоревшее топливо должно было служить изолятором. (В последние секунды работы SRB другой изоляционный материал у стен обеспечивал защиту кольцевых уплотнений от тепла.) На этих уплотнениях вообще не должно было быть повреждений от высокой температуры. В семи наземных испытаниях и в одном полете STS-1 использовалось в общей сложности 64 основных и 64 дублирующих уплотнения, и никаких повреждений найдено не было. Тот факт, что после STS-2 в правом ускорителе оказалось поврежденным кольцевое уплотнение, свидетельствовал, что в какой-то момент в ходе полета ускоритель не смог удержать внутреннее давление примерно в 40 атмосфер и язык пламени сумел найти щель между соприкасающимися слоями двух сегментов и коснуться этого кольца. Это указывало на наличие серьезной проблемы в проекте межсегментного стыка, но идея остановить полеты шаттлов и провести дополнительные наземные испытания даже не рассматривалась всерьез. Пиар-машина NASA обещала конгрессу и народу США быстрое увеличение частоты полетов шаттлов, с интервалом в несколько недель. График стал задавать тон в вопросах об эксплуатации системы. Никто не смел противостоять ему. Вместо этого инженеры компании Thiokol[87] и NASA стали искать возможность продолжать полеты шаттлов, невзирая на выявленную проблему. Поэтому они взяли аналогичное уплотнение, преднамеренно повредили его в значительно большей степени, чем это случилось в полете STS-2, поместили его в лабораторный образец ускорителя и наддули до давления втрое более высокого, чем в полете при горящем ускорителе. Поврежденное кольцо выдержало это давление. Получив столь утешительный результат, инженеры Thiokol подтвердили, что их продукция пригодна для полета. При этом никто не обратил внимания на то, что тем самым признавалась некоторая его непредсказуемость при эксплуатации.

Ни один астронавт не знал о проблеме с кольцевыми уплотнениями. Более того, никто из нас не представлял себе, как вообще устроен SRB. В кабине стартующего шаттла был всего один индикатор работы ускорителей. Когда давление в его корпусе снижается до 3,5 атмосферы, на экране компьютера начинает мигать сообщение, предупреждающее о близком выгорании и отделении ускорителей. Поскольку мы располагали лишь скудной информацией об их работе и не имели никакого контроля над ними, мы и не тратили время на изучение их конструкции. Нам хватало других систем, работу которых мы хорошо понимали и могли контролировать (жидкостные двиатели, гидросистемы, электрическая система и т. п.). Мы посвящали время изучению конструкции этих систем и их эксплуатации. Мы были уверены, что SRB — это просто большая и глупая ракета, не менее безопасная и надежная, чем модель из магазина для моделистов. Не их мы боялись больше всего, а двигателей, которые во время наземных испытаний периодически взрывались.

Настроение инженеров Thiokol и NASA улучшилось, когда ускорители STS-3 вернулись[88] без повреждений кольцевых уплотнений. Программа Space Shuttle снова стала набирать обороты.

А уже 4 июля 1982 года программу переключили на повышенную передачу. Именно в этот день президент Рональд Рейган и первая леди отметили День независимости на авиабазе Эдвардс, лично встретив Кена Маттингли и Хэнка Хартсфилда, вернувшихся из космоса после успешного полета STS-4[89]. Рейган уделил особое внимание следующему кораблю космического флота — «Челленджеру». Только что построенный на близлежащем заводе компании Rockwell в Палмдейле, он был установлен сверху на транспортный самолет «Боинг-747» в готовности к вылету во Флориду, как только президент закончит свою речь. Это было невероятное, опьяняющее зрелище. «Колумбия» приземлялась на растрескавшийся грунт высохшего озера и выглядела как настоящий ветеран уже четырех космических полетов — ее нос и фюзеляж покрылись сажей при входах в атмосферу. «Челленджер» же сиял девственной новизной. На этом прекрасном фоне президент продолжил свою речь и объявил шаттл — после всего пяти часов динамических полетов — пригодным к эксплуатации.

