P. S. Я все еще люблю тебя Хан Дженни
Несколько месяцев назад я видел тебя на Модели ООН в школе Томаса Джефферсона. Ты вряд ли меня узнала, но я тогда представлял Китайскую Народную Республику. Ты передала мне записку, и я окликнул тебя по имени, но ты так и ушла. Потом я пытался тебя найти, но тебя нигде не было. Ты меня не видела?
Больше всего мне любопытно, почему ты решила отправить мне это письмо спустя столько лет. Если захочешь позвонить мне, написать на мой новый адрес или связаться по электронной почте – буду рад.
Искренне твой, Джон.P. S. Раз уж ты спросила, никто не называет меня «Джонни», кроме мамы и бабушки. Но тебе тоже можно.
Я медленно выдыхаю.
В средней школе у нас с Джоном Амброузом Маклареном было два «романтичных» эпизода. Первый – это поцелуй во время игры в бутылочку, который, честно говоря, был ни разу не романтичный. А второй – когда нас застал дождь во время урока физкультуры, и до этого года это был самый романтичный момент в моей жизни. Хотя вряд ли Джон помнит его в таком смысле. Если вообще помнит. Получить от него письмо после стольких лет – это все равно что вернуть его из мертвых. Это сильно отличается от нашей мимолетной встречи на Модели ООН в декабре. Тогда я будто увидела привидение. А это настоящий, живой человек, которого я знала и который знал меня.
Джон был умным. Он учился лучше всех из парней, а я – лучше всех из девчонок. Мы оба посещали продвинутые уроки для отличников. Больше всего он любил историю и всегда читал все, что задавали, но был хорош и в математике, и в физике с химией. Уверена, это не изменилось.
Если Питер вырос последним из парней в нашем классе, то Джон был первым. Мне нравились его золотистые волосы, светлые и солнечные, как початки молодой кукурузы. Он был невинный и розовощекий, как мальчишка, который никогда не попадал в неприятности, и все соседские домохозяйки были от него без ума. Он производил на них особенный эффект. И это делало его идеальным партнером по преступлению. Они с Питером всегда безобразничали вместе. Джон был умным и выдавал великие идеи, но слишком скромничал. Он не любил говорить, потому что заикался.
Джону нравилось быть мозгом операции, тогда как Питер хотел быть звездой. Поэтому как почести, так и наказания всегда доставались Питеру, ведь тот был проказником, а такого ангелочка, как Джон Амброуз Макларен, невозможно было в чем-то обвинить. Да и винить их было сложно. Люди очарованы красивыми мальчиками. В качестве наказания красивых мальчиков снисходительно треплют по голове и восклицают: «Ох, Питер!», их даже по запястью не шлепнут. Наша учительница английского, мисс Хольт, называла их «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид», о которых никто из нас даже не слышал. Питер уговорил ее показать нам фильм на уроке, а потом они весь год спорили о том, кто из них Бутч, а кто – Сандэнс Кид, хотя для всех это было очевидно.
Могу поспорить, что по Джону сохнут все девчонки в его школе. Когда я увидела его на Модели ООН, он держался так уверенно, сидел с прямой спиной, расправив плечи, и был чрезвычайно сосредоточен. Если бы я училась с ним в одной школе, то была бы президентом его фан-клуба. Я бы взяла бинокль, запаслась зерновыми батончиками и разбила лагерь у его шкафчика. Я бы запомнила его расписание, знала бы наизусть, что он ест на обед. Интересно, он еще любит двухэтажный сэндвич с арахисовой пастой и джемом на цельнозерновом хлебе? Я столько всего о нем не знаю.
Из моих грез меня выдергивает доносящийся с улицы гудок машины. Питер! Под этот звук я виновато подпрыгиваю. Мой первый импульс – спрятать письмо, засунуть его подальше в коробку из-под шляпы и никогда о нем больше не думать. Но потом я решаю, что это было бы безумием. Разумеется, я напишу ответ Джону Амброузу Макларену. Было бы грубо этого не сделать.
Поэтому я кладу письмо в сумку, надеваю белый пуховик и бегу на улицу, к машине Питера. На земле еще лежит снег после недавней метели, но он выглядит грязным, как старый ковер. Когда дело касается погоды, я из тех, кто предпочитает «все или ничего». Пусть снег либо растает, либо выпадет на несколько сантиметров, чтобы проваливаться в него по колено.
Когда я сажусь к Питеру в машину, он с кем-то переписывается.
– Что-то важное? – спрашиваю я.
– Да нет, – отвечает он. – Это просто Джен. Она хотела, чтобы я ее подвез, но я сказал, что мы не сможем.
По коже бегут мурашки. Меня раздражает, что они так много переписываются, что они так легко общаются, что она может взять и попросить ее подвезти. Но они друзья, просто друзья. Я продолжаю повторять себе это. Питер говорит мне правду, ведь мы обещали друг другу.
– Угадай, кто написал мне письмо?
Парень выезжает на дорогу.
– Кто?
– Угадай.
– Мм… Марго?
– Что в этом неожиданного? Нет, не Марго. Джон Амброуз Макларен!
Питер выглядит озадаченным.
– Макларен? С чего ему писать тебе письмо?
– Потому что я первая ему написала, помнишь? Как и тебе. У меня было пять любовных писем, и только его так ко мне и не вернулось. Я думала, оно навсегда пропало, но во время бурана ему на подъездную дорожку упало дерево, и мистер Барбер приехал его оттащить и передал письмо.
– Какой еще мистер Барбер?
– Он купил старый дом Джона. У него своя фирма по благоустройству. Но это все не важно. Суть в том, что Джон только на прошлой неделе получил мое письмо, поэтому он так долго не отвечал.
– Хм, – отзывается Питер, настраивая печку. – И он написал тебе настоящее письмо? Не электронное?
– Да, настоящее письмо, которое принесли в почтовый ящик. – Я пытаюсь понять, не ревнует ли он, понять, затронуло ли его хоть чуть-чуть это неожиданное развитие событий.
– Хм, – снова повторяет Питер.
Второе «хм» звучит скучно, незаинтересованно. Он нисколечко не ревнует.
– Ну и как там Сандэнс Кид? – он посмеивается. – Макларен терпеть не мог, когда я его так называл.
– Помню, – говорю я.
Мы стоим на светофоре. Перед школьными воротами выстроилась очередь из машин.
– И что он тебе написал?
– О, да так, просто «как дела» и все такое, ничего особенного.
Я смотрю в окно. Мне не хочется делиться с ним подробностями, потому что его хмыкающая реакция этого не заслужила. Неужели нельзя было хотя бы сделать вид, что ему интересно?
Питер стучит пальцами по рулю.
– Надо будет с ним затусить.
Мысль о Питере и Джоне Амброузе Макларене в одном помещении доставляет мне дискомфорт. На кого я буду смотреть?
– Хм, можно, – говорю я уклончиво.
Похоже, заговорить о письме было не лучшей идеей.
– Кажется, у него до сих пор моя старая бейсбольная перчатка, – размышляет Питер. – А он говорил что-нибудь обо мне?
– Что, например?
– Не знаю. Может, спрашивал, как у меня дела?
– Вообще-то нет.
– Хм. – Питер обиженно опускает уголки губ. – Что ты ему ответила?
– Я только получила письмо. У меня не было времени ему ответить.
– Когда будешь отвечать, передавай ему от меня привет, – говорит он.
– Хорошо. – Я опускаю руку в сумку, чтобы убедиться, что письмо еще там.
– Так, погоди, если ты отправила любовные письма нам пятерым, значит, мы одинаково тебе нравились?
Питер смотрит на меня выжидающе. Знаю, он ждет, что я скажу, что он нравился мне больше всех, но это была бы неправда.
– Да, вы мне нравились абсолютно одинаково, – признаюсь я.
– Бред! Ну же, кто тебе тогда нравился больше? Ведь я, да?
– Питер, на этот вопрос невозможно ответить. Все относительно. Я могла бы сказать, что больше всех мне нравился Джош, потому что он нравился мне дольше всех. Но нельзя сказать, кто нравится тебе больше, по тому, как долго ты в него влюблен.
– Влюблен?
– В смысле, как долго он тебе нравится, – поправляюсь я.
– Ты сказала «влюблен».
– Но имела в виду «нравится».
– А что насчет Макларена? – спрашивает Питер. – Как сильно он тебе нравился по сравнению с остальными?
Наконец-то! Хоть немного ревности!
– Он мне нравился…
Я собираюсь сказать «как и все», но колеблюсь. По словам Сторми, никто никого не любит абсолютно одинаково. Но как можно измерить, кто нравится тебе больше, а кто меньше? Питеру всегда нужно, чтобы его любили больше всех. Он этого ждет. Так что я говорю:
– Это сложно сказать. Но сейчас ты нравишься мне больше всех.
Питер качает головой.
– Для девушки, у которой никогда раньше не было парня, ты умеешь завести.
Я поднимаю брови. Я умею завести парня? Впервые в жизни я слышу нечто подобное. Женевьева, Крис, вот они умеют заводить парней. Но не я. Это не про меня.
28
Дорогой Джон(ни),
Во-первых, спасибо, что ответил мне. Это был действительно приятный сюрприз. Во-вторых… история моего письма. Я написала его в восьмом классе, но ты никогда не должен был его прочитать. Да, звучит странно, но раньше я любила так делать: когда мне нравился парень, я писала ему письмо, а потом прятала его в коробку из-под шляпы. Эти письма были только для меня. Но потом моя младшая сестра Китти, – Помнишь ее? Костлявая и своенравная? – в сентябре взяла и разослала их все, включая твое.
Я помню то соревнование по брейк-дансу. Кажется, победил Питер. Хотя он бы все равно взял самый большой арахисовый батончик. Это не в тему, но помнишь, как он постоянно хватал последний кусок пиццы? Меня это бесило. Помнишь, как они с Тревором поругались из-за последнего куска, но в итоге уронили его и он не достался никому? А помнишь, как мы все пришли с тобой прощаться, когда ты уезжал? Я испекла шоколадный торт с шоколадно-арахисовой глазурью и принесла нож, но твои вилки и тарелки были уже упакованы, поэтому мы ели его руками, сидя на крыльце. И только дома я заметила, что у меня весь рот был перемазан шоколадом. Мне было так стыдно! Такое чувство, что прошло уже сто лет.
Я не участвую в Модели ООН, но была там в тот день и видела тебя. Вообще-то я подозревала, что ты можешь там быть, потому что я помню, как ты увлекался этой игрой в средней школе. Прости, что не осталась поболтать. Думаю, я просто испугалась, ведь прошло столько времени. Ты выглядишь таким же, как раньше. Хотя стал гораздо выше.
Хочу попросить тебя об одолжении: ты не мог бы прислать мне мое письмо обратно? Остальные уже вернулись ко мне, и, хоть это будет мучительно, я бы хотела знать, что я тебе писала.
Твоя подруга, Лара Джин.
29
Уже поздно, но дома темно. Папа в больнице, а Китти ночует у подружки. Я понимаю, что Питер хочет зайти, но папа скоро вернется и сойдет с ума, если увидит, что мы были дома вдвоем в столь поздний час. Он ничего такого мне не говорил, но после истории с видео у него в голове явно что-то сдвинулось. Теперь, когда я иду куда-то с Питером, папа как-бы-совершенно-невзначай спрашивает, где мы будем и во сколько я вернусь домой. Раньше он таких вопросов не задавал, правда, раньше у него не было на это причин.
Я смотрю на Питера. Он выключил двигатель. Вдруг я говорю:
– А давай слазим в старый домик на дереве Кэролин Пирс?
– Давай, – соглашается он с готовностью.
Вокруг ничего не видно, я никогда не была здесь в такой темноте. Обычно с кухни Пирсов всегда шел свет, а также из гаража и от нашего дома. Питер залезает первым и светит мне телефоном, чтобы я смогла подняться.
Он изумляется, обнаружив, что внутри ничего не изменилось. Все так, как мы оставили. Китти сюда никогда не залезала. Домик оказался заброшен с тех пор, как мы перестали приходить сюда после восьмого класса. «Мы» – это живущие по соседству девчонки моего возраста: Женевьева, Элли Филдман, иногда Крис, а иногда и парни – Питер, Джон Амброуз Макларен и Тревор. Это было наше тайное место. Но мы не делали ничего плохого, не пили и не курили, мы просто сидели там и болтали.
Женевьева все время выдумывала игры вроде «Кого бы вы выбрали». Если бы вы оказались на необитаемом острове, кого бы из присутствующих вы взяли с собой? Питер, не колеблясь, выбрал Женевьеву, потому что она была его девушкой. Крис сказала, что взяла бы Тревора, потому что он самый мясистый и самый надоедливый, а кто знает, вдруг рано или поздно пришлось бы прибегнуть к каннибализму. Я сказала, что выберу Крис, потому что с ней мне никогда не будет скучно. Крис это понравилось, а Женевьева нахмурилась, хотя ее все равно уже выбрал Питер. К тому же это была правда: Крис стала бы самым веселым соседом по острову и приносила бы пользу. Сомневаюсь, что Женевьева согласилась бы собирать дрова или ловить рыбу копьем. Джон долго не мог решить. Он ходил по кругу, взвешивая все наши достоинства. Питер быстро бегал, Тревор был сильным, Женевьева – хитрой, Крис могла постоять за себя в драке. А я, по словам Джона, никогда бы не теряла надежду на то, что нас спасут. И он выбрал меня.
Это было последнее лето, что мы провели на улице. Мы каждый день где-то гуляли. Когда вырастаешь, ты все меньше и меньше времени проводишь на воздухе. Никто тебе больше не скажет: «Иди поиграй во дворе». Но тем летом так и было. Говорят, то было самое жаркое лето за последние сто лет. Почти все время мы катались на велосипедах, плавали в бассейне и играли в игры.
Питер садится на пол, снимает куртку и раскладывает ее как покрывало.
– Садись сюда.
Я сажусь, и он притягивает меня к себе за лодыжки, будто наматывая меня на леску, как большую рыбу, которая может спрыгнуть с крючка. Когда мы соприкасаемся коленями, он целует меня: мягким, у-нас-есть-все-время-на-свете поцелуем. Я дрожу, но не от холода. Я волнуюсь, и мое сердце стучит все быстрее. Питер наклоняет голову и начинает целовать меня в шею, пробираясь вниз к ключице. Я так нервничаю, что мне даже не щекотно, как обычно бывает, когда кто-то прикасается к моей шее. У него теплые губы, и это приятно. Я откидываюсь назад, опираясь на руки, и он склоняется надо мной. Это оно? Неужели это должно случиться сейчас? В домике на дереве Кэролин Пирс?
Когда его рука проскальзывает мне под блузку и оказывается у меня на лифчике, мне в голову закрадывается паническая мысль, о которой я раньше не думала: грудь Женевьевы определенно больше моей. Он будет разочарован?
Внезапно я вскрикиваю:
– Я еще не готова заниматься с тобой сексом!
Он встревоженно поднимает голову.
– Господи, Лара Джин! Ты меня напугала!
– Прости. Я просто хотела это уточнить на случай, если было не ясно.
– Все было ясно, – Питер бросает на меня обиженный взгляд и садится, выпрямившись по струнке. – Черт, я же не какой-то пещерный человек.
– Знаю, – говорю я, садясь и поправляя кулон так, чтобы сердце смотрело вперед. – Просто… я надеюсь, ты не думал, что если ты подарил мне такой красивый кулон, то… – Я замолкаю, потому что он смотрит на меня во все глаза. – Прости, прости. Но… разве ты не скучаешь по сексу? Ведь вы с Женевьевой постоянно им занимались.
О сексуальной жизни Кавински и Женевьевы ходили легенды: как они делали это в родительской спальне Стива Бледела на вечеринке в честь каникул, как Джен начала принимать противозачаточные в девятом классе. Неужели тот, кто привык заниматься сексом двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, может быть доволен такой, как я? Девственницей, которая едва дошла с ним до «второй базы»? И не просто доволен. «Доволен» – неправильное слово. Счастлив.
– Мы не занимались им постоянно! И я не хочу говорить с тобой об этом. Это странно.
– Я просто хочу сказать, что я никогда этого не делала, а ты делал это часто. У тебя разве нет теперь в жизни пустоты? Может, ты чувствуешь… будто что-то упускаешь? Это все равно что, если бы я никогда не пробовала клубничное мороженое, я бы не знала, какое оно вкусное. Но стоило мне его попробовать, как я только о нем и думаю. – Я закусываю нижнюю губу. – Ты… хочешь клубничное мороженое?
– Нет!
– Скажи честно!
– Хотел бы я, чтобы мы занимались сексом? Ну ладно, да. Но я не собираюсь на тебя давить. Я вообще эту тему не поднимал. К тому же у парней есть другой способ… – он краснеет. – Сбросить напряжение.
– Значит… ты смотришь порнуху?
– Лара Джин!
– Я любопытная от природы! Ты это знаешь. И ты всегда отвечал на мои вопросы.
– То было раньше. Сейчас все по-другому.
Иногда Питер может сказать что-то невероятно проницательное и даже не заметить. Сейчас и правда все по-другому. Раньше было проще. Раньше мы спокойно обсуждали секс.
Я сбивчиво говорю:
– В контракте мы пообещали всегда быть честными друг с другом.
– Ладно, но я не буду говорить с тобой о порно!
Я открываю рот, чтобы задать другой вопрос, но Питер добавляет:
– Я одно могу сказать: любой парень, который утверждает, что не смотрит порно, врет.
– Значит, ты смотришь, – киваю я сама себе.
Ясно. Приму к сведению.
– Знаешь, ученые любят подсчитывать статистику, и я где-то читала, что мальчики-подростки думают о сексе каждые семь секунд. Неужели это правда?
– Нет. И заметь, пожалуйста, что это ты постоянно говоришь о сексе. Похоже, девочки-подростки гораздо одержимее мальчиков.
– Может быть, – соглашаюсь я, и его глаза расширяются от изумления.
– То есть мне, разумеется, любопытно, – поспешно вставляю я. – Есть о чем подумать. Но я не думаю, что буду делать это в скором времени. Ни с кем. Включая тебя.
Я вижу, что Питеру неловко, по тому, как он быстро говорит:
– Ладно, ладно, понял. Давай уже сменим тему. – Еле слышно он добавляет: – Я вообще не хотел говорить об этом.
Так мило, что ему неловко. Я не думала, что он смутится, учитывая его опыт. Я тяну его за рукав свитера.
– В любом случае, когда я буду готова, если буду готова, я дам тебе знать.
И потом я притягиваю его к себе и мягко целую. В ответ он раскрывает губы, и я думаю, что я могла бы целовать его часами.
Внезапно он говорит:
– Погоди, так у нас не будет секса? Никогда?
– Я этого не говорила. Но не сейчас. В смысле, пока я не буду по-настоящему, окончательно уверена. Ладно?
Парень смеется.
– Конечно. Ты правишь балом. С самого начала. А я стараюсь поспевать. – Он прижимается ближе и нюхает мои волосы. – У тебя новый шампунь?
– Позаимствовала у Марго. Сочная груша. Тебе нравится?
– Ничего так вроде бы. Но, может, вернешься к тому, которым пользовалась раньше? С кокосом. Мне так нравился этот запах. – На его лице появляется мечтательное выражение, как вечерний туман, опускающийся над городом.
– Если сама захочу, – отвечаю я, и он надувает губы.
Я уже планирую купить заодно и кокосовую маску для волос, но мне нравится держать его в ежовых рукавицах. Он сам сказал, что я правлю балом. Питер притягивает меня к себе и обнимает сзади, накрывая меня всем своим телом. Я кладу голову ему на плечо, а руки – на колени. Мне так хорошо и уютно. Только он и я, далеко от всего мира, хотя бы ненадолго.
Так мы и сидим, когда я вдруг вспоминаю кое-что очень важное. Капсула времени! Бабушка Джона Амброуза Макларена подарила ему эту штуку на день рождения в седьмом классе. Он просил видеоигру, но капсула времени – это все, что он получил. Джон сказал, что собирался ее выбросить, но потом подумал, что кому-нибудь из девчонок она может понравиться. Я сказала, что хочу ее, и Женевьева сказала, что хочет, и тогда, разумеется, Крис тоже ее захотела. В итоге мне пришла в голову мысль закопать ее прямо там, на заднем дворе Пирсов, под домиком на дереве. Меня очень воодушевила эта идея, и я велела всем положить в капсулу что-нибудь ценное, что было у них с собой. Я сказала, что мы вернемся в день выпускного, откроем ее и будем ностальгировать.
– Помнишь капсулу времени, которую мы здесь закопали? – спрашиваю я Питера.
– О да! Игрушка Макларена! Давай ее выкопаем!
– Нельзя открывать ее без остальных, – говорю я. – Мы же собирались выкопать ее все вместе, после выпускного. – Тогда я думала, что мы до сих пор будем дружить. – Ты, я, Джон, Тревор, Крис, Элли.
Я не называю имя Женевьевы, но Питер, похоже, этого не замечает.
– Ладно, тогда подождем. Все, что моя девушка пожелает.
30
Дорогая Лара Джин,
Я пришлю тебе твое письмо при одном условии. Ты должна дать торжественную нерушимую клятву, что после прочтения ты мне его вернешь. Мне нужно физическое доказательство того, что в средней школе я нравился девочке, иначе кто в такое поверит?
И, между прочим, тот шоколадный торт с арахисовой пастой, что ты мне испекла, был самым вкусным тортом, что я когда-либо ел. Я никогда не пробовал другого столь же прекрасного торта, да еще и с моим именем, написанным разноцветным драже. Я до сих пор его иногда вспоминаю. Такой торт забыть невозможно.
У меня к тебе один вопрос: сколько еще писем ты написала? Хочется знать, насколько особенным мне себя чувствовать.
Джон.
Дорогой Джон,
Я, Лара Джин, торжественно клянусь – то есть даю нерушимую клятву – вернуть тебе мое письмо в целости и сохранности. А теперь отправляй его мне!
Кстати, ты такой лжец! Ты прекрасно знаешь, что многие девчонки сохли по тебе в средней школе. На пижамных вечеринках они всегда разделялись на две группы: команда Питера и команда Джона. Не делай вид, что ты этого не знал, Джонни!
Отвечаю на твой вопрос: всего было пять писем. Пять значимых парней за всю мою жизнь. Хотя теперь, написав это, я думаю, пять – это достаточно много, учитывая, что мне всего шестнадцать лет. Интересно, сколько их будет к тому времени, как мне стукнет двадцать? В доме престарелых, где я работаю волонтером, есть одна дама, у которой было множество мужей и множество жизней. Я смотрю на нее и думаю: должно быть, она ни о чем не жалеет, потому что она уже все сделала и все увидела.
Я тебе говорила, что моя старшая сестра, Марго, уехала в Шотландию, в Университет Сент-Эндрюс? Там познакомились Принц Уильям и Кейт Миддлтон. Может, она тоже встретит принца, ха-ха! Куда ты собираешься поступать? Ты уже знаешь, на кого хочешь учиться? Думаю, я останусь в нашем штате. В Вирджинии замечательные государственные колледжи, и так будет гораздо дешевле. Но, думаю, главная причина в том, что я очень близка со своими родными и не хочу быть от них слишком далеко. Раньше я собиралась пойти в Университет Вирджинии и жить дома, но теперь думаю, что лучше выбрать общагу, чтобы испытать все прелести студенческой жизни.
Не забудь прислать обратно мое письмо,
Лара Джин.
Папа в больнице, но он приготовил большую кастрюлю овсянки, целое ведро, прямо как на полевой кухне. К этому времени каша стала клейкой, и мне пришлось вылить в нее полбутылки кленового сиропа и добавить сушеную вишню, чтобы ее можно было есть. Но даже после всего этого сомневаюсь, что мне нравится овсянка. Я делаю миску для себя, покрошив сверху орех пекан, и миску для Китти, полив ее порцию медом.
– Поешь каши! – кричу я.
Она, разумеется, пялится в телевизор.
Мы сидим на табуретках за барной стойкой и едим овсянку. Мне кажется, есть что-то приятное в том, как каша обволакивает тебя изнутри, словно клейстер. Пока я ем, я не свожу глаз с окна.
Китти щелкает пальцами у меня перед лицом.
– Алло! Я тебе вопрос задала!
– Почту еще не приносили? – спрашиваю я.
– По субботам почтальон приходит не раньше двенадцати, – говорит Китти, слизывая мед с ложки.
Взглянув на меня, она добавляет:
– Почему ты всю неделю так ждешь почту?
– Мне должно прийти письмо, – говорю я.
– От кого?
– Да так… никого важного.
Глупая ошибка! Надо было выдумать имя, потому что теперь Китти щурится и становится по-настоящему заинтересованной.
– Будь это не важно, ты бы не пялилась в окно как сумасшедшая. От кого оно?
– К твоему сведению, это письмо от меня. Одно из тех любовных посланий, что ты отправила. – Я тянусь через стол, чтобы ущипнуть ее за руку. – Оно ко мне возвращается.
– От парня с забавным именем? Амброуз. Что это за имя такое?
– Ты его совсем не помнишь? Он раньше жил на нашей улице.
– С золотистыми волосами? – вспоминает Китти. – У него был скейтборд. Однажды он разрешил мне прокатиться.
– Это на него похоже, – говорю я, вспоминая. Из всех парней Джон особенно терпеливо относился к Китти, хоть она и была невыносимой.
– Хватит улыбаться, – командует Китти. – У тебя уже есть парень. Второй тебе не нужен.
Улыбка сползает с моего лица.
– Мы просто переписываемся, Китти. И не говори так со мной. – Я тянусь, чтобы ущипнуть ее еще раз, но она отпрыгивает прежде, чем я успеваю. – Какие планы на сегодня?
– Мисс Ротшильд обещала отвести нас с Джейми на собачью площадку, – сообщает Китти, ставя грязную миску в раковину. – Я зайду и напомню ей.
– Ты в последнее время часто с ней общаешься.
Китти пожимает плечами, и я мягко говорю:
– Главное, не надоедай ей, ладно? Ей же лет сорок. Наверняка у нее есть и другие дела, которыми можно заняться в субботу. Например, сходить на винодельню или в салон красоты. Не надо приставать к ней, да еще и навязывать папу.
– Мисс Ротшильд нравится проводить со мной время, так что держи свое умное мнение при себе.
Я хмурюсь.
– Ох, Китти, ты такая невоспитанная.
– Ты сама виновата. И папа с Марго. Ведь это вы меня воспитывали.
– Получается, ты никогда ни в чем не будешь виновата, потому что мы плохо тебя воспитали?
– Похоже, что так.
Я кричу от раздражения, а Китти убегает, напевая себе под нос, безумно довольная тем, что смогла меня вывести из себя.
Дорогая Лара Джин,
К твоему сведению, девчонки обращали на меня внимание только из-за того, что я был лучшим другом Питера. Поэтому Сабрина Фокс пригласила меня пойти с ней на танцы в восьмом классе. Перед ними мы заехали в «Красный Омар», и она пыталась сесть рядом с Питером.
Что касается колледжа, мой отец учился в Университете Северной Каролины и хочет, чтобы я пошел туда же. Говорит, деготь у меня в крови. Мама хочет, чтобы я остался в штате. Я еще никому не говорил, но сам я хочу в Джорджтаун. Тьфу-тьфу-тьфу. Прямо сейчас готовлюсь к экзамену.
В общем… отправляю тебе твое письмо. Не забудь о своем обещании. Мне очень нравится вести настоящую переписку, но, может, дашь свой номер телефона? Тебя очень сложно найти в сети.
Моя первая мысль: он не смотрел видео. Никак не мог! Нет, если говорит, что меня сложно найти в сети. Думаю, в глубине души я переживала на этот счет, потому что, узнав это наверняка, испытала облегчение. Приятно осознавать, что у него в голове остался некий мой образ, как и в моей голове – его. Да и вообще, Джон Амброуз Макларен не из тех, кто станет подписываться на Анонимку. Не тот Джон Амброуз Макларен, которого я помню.
Я снова смотрю на письмо, и там, в нижнем углу, его номер телефона.
Я моргаю. Переписка была достаточно безобидной, но если мы с Джоном начнем общаться по телефону, не будет ли это изменой? И есть ли вообще разница между эсэмэской и перепиской по почте? Эсэмэска доходит быстрее. Но сам процесс написания письма, когда выбираешь бумагу и ручку, подписываешь конверт, находишь марку, а потом водишь ручкой по бумаге… это уже куда более серьезный подход. У меня вспыхивают щеки. Это более… романтично. Письмо остается с тобой навсегда.
Кстати, об этом… Я разворачиваю второй листок, лежавший в конверте. Он помятый, но я тут же узнаю бумагу: тонкий лист кремового цвета с голубыми инициалами ЛДСК, выгравированными сверху. Папа подарил мне ее на день рождения, зная о моей любви к монограммам.
Дорогой Джон Амброуз Макларен,
Я знаю точный день, когда все началось. Осень, восьмой класс. Мы попали под дождь, когда убирали на место все биты для софтбола после урока физкультуры. Мы бросились к школе, а я не могла бежать так быстро, поэтому ты остановился и взял мой рюкзак. Это было даже лучше, чем если бы ты взял меня за руку. Я до сих пор помню, как ты выглядел: твоя футболка прилипла к спине, волосы были мокрые, как будто ты только что из душа. Когда полил дождь, ты начал орать и визжать, как ребенок. И вот настал этот момент, когда ты посмотрел на меня с улыбкой до ушей и сказал: «Давай же, Эл-Джи!»
Тогда это и случилось. Тогда-то я и поняла, каждой клеточкой тела, вплоть до промокших кед, что люблю тебя, Джон Амброуз Макларен. Я действительно тебя люблю. Возможно, я любила тебя с самого начала. Думаю, ты тоже меня любил. Если бы ты только не переехал, Джон! Это такая несправедливость! Как будто твои родители просто приняли решение, и больше ни у кого не было права голоса. Не мне, конечно, так говорить – я не твоя девушка или что-то такое. Но хотя бы ты должен иметь право голоса.
А я ведь надеялась, что однажды смогу называть тебя Джонни. Однажды твоя мама приехала за тобой в школу, а наша компания стояла на ступеньках у входа. Ты не видел ее машину, поэтому она погудела и крикнула: «Джонни»! Мне понравилось, как это прозвучало. Джонни. Могу поспорить, однажды твоя девушка сможет называть тебя Джонни. Вот счастливица! Может, у тебя уже сейчас появилась подружка. Даже если так, знай: в Вирджинии есть девушка, которая однажды тебя любила.
Я скажу это всего лишь раз, потому что ты все равно никогда это не услышишь. Прощай, Джонни.
С любовью, Лара Джин.
Я вскрикиваю, так громко и пронзительно, что Джейми начинает испуганно лаять.
– Прости, – шепчу я ему, откидываясь на подушки.
Поверить не могу, что Джон Амброуз Макларен прочитал это письмо. Я не помню, чтобы оно было таким… открытым. С таким… напором. Боже, почему я всегда так сильно чего-то хочу? Кошмар! Это просто ужасно! Я никогда не была обнаженной перед парнем, но сейчас я чувствую себя именно так. Я больше не могу смотреть на это письмо или даже думать о нем. Я вскакиваю, засовываю его обратно в конверт и кладу под кровать, чтобы его больше не существовало. С глаз долой – из сердца вон.
Разумеется, Джон не получит это письмо обратно. Теперь я даже не знаю, стоит ли вообще писать ему ответ. Все как будто… внезапно изменилось.
Я забыла, о чем писала и как горячо я его желала. Я была так твердо уверена, так свято верила в то, что мы созданы друг для друга. Ах, если бы это было так! Воспоминание об этой уверенности потрясает меня, теперь я чувствую беспокойство и неопределенность. Будто я оторвана от берега. Что в нем было такого, спрашиваю я себя, что вселяло в меня такую уверенность?
Как ни странно, в письме я не упоминаю Питера. Я пишу, что Джон начал нравиться мне осенью в восьмом классе. Питер тоже нравился мне в восьмом классе, так что в какой-то момент они пересеклись. Когда началось одно и закончилось другое?
Единственный человек, который может это знать, – это человек, у которого я ни за что не спрошу.
А ведь это она предсказала, что мне будет нравиться Джон.
Читать бесплатно другие книги:
