Властелин Севера. Песнь меча (сборник) Корнуэлл Бернард

Все стены покрывали панели из натянутой кожи, на которых были нарисованы картины, изображавшие рай и ад. Небеса населяли саксы, в то время как ад выглядел обиталищем датчан. Хотя, к своему изумлению, я заметил, что вниз, в дьявольское пламя, также угодила пара священников.

– Встречаются плохие священнослужители, – серьезно заверил меня Беокка. – Но таких, конечно, немного.

– Но встречаются и хорошие, – сказал я, чтобы порадовать Беокку. – Кстати, о хороших священниках – ты слышал что-нибудь об отце Пирлиге?

Пирлиг был бриттом, с которым мы сражались бок о бок при Этандуне, и я считал этого человека своим другом. Поскольку Пирлиг говорил на датском, он оказался в числе священников Гутреда, которых послали в Восточную Англию.

– О да, он совершает дело, угодное Господу, – с энтузиазмом ответил Беокка. – Говорят, что уже множество датчан приняли крещение! Я воистину верю, что мы видим преображение язычников.

– Только не меня, – вставил Рагнар.

– Христос явится к тебе однажды, господин Рагнар, и ты будешь удивлен Его милосердием, – покачал головой Беокка.

Датчанин Рагнар промолчал.

Однако я видел, что его, как и меня, впечатлила новая церковь Альфреда.

Гробница святого Свитуна, обнесенная серебряной оградой, находилась перед высоким алтарем, покрытым красной тканью. На этом огромном, словно парус драккара, алтаре стояла дюжина прекрасных восковых свечей в серебряных подсвечниках. Они окружали большой серебряный крест, инкрустированный золотом.

Рагнар пробормотал, что стоит целый месяц плыть по морю, чтобы разграбить все это великолепие.

По обеим сторонам от креста красовались вместилища реликвий: ящички и фляжки из серебра и золота, сплошь усыпанные драгоценностями. В некоторых из них имелись маленькие хрустальные окошечки, через которые можно было увидеть реликвии. Там хранились: кольцо с пальца ноги Марии Магдалины; остатки перьев голубя, выпущенного Ноем из ковчега; роговая ложка святого Кенелма; фляжка с пылью с гробницы святого Хедды и копыто ослика, на котором Иисус явился в Иерусалим. Ткань, в которую Мария Магдалина завернула тело Христа, лежала отдельно, в огромном золотом ларце, а неподалеку, казавшийся совсем крошечным рядом с этим золотым великолепием, стоял горшочек с зубами святого Освальда – подарок Гутреда. Два зуба этого великомученика так и хранились в серебряном горшочке из-под устриц, который выглядел очень убого рядом с остальными сосудами.

Беокка показал нам и другие сокровища, но больше всего он гордился куском кости, который можно было увидеть через окошечко из кристалла молочного цвета.

– Это я нашел! – объявил он. – Правда, изумительно?

Он понял крышку ларца и вынул кость, которая выглядела так, словно попала сюда с тарелки с засохшими остатками рагу.

– Это эстел святого Седды! – благоговейно произнес Беокка.

Он перекрестился и уставился здоровым глазом в осколок желтоватой кости с таким видом, будто реликвия, имеющая форму наконечника стрелы, только что свалилась с небес.

– Как ты это назвал? – переспросил я.

– Эстел святого Седды!

– A что значит эстел? – заинтересовался Рагнар.

Пробыв целый год в заложниках, он хорошо говорил по-английски, но некоторые слова сбивали его с толку.

– Эстел – это такое приспособление, помогающее читать, – пояснил Беокка. – С помощью него ты следишь за строками. Это указка.

– A почему нельзя водить пальцем? – недоумевал Рагнар.

– Пальцем можно смазать чернила. A эстел – чистый.

– Неужели он в самом деле принадлежал святому Седде? – спросил я, притворяясь пораженным.

– В самом деле, в самом деле! – в благоговейном изумлении ответил Беокка – он был близок к экстазу. – Это собственный эстел святого Седды. И нашел его я! Он хранился в маленькой церкви в Дорнваракестере, а тамошний священник оказался на редкость невежественным: он и понятия не имел, что это такое. Эстел лежал в роговом ящичке, на котором было нацарапано имя святого Седды, а тамошний священник даже не умел читать! Только подумайте – неграмотный священник! Поэтому я конфисковал реликвию.

– То есть украл ее?

– Взял на хранение! – оскорбился Беокка.

– Хорошо быть святым, – заметил я. – Люди положат один из твоих вонючих башмаков в золотой ларец и станут поклоняться ему. Может, и ты со временем удостоишься такой чести.

– Ну же, Утред, право, не стоит насмехаться надо мной, – покраснел Беокка.

Однако по румянцу, проступившему на его лице, я понял, что затронул тайные чаяния Беокки. Он хотел, чтобы его тоже объявили святым. A почему бы и нет? Он был хорошим человеком, куда лучше, чем многие известные мне люди, почитаемые ныне как святые.

В тот день мы с Бридой навестили Хильду, и я пожертвовал ее монастырю тридцать шиллингов: почти все деньги, которые у меня были. Но Рагнар пребывал в беспечной уверенности, что ему непременно вскоре привезут из Ютландии состояние Сверри, и тогда он поделится со мной. Я тоже верил в это и потому спокойно вручил свои монеты Хильде, которую привел в восхищение серебряный крест на рукояти Вздоха Змея.

– Отныне ты должен мудро пользоваться этим мечом, – серьезно проговорила она.

– Я всегда пользуюсь им мудро.

– Ты использовал силу Господа, направив ее в клинок, – пояснила Хильда. – И эта сила не должна иметь ничего общего со злом.

Я сомневался, что послушаюсь ее наказа, но все равно был очень рад повидаться с Хильдой. Альфред подарил ей пыль с гробницы святого Хедды, и аббатиса сказала, что, смешав ее с творогом, приготовила чудесное снадобье, немедленно исцелившее в монастыре дюжину больных.

– Если ты когда-нибудь заболеешь, – заметила она, – обязательно приходи к нам. Мы смешаем пыль со свежим творогом и помажем тебя этой мазью.

Я увидел Хильду снова на следующий день, когда нас всех пригласили на освящение церкви и церемонию обручения Этельфлэд. Аббатиса, вместе со всеми остальными монахинями Винтанкестера, стояла в боковом нефе, в то время как Рагнар, Брида и я были вынуждены остаться в самой дальней части церкви, поскольку появились поздно. Я был выше большинства мужчин, но все равно разглядел только малую часть церемонии, которая, казалось, длилась целую вечность.

Два епископа читали молитвы, священники разбрызгивали святую воду, а хор монахов что-то распевал. Потом архиепископ Контварабургский прочел длинную проповедь, в которой (и это меня очень порадовало) ничего не говорилось ни о новой церкви, ни об обручении. Он лишь поносил церковников Уэссекса за то, что они носят короткие одежды, а не длинные.

– Сие есть бесовское одеяние! – гремел епископ. – Короткие одежды оскорбляют его святейшество папу в Риме, и, под страхом отлучения от церкви, их ношение следует немедленно прекратить!

Священники, стоявшие рядом с нами, все как один были как раз в коротком. Они попытались съежиться, чтобы походить на карликов в длинных одеждах. Монахи снова запели, а потом мой двоюродный брат, рыжеволосый и самоуверенный, с важным видом подошел к алтарю, и отец подвел к нему малышку Этельфлэд и поставил рядом. Архиепископ что-то побормотал над ними, их побрызгали святой водой, а потом только что обрученная пара была представлена собравшимся, и все мы послушно разразились приветственными криками.

Затем невесту поспешили увести, а все мужчины в церкви начали поздравлять Этельреда. Ему исполнилось двадцать лет. Он был на одиннадцать лет старше Этельфлэд. Этот низкорослый, рыжеволосый, надменный юноша не сомневался в собственной значимости. Ну как же: он был сыном своего отца, а тот считался главным олдерменом Южной Мерсии – области, меньше всего населенной датчанами. И поскольку однажды Этельред станет предводителем свободных мерсийских саксов, он сможет привести большую часть Мерсии под правление Уэссекса. Именно поэтому ему и обещали в жены дочь Альфреда.

Этельред пошел по нефу, приветствуя присутствующих, а потом увидел меня – и страшно удивился.

– A я слышал, что тебя взяли в плен на севере, – сказал он.

– Так оно и было.

– Однако ты здесь! A знаешь, Утред, ты именно тот человек, который мне нужен.

Он улыбнулся, убежденный, что я испытываю к нему глубокую симпатию, даже и не подозревая, насколько ошибается. Самоуверенный Этельред считал, что все в целом мире восхищаются им, а потому только и мечтают стать его друзьями.

– Король оказал мне честь, назначив командиром своей личной стражи, – сказал он.

– Да ну? – удивился я.

– По крайней мере, до тех пор, пока я не унаследую обязанности своего отца.

– Полагаю, твой отец хорошо себя чувствует? – сухо спросил я.

– Он болен, – с довольным видом ответил Этельред. – Поэтому кто знает, как долго я буду командовать стражей Альфреда! Но ты мне очень пригодишься, если станешь служить в этой страже.

– Я бы предпочел разгребать дерьмо, – откровенно сказал я и протянул руку к Бриде, поинтересовавшись: – Помнишь Бриду? Ты пытался изнасиловать ее лет десять тому назад.

Этельред густо покраснел, ничего не ответил и поспешил прочь. Брида засмеялась ему вслед, потом чуть заметно поклонилась, потому что Эльсвит, жена Альфреда, как раз проходила мимо.

Эльсвит сделала вид, что не заметила нас: она никогда не любила ни меня, ни Бриду. Зато Энфлэд, ближайшая компаньонка Эльсвит, нам улыбнулась, и я поцеловал ей руку.

– Эта женщина была шлюхой в таверне, – сказал я, – а теперь управляет домашним хозяйством короля.

– Ей повезло, – ответила Брида.

– A Альфред знает, что она была шлюхой? – осведомился Рагнар.

– Притворяется, что не знает, – сказал я.

Альфред шел последним. Он выглядел больным, но в этом не было ничего необычного. Король слегка наклонил голову, проходя мимо меня, но ничего не сказал, зато Беокка засеменил ко мне. Мы беседовали у дверей, пережидая, когда схлынет толпа.

– Ты должен повидаться с королем сегодня же после полуденных молитв, – сказал мне Беокка. – И ты тоже, господин Рагнар. Я вас позову.

– Мы будем в «Двух журавлях», – ответил я.

– Интересно, почему вам так полюбилась эта таверна?

– Ясно почему: ведь это не только таверна, но и бордель. И если ты туда пойдешь, святой отец, позаботься о том, чтобы сделать зарубку на балке, дабы показать, что ты завалил одну из тамошних красоток. От души рекомендую тебе Этель. У нее только одна рука, но она ею такое вытворяет!

– Боже всемилостивый, Утред! – пришел в ужас Беокка. – Как ты можешь говорить такие вещи? Если я когда-нибудь женюсь, а я молюсь, чтобы Христос даровал мне такое счастье, я отправлюсь к своей невесте незапятнанным.

– Дай Бог, чтобы именно так все и случилось, святой отец, – ответил я, на сей раз вполне серьезно.

Бедный Беокка. Он был удивительно некрасив – и все-таки мечтал о семейном счастье. Покамест он не нашел себе супруги, и я сомневался, что когда-нибудь найдет. Наверняка немало женщин не отказались бы выйти за него замуж, несмотря на его косоглазие и прочие уродства – ведь этого священника высоко ценил сам Альфред, – но Беокка ждал, когда его, подобно молнии, поразит любовь. Он с благоговением взирал на красивых женщин, предавался безнадежным мечтам и читал молитвы.

«Может быть, – подумал я, – однажды Небеса и впрямь вознаградят его восхитительной невестой».

Хотя, по правде говоря, ничего из того, что я слышал о христианских Небесах, не говорило, что в их распоряжении имеются такие радости.

Беокка вытащил нас в тот день из «Двух журавлей». Я заметил, что он тайком взглянул на потолочные балки и, казалось, был потрясен количеством зарубок на них. Но он ничего об этом не сказал, а просто повел нас во дворец, где мы отдали привратнику свои мечи. Рагнару велели подождать во дворе, а меня Беокка провел прямо в рабочий кабинет Альфреда.

Эта маленькая комнатушка представляла собой часть римского здания, являвшегося сердцем винтанкестерского дворца. Я и раньше бывал здесь, поэтому меня не удивили ни скудная меблировка, ни кучи пергамента, свалившиеся с широкого подоконника. Каменные стены были выбелены, что делало комнату светлой, хотя Альфред почему-то держал в углу дюжину зажженных свечей. На каждой свече виднелись глубокие линии, на расстоянии примерно большого пальца друг от друга. Свечи явно служили не для освещения, потому что лучи осеннего солнца просачивались сквозь большое окно. Мне не хотелось спрашивать, для какой цели они тут нужны – может, Альфред сам расскажет об этом. Я просто предположил, что каждая свеча поставлена в честь одного святого, которому он молился за последние несколько дней, а каждая линия означает грех, который следует сжечь. Альфред очень хорошо запоминал все грехи… Особенно мои.

Король был одет в коричневый балахон, делавший его похожим на монаха. Его руки, как и руки Беокки, были перепачканы чернилами. Он выглядел бледным и больным. Я слышал, что его снова жестоко донимают боли в животе, и время от времени он вздрагивал, словно кто-то колол его в брюхо. Однако Альфред приветствовал меня достаточно тепло:

– Господин Утред. Полагаю, ты в добром здравии?

– Так и есть, мой господин, – ответил я, стоя на коленях. – Надеюсь, и ты тоже?

– Бог посылает мне страдания. В них есть некая цель, поэтому я должен радоваться этому. Ярл Рагнар с тобой?

– Он ждет снаружи, мой господин.

– Хорошо, – кивнул Альфред. – Встань, пожалуйста.

Я стоял в единственном свободном уголке, остававшемся в эой маленькой комнатушке. Загадочные свечи занимали много места, да еще Беокка устроился у стены рядом с великаном Стеапой. Я удивился, увидев этого человека. Альфред благоволил к умным людям, а Стеапу едва ли можно было назвать таковым. Он родился рабом, потом стал воином и, по правде говоря, мало на что годился, кроме поглощения эля и истребления врагов короля. Однако, следует признать, там и там ему просто не было равных.

A теперь Стеапа стоял за высоким письменным столом короля, донельзя смущенный, будто сомневался, уж не по ошибке ли его сюда позвали.

Я думал, что Альфред спросит о моих злоключениях, потому что король любил слушать истории о далеких местах и незнакомых людях, но он даже не коснулся этой темы. Вместо этого Альфред спросил, какого я мнения о Гутреде. Я ответил, что он мне нравится. Это, похоже, удивило короля.

– Гутред тебе нравится, несмотря на то что он с тобой сделал?

– У него не было особого выбора, мой господин, – возразил я. – Я сказал ему, что король должен быть безжалостным, чтобы защитить свое королевство.

– Вот как? – Альфред с сомнением смотрел на меня.

– Если бы мы, простые люди, ожидали благодарности от королей, мой господин, – проговорил я с самым серьезным выражением лица, – то пребывали бы в вечном разочаровании.

Он сурово посмотрел на меня, а потом разразился смехом, что с ним случалось чрезвычайно редко.

– Я скучал по тебе, Утред, – сказал Альфред. – Ты единственный человек, который осмеливается быть дерзким со мной.

– Он не хотел дерзить, мой господин, – обеспокоенно произнес Беокка.

– Разумеется, хотел, – возразил Альфред. Он подвинул несколько пергаментов на подоконнике и сел. – Что ты думаешь о моих свечах? – спросил меня король.

– Я считаю, мой господин, что от свечей больше толку ночью.

– Я пытаюсь создать часы.

– Часы? Зачем?

– Чтобы отмечать ход времени.

– Смотри на солнце, мой господин, – посоветовал я, – а ночью – на звезды.

– Не все умеют видеть сквозь облака, – ядовито заметил Альфред. – Каждая отметка на свече должна означать один час. Если я смогу найти свечу, которая сгорает ровно за двадцать четыре часа, что проходят между полуднем и полуночью, тогда я всегда буду знать, который сейчас час, верно?

– Да, мой господин, – ответил я.

– Следует тратить свое время с толком, – продолжал король, – а для этого сперва нужно выяснить, сколько именно его у нас в запасе. Так?

– Да, мой господин, – ответил я с нескрываемой скукой.

Альфред вздохнул, просмотрел пергаменты и нашел среди них один с огромной печатью из тошнотворно-зеленого воска.

– Это послание от короля Гутреда, – сказал он. – Он просит моего совета, и я не против дать ему совет. Для чего и отправляю в Эофервик посольство. Отец Беокка согласился стать моим голосом.

– Это честь для меня, мой господин, – со счастливым видом проговорил Беокка. – Огромная честь.

– И отец Беокка доставит королю Гутреду драгоценные дары, – продолжал Альфред, – дары, которые следует защищать. A стало быть, необходим эскорт из воинов. Я подумал, что, может быть, ты позаботишься о такой защите, господин Утред? Вместе со Стеапой?

– Да, мой господин, – ответил я, на сей раз с энтузиазмом, потому что только и грезил, что о Гизеле, а она находилась в Эофервике.

– Но ты понимаешь, – сказал Альфред, – что главным будет отец Беокка. Он мой посол, и тебе придется во всем подчиняться его приказам. Это понятно?

– Еще как, мой господин, – ответил я.

По правде говоря, я теперь вовсе не был обязан исполнять поручения Альфреда. Я больше не был связан с ним клятвой, я не был восточным саксом, но он посылал меня туда, куда я и сам хотел отправиться, поэтому не стал ничего говорить королю про обет верности.

Однако он и сам об этом вспомнил.

– Вы – все трое – вернетесь до Рождества, чтобы доложить о результатах вашего посольства, – сказал король. – И если вы не поклянетесь в этом, – теперь он смотрел на меня, – не поклянетесь быть моими людьми, я не позволю вам туда отправиться.

– Тебе нужна моя клятва? – спросил я.

– Я настаиваю на этом, господин Утред, – ответил он.

Я заколебался, очень уж мне не хотелось снова становиться человеком Альфреда. Однако я чувствовал, что за этим так называемым посольством стоит нечто большее, вряд ли дело ограничится одним только советом. Если Альфред хочет дать Гутреду совет, почему он не напишет письмо? Или не пошлет полдюжины священников, от болтовни которых у Гутреда устанут уши? Однако Альфред отправлял Стеапу и меня, а мы с ним, по правде говоря, годились для единственной цели – драки. Да и Беокка, хотя он, без сомнения, и был хорошим человеком, едва ли подходил на роль посла.

Невольно напрашивался вывод: раз Альфред хочет отправить меня и Стеапу на север, значит, он задумал насилие. Так как же все-таки поступить? Мои колебания привели короля в раздражение.

– Должен ли я напомнить тебе, Утред, – резковато спросил Альфред, – что я пошел на некоторые жертвы, чтобы освободить тебя из рабства?

– A почему ты это сделал, мой господин? – ответил я вопросом на вопрос.

Беокка зашипел: его возмущало, что я не уступил немедленно желанию короля. Альфред казался обиженным, но потом, видимо, все-таки рассудил, что мой вопрос заслуживает ответа. Он знаком велел Беокке замолчать, потом потеребил печать на письме к Гутреду, рассыпав кусочки зеленого воска.

– Аббатиса Хильдегит убедила меня это сделать, – наконец сказал он.

Я ждал. Альфред взглянул на меня, и я понял, что дело тут не только в отчаянных мольбах Хильды.

– И еще мне казалось, – неловко добавил он, пожав плечами, – что за службу, которую ты сослужил мне при Этандуне, я отблагодарил тебя недостаточно.

Это едва ли могло послужить извинением, но было признанием того, что поместье «Пять Шкур» и впрямь не являлось достойной наградой за отвоеванное назад королевство.

– Благодарю, мой господин, – сказал я. – Я принесу тебе клятву верности.

Как я уже говорил, мне страшно не хотелось давать такую клятву – но был ли у меня выбор?

Да уж, от судьбы не уйдешь. Пять лет продолжались мои колебания между любовью к датчанам и верностью саксам, и вот теперь, в этой комнатушке с оплывающими свечами-часами, я поклялся служить королю, которого не любил.

– Но могу я спросить, мой господин, в связи с чем Гутреду понадобился совет?

– Дело в том, что Ивар Иварсон устал от Гутреда, – ответил Альфред, – и хочет видеть на троне Нортумбрии другого, более уступчивого человека.

– Или хочет сам сесть на этот трон? – предположил я.

– Ивар, думаю, не желает нести тяжелые королевские обязанности, – сказал Альфред. – Ему нужны власть, деньги, воины, а еще ему нужен другой человек, который будет проделывать за него тяжелую работу: проводить в жизнь касающиеся саксов законы и повышать взимаемые с них налоги. И он наверняка выберет сакса.

Это имело смысл. Именно так датчане обычно управляли побежденными саксами.

– И Ивару, – продолжал Альфред, – больше не нужен Гутред.

– Почему, мой господин?

– Потому что король Гутред пытается сделать равными перед законом и датчан, и саксов.

Я вспомнил, что Гутред и впрямь этого хотел, и спросил:

– A разве это плохо?

– Это глупо, – ответил Альфред, – издавать указ, что каждый человек, будь он христианин или язычник, должен отдавать десятину Церкви.

Оффа упоминал об этом церковном налоге – да уж, и впрямь глупо. Десятина представляла собой десятую часть всего, что человек выращивал, сооружал или мастерил, и язычники-датчане никогда не примут такого закона.

– A я думал, что ты одобришь такой закон, мой господин, – лукаво проговорил я.

– Разумеется, я одобряю десятину, – устало отозвался Альфред, –но десятина должна даваться от чистого сердца, добровольно.

– «Hilarem datorem diligit Deus», – вставил Беокка бесполезное замечание. – Так говорится в Евангелии.

– «Доброхотно дающего любит Бог»[7], – перевел Альфред. – Но когда среди твоих подданных половина язычников и половина христиан, нельзя добиться их единства, оскорбляя более могущественную половину. Гутред должен быть датчанином с датчанами и христианином с христианами. Таков мой совет ему.

– Если датчане восстанут, хватит ли у Гутреда сил, чтобы их разбить? – спросил я.

– У него есть фирд саксов – то, что осталось от этого фирда, – и кое-какие датские христиане, но последних, увы, слишком мало. По моим подсчетам, он может собрать шестьсот копейщиков, но меньше половины из них заслуживают доверия, если дело дойдет до битвы.

– A сколько воинов соберет Ивар? – спросил я.

– Около тысячи. И если к нему присоединится Кьяртан, у него будет куда больше людей. A Кьяртан поддерживает Ивара.

– Кьяртан ни за что не покинет Дунхолм.

– Ему и не нужно покидать Дунхолм, – ответил Альфред. – Вполне достаточно только послать двести человек на помощь Ивару. И Кьяртан, как мне сказали, питает особую ненависть к Гутреду. Уж не знаю почему.

– Это потому, что Гутред основательно помочился на его сына, – пояснил я.

– Что он сделал? – изумленно уставился на меня король.

– Вымыл ему голову своей мочой, – ответил я. – Я сам это видел.

– Великий Боже! – воскликнул Альфред, явно думая, что к северу от Хамбера живут одни сплошные варвары.

– Итак, теперь Гутред должен уничтожить Ивара и Кьяртана? – спросил я.

– Это не мои дела, а Гутреда, – сдержанно ответил Альфред.

– Он должен заключить с ними мир, – сказал Беокка и, нахмурившись, посмотрел на меня.

– Мир всегда желателен, – отозвался Альфред, но без особого энтузиазма.

– Если мы пошлем миссионеров к нортумберлендским датчанам, мой господин, – настойчиво проговорил Беокка, – то обязательно добьемся мира.

– Как я уже сказал, мир всегда желателен, – повторил Альфред.