Этот статус не имел строгого определения, но было легко почувствовать, как его воспринимает большая часть NASA и вся общественность. Пригодность к эксплуатации подразумевала, что шаттл — это не более чем авиалайнер с очень большой высотой полета. Сомневаюсь, однако, что хотя бы один астронавт из числа военных летчиков верил в это. Боевые самолеты гораздо меньшей степени сложности сплошь и рядом сталкивались с отказами, которые порой заканчивались катастрофами. Мы были убеждены, что это ожидает и шаттл, и, когда катастрофа случится, она будет означать смерть для экипажа. Хотя термин «пригоден к эксплуатации» и казался туманным, он определенно означал одно: все будущие миссии будут совершаться на аппаратах, у которых вообще нет системы аварийного спасения в полете. В кабине «Челленджера» уже не было катапультных кресел, а те два, что стояли на «Колумбии», должны были скоро снять. Так планировалось с самого начала. Заявление Рейгана о пригодности шаттла было лишь позой перед фотографами. Однако за этим стояла конструктивная особенность шаттла, которая обрекла некоторых из нас на смерть.

Итак, экипажи были назначены на все запланированные полеты до конца 1983 года, и я знал, что не получу назначения еще несколько месяцев. Но по крайней мере закончилось мое чистилище в рамках программы «Спейслэб». Теперь меня направили в Лабораторию интеграции авионики (Shuttle Avionics Integration Laboratory, SAIL) с задачей проверки разрабатываемого для шаттла программного обеспечения. Моим частым партнером в этой работе стала уже явственно беременная Рей Седдон. Она и Хут Гибсон поженились в 1981 году и ждали первого ребенка в июле. В кабине лаборатории я видел, как ее увеличившийся девятимесячный живот упирался в ручку управления, пока она с успехом гоняла одну за другой программы приземления. Увидев такое зрелище, некоторые астронавты времен «Меркурия» наверняка бы полезли за нитроглицерином. Рей в конечном итоге произвела на свет сына, одного из немногих мальчиков, родившихся от астронавтов[90]. Мы давно заметили, что обычно у астронавтов рождаются дочери, и спрашивали себя, не перегрузки ли в ходе наших тренировок загоняют мужские сперматозоиды в конец очереди. Когда Хут и Рей получали поздравления на очередной планерке в понедельник, один пилот-астронавт воскликнул:

— Это доказывает, что Хут — не астронавт.

Я ответил:

— Нет, это доказывает, что Хут — не отец.

Рей захохотала.

Работать с ней мне было чрезвычайно приятно. Как и Джуди, она была умницей и красавицей, проявляющей безграничное терпение по отношению к нам, мужикам с Планеты ЗР. Часто она парировала сексистские выпады с едким юмором. Однажды я видел, как она высмеивала Хута, царя нашей планеты. Кто-то из мужчин, назначенный в комиссию по отбору астронавтов, сунулся к нам в офис и попросил совета касательно критериев отбора новой группы кандидатов в астронавты. Хут оценивающе осмотрел Рей с головы до ног и произнес:

— М-да… как бы отобрать несколько женщин с большой грудью и маленькой попкой… а не наоборот!

На что Рей ответила c озорной улыбкой:

— Роберт, как-нибудь ночью, когда ты будешь спать, я ампутирую твой пенис (она была хирургом) и пересажу его тебе на лоб, и, когда ты придешь на работу, все будут думать, что это просто прыщик.

В общем, Хут женился, наверно, на единственной женщине на планете Земля, которая была ему под стать. Когда они были вместе, то хохотали каждую минуту. Я любил их обоих.

К 1982 году, как и остальные парни с задержкой в развитии, я установил границы допустимого в отношении шести наших женщин. Что касается Рей и Джуди, они были максимально широки, а при общении с Салли — очень строги. Хотя я постоянно напоминал себе держать рот на замке в присутствии последней, у меня случались срывы. Так, однажды я брякнул: