Искупление Габриеля Рейнард Сильвейн

Глава пятьдесят шестая

После обеда Джулия еще раз перечитала письмо Келли Дэвис-Шульц.

– И что ты об этом думаешь? – спросила она, возвращая его Габриелю.

– Что-то мне не верится.

– Приятное, вежливое письмо. С долей юмора. Чем вызван твой скептицизм?

– Они пытались лишить меня доли отцовского наследства. Вдруг это новая уловка?

– Уловка? С какой целью? Деньги давным-давно распределены между наследниками.

– Информация, – сказал Габриель, скрещивая руки на груди.

– Дорогой, это Келли – возможный источник информации. Ты же хотел побольше узнать о своих родственниках? Тебя интересует, насколько здоровы были твои родители. И вдруг – ее письмо. Я думала, ты обрадуешься. – Джулия села рядом. – Когда мы поедем?

Лицо Габриеля стало жестким.

– Чем раньше я оставлю все это позади, тем лучше.

– Мы собирались провести Рождество и Новый год в Селинсгроуве. Если Дайана родит, я бы поехала туда и пораньше.

Габриель пристально посмотрел на жену:

– У тебя сейчас полно других забот. Я пытался помочь тебе с семинарами. Обещаю помогать и впредь.

Джулия улыбнулась уголками губ:

– Мне так и кажется, что вслед за этими словами ты скажешь: «Но, к сожалению»…

– Тебя расстроит, если я скажу, что намерен кое-что сделать безотлагательно? Возможно, во вторую неделю декабря, когда закончится семестр. Экзамены вместо меня примет кто-нибудь из аспирантов.

Джулия царапала ногтем поверхность кухонного стола.

– Как раз в это время я должна представить свой материал для публикации. Написать рефераты по всем семинарам. Самые неподходящие дни для поездок.

– Я тоже об этом думал. Я ведь могу съездить и один.

Теперь Джулия разглядывала свои ногти, будто они были чем-то диковинным.

– Ты ведь пока не знаешь, какие сведения сообщит тебе эта женщина. Мое присутствие тебе не помешает.

– Джулианна, мне всегда необходимо твое присутствие. Но в первый раз нам с Келли лучше встретиться с глазу на глаз. Если ситуация окажется неприятной, я избавлю тебя от лишних переживаний.

– Если ты считаешь это правильным, поезжай один. Кстати, а разве нельзя съездить в Нью-Йорк попозже? Где-то после Рождества?

– Вряд ли стоит тянуть с поездкой. Вдруг Келли передумает? Честное слово, чем раньше я узнаю о здоровье своих родителей и других родственников, тем лучше. – Он пристально посмотрел на жену. – У меня язык не повернется просить тебя о чем-то, что ставит под угрозу твои занятия в докторантуре.

– Хорошо, – без всякого энтузиазма сказала Джулия.

– Давай попросим Ребекку пожить у нас в мое отсутствие. Ты не будешь чувствовать себя одинокой. И потом, я поеду совсем ненадолго. На пару дней. Самое большее – на три. Повидаюсь с Келли и постараюсь встретиться с юристом, который занимался отцовским завещанием. Потом сразу вернусь домой. – Габриель взял ее ладонь и провел большим пальцем по ее «линии жизни». – Никак не могу заставить себя называть ее сестрой.

– Думаю, мне все-таки надо поехать с тобой.

– Дорогая, минуту назад ты говорила, что у тебя нет времени. Тебе нужно заниматься учебой, а мои дела тебя лишь отвлекают. – Его взгляд провоцировал на соблазн.

– Ты хорошо умеешь отвлекать.

– Приятно слышать. – Габриель подхватил жену на руки и пошел к лестнице. – Приготовься к дальнейшему отвлечению.

– Опусти меня вниз, – вдруг попросила Джулия.

– Опущу, когда донесу до постели.

– Я должна тебе кое-что сказать, но не в постели, поскольку мои слова могут тебе не понравиться.

– Тогда говори быстрее и займемся более приятными вещами.

Джулия извивалась всем телом, и Габриелю пришлось опустить ее на пол.

– Твоя поездка в Нью-Йорк вызовет целый шквал воспоминаний. Естественно, я сделаю все, чтобы тебе помочь. Но об одном моменте мы так до сих пор и не поговорили. О прощении.

– Простить моих родителей? – презрительно усмехнулся Габриель. – Не смеши меня.

– Прощение тебя освободит. Оно не только для них. И для тебя тоже.

Габриель разжал руки и отодвинулся от нее:

– Я не могу их простить. Они не заслуживают моего прощения.

– Габриель, а кто заслуживает прощения? Ты? Я?

– Прежде всего ты.

– Помимо Бога, меня может простить только тот, кому я сделала больно. В нас есть сила. Мы можем применить ее себе во благо и кого-то простить. А можем и наоборот – цепляться за старые раны, чтобы они и дальше кровоточили и болели. Так мы их никогда не исцелим. – Джулия встала с ним на одну ступеньку, стиснула его руку. – Я ведь не говорю, что твои родители заслуживают прощения. Я не прошу тебя забыть о прошлом или сделать вид, что все было безоблачно. Я предлагаю просто подумать об этом.

– Я уже думал об этом, и не раз. И мой ответ – нет.

– Тогда как ты мог просить прощения у Полины, если сам не желаешь простить своих родителей?

Из груди Габриеля вырвался хрип, словно Джулия ударила его.

– Не начинай, – прошептал он.

– Любовь моя, я всего лишь предлагаю тебе подумать. Подумай о своем примирении с Майей и о том, как много оно значило для тебя. Потом представь, как обрадовался бы твой отец, услышав, что ты его прощаешь.

Габриель молча повел ее наверх.

Глава пятьдесят седьмая

Пока Джулия сосредоточенно занималась семинарами и дорабатывала текст своей лекции, Габриель побывал у уролога на послеоперационном обследовании и пятого декабря вылетел в Нью-Йорк.

Едва приехав в отель «Риц-Карлтон» и переступив порог своего номера, он сразу же понял, какую ошибку допустил. Ему нужно было взять Джулию с собой. Великолепная просторная кровать сегодня будет холодной. Габриель терпеть не мог спать один. Это всегда напоминало ему о времени разлуки с Джулией – воспоминания из разряда самых ненавистных.

Из номера он позвонил Лючии Барини на ее кафедру в Колумбийском университете, затем адвокату отца. После деловых звонков он набрал номер Джулии. К его досаде, телефон жены был переключен на голосовую почту.

– Джулианна, я уже в Нью-Йорке. Остановился в отеле «Риц-Карлтон», номер четыреста одиннадцать. Вечером я обедаю с Келли, затем вернусь в номер и позвоню тебе. Я люблю тебя.

Сегодня ему особенно хотелось услышать голос Джулии. Оставалось терпеливо ждать вечернего разговора. А пока он готовился к встрече со сводной сестрой.

В ресторане «Трайбека-грилл» его провели к столику, за которым сидела светловолосая женщина заметно старше его. У нее были такие же синие глаза.

– Я Келли, – представилась она, встала и протянула ему руку.

– Габриель Эмерсон, – сказал он, неуклюже пожимая ее руку.

В глазах Келли блеснули слезы.

– Как ты здорово похож на него.

– На кого?

– На отца.

Габриель поспешно убрал руку.

– Извини. – Келли заставила себя улыбнуться. – Прошу садиться. – Она тоже села и вытерла глаза салфеткой. – Увидев тебя, я испытала настоящий шок. Ты выглядишь совсем как отец в молодости. Кстати, сколько тебе лет? Надеюсь, мой вопрос тебе не кажется бестактным?

– Тридцать пять.

– Я помню свои тридцать пять. Не стану разыгрывать из себя застенчивую девочку и заставлять тебя угадывать мой возраст. Мне сорок девять.

Габриель кивнул. Его рот будто сам собой открывался и закрывался. Он пытался подобрать слова для начала разговора и не мог. Неловкость момента сгладил подошедший к столику официант.

Они заказали напитки, в ожидании которых болтали о разных пустяках. Потом, когда официант принимал заказ на еду, оба не могли дождаться, когда он уйдет.

– Я очень рада тебя видеть, – сказала Келли, подаваясь вперед. – Спасибо, что принял мое приглашение.

– Не за что, – ответил Габриель, пытаясь улыбнуться.

– Я должна перед тобой извиниться.

Его улыбка мигом исчезла.

– За что?

– Я уже писала об этом в письме. Мне нужно было бы увидеться с тобой сразу, как я узнала о твоем существовании. Я должна была бы подумать о тебе, а не о том, как ублажить собственную мать.

Габриель вертел в руках вилку.

– Это было давно. Как получилось, так и получилось.

– Спасибо за понимание. Моя мать знала, но никогда о тебе не говорила. Даже после смерти отца. Она не могла простить ему любовницу.

Габриель заметно напрягся:

– Значит, до смерти отца и оглашения завещания вы… ты обо мне не знала?

– Нет. Но я знала твою мать. Мне больно слышать, что ее уже нет в живых. – Келли с сочувствием посмотрела на сводного брата.

– Спасибо. – Габриель выпрямился. – Она умерла очень давно. Мне тогда было девять лет. Но меня усыновили замечательные люди.

– Майкл говорил мне. От него я узнала, что наш отец очень гордился тобой и твоими успехами.

– Что? – удивленно вскинул брови Габриель.

– Разве ты об этом не знал?

– Нет. Мы уехали из Нью-Йорка незадолго до смерти моей матери. После этого я не виделся с вашим отцом.

Габриель понимал, что слово «вашим» могло задеть Келли, но оно вырвалось само собой. Впрочем, чем больше он думал над услышанным, тем больше сумятицы возникало у него в голове.

– Ни одной встречи. Ни одного телефонного звонка. Ни одного письма, – добавил он, скрипнув зубами.

– Мне очень тяжело это слышать. После разговора с Майклом я думала, что отец поддерживал какую-то связь с тобой. – Келли задумчиво потягивала вино. – Майкл мне рассказывал, что наш отец знал о семье, которая тебя усыновила. Он знал о твоей учебе в Принстоне и Гарварде. На протяжении ряда лет ты был постоянной темой разговоров отца и Майкла.

– Если отец настолько интересовался моей жизнью, что обсуждал ее со своим адвокатом, почему тогда не позвонил мне? Почему не написал? Или у него был… ограниченный интерес?

Келли разглядывала рисунок на скатерти.

– Пожалуй, я смогу ответить на твой вопрос. Отец был из тех людей, которые принимают решение раз и навсегда. Никаких пересмотров. – Келли понимала язык тела, и жесты Габриеля сказали ей многое. – Чувствую, я только расстраиваю тебя этим разговором.

– Я приехал сюда за ответами, – отрывисто произнес Габриель. – Я знал, что меня ждет тяжелый и неприятный разговор.

– Не буду тебя разуверять. Так ты видел отца?

– В раннем детстве. Всего несколько раз.

– Но после отъезда из Нью-Йорка ты попал в Пенсильванию и рос там?

– Мне повезло. Женщина, усыновившая меня, работала волонтером в больнице, где умерла моя мать.

– А что же родственники твоей матери? – (Габриель поморщился и промолчал.) – Я не собираюсь допытываться, – сказала Келли. – Просто есть моменты, которые меня удивляют. Я несколько раз видела твою мать, и мне показалось, что у нее очень хорошие отношения со своими родителями. Поэтому меня и удивило, что они не взяли тебя к себе.

– Дед с той стороны умер еще до моего рождения. Бабушка разозлилась на мою мать за связь с женатым мужчиной и рождение внебрачного ребенка. Когда мать умерла, бабушка заявила службе социальной опеки, что не сможет меня взять. Тогда моя приемная мать позвонила моему отцу. Он тоже от меня отказался. Если бы не семья Кларков, я бы остался в приюте. – Габриеля передернуло.

– Прости, что затрагиваю такие болезненные для тебя темы, – сказала Келли. – Представляю, сколько тебе пришлось пережить.

– Так ты знала мою мать? – спросил Габриель, поспешив сменить тему.

– Она работала секретаршей в фирме моего отца. Молодая, симпатичная девушка. Я иногда приходила к отцу на работу, и она приветливо меня встречала. Мне она очень нравилась. А потом… наверное, это было время, когда ты родился или чуть позже… между родителями начались ссоры. Причину ссор я не знала и обрадовалась, когда в семье снова наступил мир. Однако через несколько лет наша мать вдруг ушла от отца и стала жить вместе со своими родителями на Лонг-Айленде. Разрыв длился месяцев шесть. Потом они помирились, и мать вернулась на Манхэттен. Конечно, это лишь мои предположения, но мне почему-то кажется, что разрыв каким-то образом был связан с тобой. Однажды я подслушала их ссору. Мать в чем-то упрекала отца и несколько раз повторила слова «тот ребенок». Мы с Одри тогда и понятия не имели о тебе и решили, что родители ссорятся из-за меня или нее.

Габриель сидел с плотно сжатыми губами.

– Сколько лет тебе было, когда твои родители разъехались?

– Сейчас вспомню. – Келли подняла глаза к потолку. – Думаю, года двадцать три.