Похоже, на самом деле он так не думал. Как человек умный, Альфред знал, что в данном случае мира быть не может. Я вспомнил, как Оффа, человек с танцующими псами, рассказал мне, что затевается брак Гизелы с моим дядей.

– Гутред мог бы уговорить моего дядю, чтобы тот его поддержал, – заявил я.

Альфред задумчиво посмотрел на меня.

– И ты бы это одобрил, господин Утред?

– Эльфрик – узурпатор, – ответил я. – Он торжественно поклялся признать меня наследником Беббанбурга и нарушил свою клятву. Нет, мой господин, я бы этого не одобрил.

Альфред вгляделся в свои свечи, которые таяли, пятная дымом побеленные стены.

– Эта горит слишком быстро, – заметил он.

И, облизав пальцы, загасил пламя и положил погасшую свечу в корзину, где лежала дюжина других забракованных свечей.

– Очень желательно, – проговорил Альфред, все еще рассматривая свечи, – чтобы в Нортумбрии правил христианский король. И еще более желательно, чтобы этим королем был Гутред. Он датчанин, а если мы хотим победить датчан с помощью силы знания и любви к Христу, нам понадобятся датские короли-христиане. Кто нам совершенно не нужен – так это Кьяртан и Ивар, затевающие войну против христиан. Они уничтожат Церковь, если только смогут.

– Кьяртан наверняка уничтожит, – согласился я.

– И я сомневаюсь, что твой дядя достаточно силен, чтобы победить Кьяртана и Ивара, – продолжил Альфред, – даже если пожелает заключить союз с Гутредом. Нет… – Король помолчал, раздумывая, потом добавил: – Единственное спасение заключается в том, чтобы Гутред заключил мир с язычниками. Таков мой совет Гутреду. – Последние слова Альфред произнес, обращаясь к Беокке.

У Беокки был довольный вид.

– Это мудрый совет, мой господин, – сказал он. – Да славится Иисус Христос!

– Кстати, о язычниках. – Теперь Альфред посмотрел на меня. – Что станет делать ярл Рагнар, если я его освобожу?

– Во всяком случае, он не будет сражаться на стороне Ивара, – твердо ответил я.

– Ты в этом уверен?

– Рагнар ненавидит Кьяртана. И если Кьяртан заключит союз с Иваром, Рагнар возненавидит и его тоже. Да, мой господин, я в этом уверен.

– Итак, если я освобожу Рагнара и позволю ему отправиться с тобой на север, он не обратит свой меч против Гутреда? – спросил Альфред.

– Он будет драться с Кьяртаном, – ответил я. – Но вот что он думает о Гутреде, этого я не знаю.

– Если Рагнар будет сражаться против Кьяртана, этого вполне достаточно, – кивнул Альфред, поразмыслив над моими словами. Король улыбнулся Беокке. – Цель вашего посольства, святой отец, заключается в том, чтобы проповедовать перед Гутредом мир. Вы посоветуете ему быть датчанином с датчанами и христианином среди саксов. Понятно?

– Да, мой господин, – ответил Беокка, но было ясно, что он совершенно сбит с толку.

Альфред говорил о мире, но посылал воинов, потому что знал: пока Ивар и Кьяртан живы, мира быть не может. Он не осмеливался объявить об этом публично, иначе северные датчане обвинили бы Уэссекс во вмешательстве в дела Нортумбрии. Датчане этого терпеть не могли, и их негодование прибавило бы сил Ивару. Альфред хотел, чтобы на троне Нортумбрии оставался Гутред, ведь он был христианином, а христианская Нортумбрия, скорее всего, будет приветствовать армию саксов, когда та явится – если вообще явится. Ивар же и Кьяртан превратят Нортумбрию в оплот язычников, если смогут, и Альфред хотел этому помешать.

Таким образом, Беокка должен будет проповедовать мир и всеобщее примирение, но Стеапа, Рагнар и я принесем с собой мечи. Мы были злобными псами войны, и король прекрасно знал, что Беокка не сможет нас удержать.

Альфред мечтал, и мечты его охватывали весь остров Британия.

A мне снова предстояло стать его человеком. В душе я противился этому, но король посылал меня на север, к Гизеле, что совпадало с моими желаниями. Поэтому я опустился перед Альфредом на колени, вложил свои ладони в его и дал клятву, утратив таким образом свободу.

Потом позвали Рагнара, он тоже опустился на колени, и ему даровали свободу.

A на следующий день мы все выехали на север.

* * *

Я опоздал: Гизела уже была замужем.

Я услышал об этом от Вульфера, архиепископа Эофервикского, а уж он-то знал, о чем говорит, потому что сам провел церемонию венчания в большой церкви Эофервика. Похоже, я опоздал всего на пять дней. Услышав новости, я испытал такое же страшное отчаяние, как и в тот раз, когда малодушно проливал слезы на Хайтабу.

Гизела стала замужней женщиной.

Когда мы добрались до Нортумбрии, стояла осень. Соколы-сапсаны вовсю охотились на недавно прилетевших вальдшнепов и чаек, которые собирались на полях в залитых дождями бороздах. Вплоть до недавнего времени стояла золотая осень, но теперь, когда мы путешествовали по Мерсии, с запада начали накатывать дожди.

В нашем отряде было десять человек: Рагнар, Брида, Стеапа, я, отец Беокка, надзиравший за тремя слугами, которые вели вьючных лошадей, нагруженных щитами, доспехами, сменной одеждой и дарами, что Альфред посылал Гутреду. У Рагнара в подчинении находились двое, бывших вместе с ним в ссылке. Все мы ехали на прекрасных лошадях, которых дал нам Альфред.

Мы продвигались вперед довольно быстро, но нас задерживал Беокка. Он ненавидел ездить верхом и, хотя мы положили на седло его кобылы две толстые овчины, все равно стер себе кожу и страшно мучился. На протяжении всего путешествия он репетировал речь, которой собирался приветствовать Гутреда, повторяя снова и снова одни и те же слова, чем страшно всем нам надоел.

В Мерсии мы не столкнулись ни с какими неприятностями: присутствие Рагнара обеспечило нам радушный прием во всех датских домах. В Северной Мерсии все еще правил король-сакс по имени Кеолвульф, но с ним мы не встретились, и было ясно, что настоящая власть находится здесь в руках великих датских владык.

Под проливным дождем, который сопровождался порывами сильного ветра, мы пересекли границу с Нортумбрией. Да и когда мы въехали в Эофервик, дождь все еще лил.

Там, в Эофервике, я и узнал, что Гизела вышла замуж. И не просто вышла замуж, но уехала из Эофервика вместе с братом.

– Я сам провел обряд венчания, – сказал нам архиепископ Вульфер.

Он ел ложкой ячменный суп, к завиткам его белой бороды прилипли клейкие капли.

– Глупая девчонка проплакала всю церемонию и отказалась от мессы, но какая разница? Она теперь все равно замужем.

Я был в ужасе. Опоздать всего лишь на каких-то пять дней! Воистину, судьба неумолима.

– A мне говорили, что Гизела отправилась в монастырь, – сказал я, будто мог этим что-то изменить.

– Она и впрямь жила в монастыре, – подтвердил Вульфер. – Но если ты посадишь кошку на конюшню, она все равно не превратится в лошадь, верно? Девчонка просто пряталась в монастыре! Вместо того чтобы рожать детей в законном браке. Плохо, что ей потакали. Разрешили жить в монастыре и при этом никогда не читать молитв. Да этой Гизеле нужно было всыпать как следует! В чем она нуждалась, так это в хорошей порке, и уж я не стал с ней миндальничать. Что ж, так или иначе, Гутред вытащил свою сестру из монастыря и выдал замуж.

– За кого? – спросил Беокка.

– За господина Эльфрика, конечно.

– Неужели Эльфрик явился в Эофервик? – удивился я, ибо знал, что мой дядя так же не любил покидать Беббанбург, как и Кьяртан оставлять свое безопасное убежище в Дунхолме.

– Нет, сам господин Эльфрик сюда не явился, – ответил Вульфер. – Но прислал с десяток людей, один из которых заменил его на церемонии. То была свадьба через уполномоченное лицо. Совершенно законная, между прочим, процедура.

– Так и есть, – подтвердил Беокка.