– Значит, мне было девять. Как раз в это время мы уехали из Нью-Йорка.

– Возможно, моя мать поставила отцу ультиматум и потому твоя мать решила уехать.

– А ты потом никогда не спрашивала свою мать о причинах этих ссор?

Глаза Келли округлились от ужаса.

– Ни в коем случае. Родители никогда не посвящали нас в причины своих ссор. Знаешь, у меня бы не хватило смелости спросить. Даже потом, когда я стала совсем взрослой.

– Ты можешь поподробнее рассказать о моей матери? – попросил Габриель.

Келли задумчиво разглядывала тарелки, рюмки, скатерть.

– Красивая, очень приветливая. Она была молода и полна жизни. Моя мать – совсем другой типаж. Ее занимало продвижение по социальной лестнице, статус. Иногда мне с ней было очень трудно. А у твоих родителей была весьма существенная разница в возрасте. Не знаю, понимал ли ты это тогда. Отец родился в тысяча девятьсот тридцать шестом году. Скорее всего, твоя мать была лет на двадцать его моложе.

– Думаю, что так. Расскажи мне об отце.

– Я любила его, но он всегда много работал. Для меня был праздник, когда мы с ним гуляли по городу. А по субботам он любил готовить блины на завтрак, и я помогала ему. Если он и не был очень хорошим мужем, то был очень хорошим отцом.

– Однако твоя мать все равно его любила.

– Конечно. – (Габриелю показалось, что эта фраза задела Келли.) – Он был красивым, обаятельным мужчиной. Очень успешным. Добавь к этому превосходное чувство юмора. Не стану скрывать: он волочился за женщинами. Как бы странно это ни звучало, но он обожал мою мать.

В глазах Келли снова заблестели слезы. Ей понадобилось несколько минут, чтобы совладать с эмоциями и нахлынувшими воспоминаниями.

– Видишь, я тоже расстроил тебя своими расспросами, – уже гораздо мягче сказал Габриель.

Келли взмахнула бумажным платком и вытерла глаза:

– Для нас было настоящим шоком узнать, что отец имел любовницу и что у нас есть сводный брат. Одри до сих пор не оправилась от этого шока.

– А ты?

Келли попыталась улыбнуться:

– Я стараюсь следовать тому, о чем говорю своим маленьким пациентам и их родителям. Человек не может целиком контролировать свою жизнь со всеми ее превратностями. Но зато мы можем управлять нашими реакциями на эти превратности. Я могла бы злиться на мать, обвинять ее в жестокосердии, упрекать в том, что она знала о тебе и скрывала от меня твое существование. Но я избрала другой путь: простила родителей и себя и с тех пор стараюсь, чтобы моя нынешняя жизнь была лучше. – Келли опустила голову, разглядывая свои руки, застывшие на коленях. – Мне всегда хотелось, чтобы у меня был брат. Только я никак не ожидала, что ты окажешься настолько моложе меня.

– Не знаю, нужно ли тебе мое сочувствие. Но я искренне сожалею, что встреча моих родителей… попортила жизнь тебе и твоей сестре.

Их глаза встретились.

– Спасибо, Габриель. Самые жуткие ситуации почему-то порождают самые удивительные чудеса. Разве не чудо, что после стольких лет мы сидим с тобой за одним столом? Насколько я знала отца… уверена, он заботился о твоей матери и о тебе. Иначе он не стал бы следить за твоей жизнью и не включил бы тебя в завещание.

– А вот я не уверен, – сказал Габриель, отодвигая тарелку.

– Если бы ты не был дорог отцу, он бы не ссорился с моей матерью. Мы с ранних лет знали, что отцу очень хотелось сына. Но мать заявляла, что двоих детей с нее достаточно и больше рожать она не собирается.

Келли склонилась над тарелкой. Как и Габриель, она почти не притрагивалась к заказанному блюду.

– Жаль, что отец редко виделся с тобой. Конечно, тогда бы нам с Одри досталось меньше отцовского внимания. Но я бы не стала сердиться на тебя, – добавила она, грустно улыбаясь.

– Значит, Одри не желает и слышать обо мне?

– Одри сразу заняла сторону нашей матери, – вздохнула Келли. – В тебе она видит… золотоискателя.

– Я не хотел принимать свою долю наследства, – резко произнес Габриель. – Я взял эти деньги только потому, что моя приемная семья и я сам… словом, мы оказались в тяжелом положении.

– Я ничуть не сожалею, что мы не получили всех денег. – Келли потрепала Габриеля по руке. – Отец жил так, как жил, и какие-то из его поступков имели последствия для всех нас. Но ни его, ни наших матерей уже нет в живых. Настало время простить их всех и двигаться дальше. Ты не сделал нам ничего плохого. Ведь ты мог бы судиться за большую долю наследства. Ты мог бы появиться на оглашении завещания и шокировать мою мать. Ты мог бы созвать пресс-конференцию или дать интервью какому-нибудь таблоиду. Но ты не сделал ничего подобного. Твои поступки доказывают, что у тебя есть характер. Это одна из причин, почему мне захотелось встретиться с тобой. Думаю, эту встречу нам устроил Бог. – Произнеся последнюю фразу, Келли настороженно посмотрела на сводного брата.

Габриель заморгал:

– Моя жена тоже склонна так думать. Она во всем видит руку Провидения.

Келли допила вино:

– Я склонна согласиться с ней. Прости за любопытство, но что заставило тебя написать Майклу?

– Вряд ли мною руководило Провидение. Хотя, может быть, и оно, – добавил Габриель, играя бокалом с водой. – Боюсь, мое любопытство имело в основном практический характер. Мы с женой подумываем о детях. Вот мне и захотелось узнать о здоровье моих родителей и их родственников.

– На эти вопросы мне ответить легче. Отец умер от сердечного приступа. Он был трудоголиком, а до своего здоровья руки не доходили. Спортом он не занимался, за диетой не следил и ел все, что нравилось. Вряд ли высокий уровень холестерина был у него наследственным, но утверждать на сто процентов не возьмусь. У нас с Одри такой проблемы нет. Что же касается дедушки и бабушки с отцовской стороны, они дожили до преклонного возраста и умерли, как говорят, от старости. Ты слышал о них?

– Вообще ничего. Я даже не знаю их имен.

Лицо Келли погрустнело.

– Как жаль. Мы ими очень гордились. Дедушка, как и ты, был профессором. Он преподавал литературу эпохи романтизма.

– Как его звали?

– Бенджамин Шпигель.

Габриель подскочил на стуле:

– Бенджамин Шпигель? Профессор Бенджамин Шпигель?

– Да. Тебе знакомо его имя?

– Конечно. Он же был ведущим американским специалистом по эпохе немецкого романтизма. В аспирантуре мы изучали его труды. – Габриель поскреб подбородок. – И этот человек… мой дед?

– Да.

– Но ведь он был… – Габриель не договорил. Лицо его выражало неподдельное изумление.

Келли, внимательно наблюдавшая за сводным братом, слегка улыбнулась:

– Да, Габриель. Он был евреем.

Габриель не скрывал своего замешательства.

– Я и не подозревал, что наш отец – еврей. Мать об этом никогда не говорила.

– Я, конечно, не знаю, почему она тебе не сказала. Тут вообще не все так просто. У нашего отца еще в юности произошел крупный разлад с дедом. Он изменил фамилию, став Дэвисом, порвал с родительской семьей и отринул свои еврейские корни. К тому времени, когда он женился на моей матери… это было в тысяча девятьсот шестьдесят первом году… он называл себя агностиком. Так что иудаизмом в нашей семье и не пахло.

Габриель сидел молча, но его мозг лихорадочно работал.

– Надо же, Бенджамин Шпигель, – прошептал он. – Я до сих пор восхищаюсь его работами.

– Дед был хорошим человеком. Думаю, ты знаешь, что в Штаты он приехал в двадцатые годы. А в Германии он был раввином. В Колумбийском университете его горячо любили. Его имя носит одно здание. Учреждено несколько Шпигелевских стипендий. Когда он умер, наша бабушка Мириам создала в Нью-Йорке благотворительную организацию. Я вхожу в ее совет. И не только я, но и несколько наших двоюродных братьев и сестер. Если захочешь примкнуть к нам, мы будем только рады.

– А чем занимается организация?

– Мы заботимся о повышении грамотности учащихся городских школ Нью-Йорка, стремимся пробудить у них интерес к чтению. Распространяем по школам книги и другие необходимые пособия. Помимо этого, мы финансируем лекции в Колумбийском университете и в бывшем храме деда. Мы с Джонатаном всегда ходим на эти лекции. – Она улыбнулась. – Мы привыкли относить себя к пресвитерианскому крылу реформистского иудаизма.

Габриель тоже улыбнулся: