Властелин Севера. Песнь меча (сборник) Корнуэлл Бернард

Я увидел, что Стеапа – возможно, самый великий воин Уэссекса – плачет. Он, как и я, любил Этельфлэд.

В церкви собралось около трехсот человек. Явились посланники из заморских королевств Франкии, и другие – из Нортумбрии, Мерсии, Восточной Англии и валлийских королевств. Посланники – все они были священниками или знатными людьми – получили почетные места рядом с алтарем. Олдермены и высшие магистраты Уэссекса тоже собрались там, а ближе всего к алтарю теснилось темное стадо церковников и монахов.

Я мало что расслышал из мессы, потому что мы с Гизелой стояли в задней части церкви и разговаривали с друзьями. Время от времени священник резко призывал к тишине, но никто не обращал на это ни малейшего внимания.

Хильда, аббатиса монастыря в Винтанкестере, обняла Гизелу. У Гизелы среди христиан было два хороших друга: во-первых, Хильда, некогда оставившая церковь и сделавшаяся моей любовницей, а во-вторых, Тайра, сестра Рагнара, с которой я рос и которую любил как сестру. Тайра была датчанкой, конечно, и ее воспитали в поклонении Одину и Тору, но она перешла в христианство и уехала на юг, в Уэссекс. Тайра была одета как монахиня – в тускло-серую робу с капюшоном, под которым прятала свою удивительную красоту. Черный кушак опоясывал ее талию, обычно такую же тонкую, как у Гизелы, но теперь раздавшуюся из-за беременности.

Я осторожно положил руку на кушак.

– Еще один? – спросил я.

– И скоро, – ответила Тайра.

Она родила уже троих детей, из которых один мальчик все еще был жив.

– Такова воля Господа, – серьезно проговорила Тайра.

Ее чувство юмора, запомнившееся мне по детским годам, испарилось, когда она приняла христианство… Хотя, по правде сказать, чувство юмора, вероятно, покинуло ее во время пребывания в Дунхолме, в рабстве у врагов ее брата. Те, кто захватил ее в плен, насиловали ее, избивали и свели с ума. Мы с Рагнаром пробились в Дунхолм, чтобы ее вызволить, но именно христианство освободило Тайру от безумия и превратило в спокойную женщину, так серьезно глядевшую на меня.

– Как поживает твой муж? – спросил я.

– Хорошо, спасибо. – Ее лицо слегка прояснилось.

Тайра нашла любовь, но любовь не только бога, но и хорошего человека, за что я был благодарен.

– И ты, конечно, назовешь ребенка Утредом, если родится мальчик, – серьезно проговорил я.

– Если король разрешит, – ответила Тайра, – мы наречем его Альфредом, а если будет девочка, назовем ее Хильдой.

Это заставило Хильду заплакать, а Гизела сообщила, что тоже беременна, после чего все три женщины погрузились в бесконечные разговоры о детях.

Я удрал и нашел Стеапу, чьи плечи и голова возвышались над всеми собравшимися.

– Ты знаешь, что я должен вышвырнуть из Лундена Зигфрида и Эрика? – спросил я его.

– Мне сказали об этом, – ответил он медленно и осторожно.

– Ты со мной пойдешь?

Он быстро улыбнулся, и я принял это за знак согласия.

У Стеапы было устрашающее лицо, его кожа так туго обтягивала череп, что он словно непрерывно гримасничал. В битве он вселял ужас: огромный воин, вооруженный мечом, боевым искусством и дикостью. Стеапа родился рабом, но рост и воинская сноровка возвысили его до нынешнего положения.

Он служил в гвардии Альфреда, сам теперь владел рабами и имел широкую полосу прекрасной земли в Уэссексе. Люди вели себя осторожно рядом со Стеапой, потому что лицо его всегда выглядело гневным, но я знал, что он добрый человек. Он не был умен. Стеапа никогда не был мыслителем, но был добрым и верным.

– Я попрошу короля тебя отпустить, – сказал я.

– Альфред захочет, чтобы я отправился с Этельредом, – отозвался Стеапа.

– Но ты бы предпочел быть рядом с человеком, который сражается, верно? – спросил я.

Стеапа заморгал, глядя на меня. Ему не хватало смекалки, чтобы понять, какое оскорбление я только что бросил в адрес кузена.

– Я буду сражаться, – сказал он и положил огромную руку на плечи своей жены, крошечного создания с тревожным лицом и маленькими глазками.

Я никак не мог запомнить ее имени, поэтому, вежливо поздоровавшись, стал протискиваться через толпу.

Меня нашел Этельвольд. Племянник Альфреда снова начал пить, и глаза его были налиты кровью. Раньше он был красивым молодым человеком, но теперь его лицо опухло, а под кожей появились красные прожилки. Он оттащил меня в дальний конец церкви и встал под знаменем, на котором красной шерстью было вышито длинное увещевание.

«Все, что просите у Господа, – гласило увещевание, – дастся вам, если вы веруете. Когда просит хороший молящийся, кроткая вера вознаграждается».

Я решил, что эту вышивку сделали жена Альфреда и ее дамы, но изречение походило на изречение самого Альфреда.

Этельвольд крепко, до боли вцепился в мой локоть и укоризненно прошипел:

– Я думал, ты на моей стороне.

– Так оно и есть, – сказал я.

Он подозрительно уставился на меня.

– Ты встречался с Бьорном?

– Я встречался с человеком, который притворялся мертвецом.

Этельвольд не обратил внимания на мои слова, и это меня удивило. Я вспомнил, как сильно на него подействовала встреча с Бьорном, так сильно, что племянник короля на время даже перестал пить. Но теперь я отрицал, что труп и вправду вставал из могилы, а Этельвольд отнесся к этому как к чему-то не важному.

– Ты не понимаешь, – сказал он, все еще стискивая мой локоть, – это наш самый крупный шанс!

– Шанс на что? – терпеливо спросил я.

– Избавиться от него, – неистово проговорил Этельвольд, и некоторые люди, стоявшие неподалеку, повернулись и посмотрели на нас.

Я ничего не сказал.

Конечно, Этельвольд хотел избавиться от дяди, но у него не хватало храбрости самому нанести удар, поэтому он постоянно искал союзников вроде меня. Он посмотрел мне в лицо и, очевидно, не нашел там обещания поддержки, потому что выпустил мою руку.

– Они хотят знать, попросил ли ты Рагнара прийти, – тихо сказал он.

Итак, Этельвольд все еще поддерживал связь с Зигфридом? Это было интересно, но не слишком удивительно.

– Нет, – ответил я. – Не попросил.

– Ради Господа, почему?

– Потому что Бьорн солгал, – ответил я, – и мне не суждено стать королем Мерсии.

– Если я когда-нибудь стану королем Уэссекса, – горько проговорил Этельвольд, – тогда тебе лучше бежать, спасая свою жизнь.

Я улыбнулся и молча посмотрел ему в глаза немигающим взглядом. Спустя некоторое время он отвернулся и что-то неразборчиво пробормотал – наверное, извинения. Потом с мрачным лицом уставился на другой конец церкви и яростно сказал:

– Та датская шлюха!

– Какая датская шлюха? – спросил я.

На одно биение сердца я подумал, что он имеет в виду Гизелу.

– Та шлюха. – Он мотнул головой в сторону Тайры. – Которая замужем за идиотом. Набожная шлюха. У которой надут живот.

– Тайра?

– Она красивая, – все так же неистово сказал Этельвольд.

– Да, красивая.

– И она замужем за старым идиотом!

Этельвольд глядел на Тайру с вожделением.

– Когда она разродится щенком, которого носит в брюхе, я собираюсь ее завалить и показать ей, как вспахивает поле настоящий мужчина.

– Ты знаешь, что она моя подруга? – спросил я.

Этельвольд явно встревожился. Он понятия не имел, что я давно привязан к Тайре, и теперь попытался дать задний ход.

– Я просто думаю, что она красивая, – угрюмо проговорил он, – только и всего.

Я улыбнулся и наклонился к его уху.

– Только тронь ее, – прошептал я, – и я воткну меч тебе в задницу и вспорю тебя от промежности до глотки, а потом скормлю твои внутренности моим свиньям. Тронь ее хоть разок, Этельвольд, всего один разок, и ты – мертвец.

И я ушел от него. Он был дурак, пьяница и развратник, и я отмахнулся от него, как от безвредного дурака. Потом оказалось, что я ошибался. В конце концов, Этельвольд имел права на трон Уэссекса, но только он сам да несколько других дураков верили, что он и впрямь станет королем вместо Альфреда.

У Альфреда было все, чего был лишен его племянник, – король был трезвым, умным, трудолюбивым и серьезным. И в тот день Альфред был счастлив. Он наблюдал, как его дочь выходит замуж за человека, которого любил почти как сына, слушал пение монахов, смотрел на построенную им церковь с позолоченными балками и раскрашенными статуями – и знал, что с помощью этого брака он возьмет под контроль Южную Мерсию.

А это означало, что Уэссекс растет, как дети во чревах Тайры и Гизелы.

Отец Беокка нашел меня возле церкви, где приглашенные на свадьбу гости стояли на солнышке и ждали, пока их позовут на пир во дворце Альфреда.

– В церкви слишком многие разговаривали! – пожаловался Беокка. – Это священный день, Утред, церковный праздник, таинство, а люди болтали, как на рынке!

– Я был одним из болтунов, – сказал я.

– Да ну?

Он прищурился на меня.

– Что ж, ты не должен был так себя вести. Это же откровенное проявление плохих манер! И оскорбление Бога! Ты меня удивляешь, Утред, очень удивляешь! Я удивлен и разочарован.

– Да, отец, – с улыбкой ответил я.

Беокка распекал меня год за годом. Во времена моего раннего детства он был священником и духовником моего отца. После того как мой дядя узурпировал Беббанбург, Беокка бежал из Нортумбрии и нашел пристанище при дворе Альфреда. Король оценил его благочестие, ученость и энтузиазм, и благоволение Альфреда простерлось так далеко, что люди перестали издеваться над Беоккой, который, по правде говоря, был самым уродливым человеком во всем Уэссексе. Он хромал, косил, его левая рука была парализована. Его косой глаз ослеп и побелел так же, как его волосы, потому что Беокке было уже около пятидесяти.

На улицах дети насмехались над ним, а некоторые взрослые при виде его крестились, веря, что уродство – метка дьявола, но Беокка был христианином не хуже остальных.

– Рад тебя видеть, – сказал он небрежно, словно боялся, что я могу поверить в эти слова. – Ты знаешь, что король желает с тобой поговорить? Предлагаю тебе встретиться с ним после пира.

– Он будет пьян.

Беокка вздохнул, протянул здоровую руку к амулету в виде молота Тора, висевшему у меня на шее, и убрал амулет под мою рубашку.

– Постарайся остаться трезвым, – сказал он.

– Может, завтра?

– Король занят, Утред! Он не будет ждать, чтобы встретиться с тобой тогда, когда тебе будет удобнее!

– Тогда ему придется говорить со мной, когда я буду пьян.

– И предупреждаю: он хочет знать, скоро ли ты возьмешь Лунден. Вот почему он желает побеседовать с тобой…

Беокка внезапно умолк – к нам шли Гизела с Тайрой. Лицо Беокки вдруг изменилось, став счастливым. Он молча глядел на Тайру, как человек, которого посетило видение, а когда Тайра улыбнулась ему, я подумал, что его сердце разорвется от гордости и любви.

– Тебе не холодно, дорогая? – заботливо спросил он. – Я могу принести тебе плащ.

– Мне не холодно.

– Твой голубой плащ?

– Мне тепло, дорогой, – ответила Тайра и положила ладонь на его руку.

– Мне это совсем не трудно! – сказал Беокка.

– Мне не холодно, дражайший, – сказала Тайра, и снова у Беокки сделался такой вид, будто он сейчас умрет от счастья.

Он всю жизнь мечтал о женщине. О прекрасной женщине. О женщине, которая выйдет за него замуж и подарит ему детей, и всю жизнь его гротескная внешность превращала его в объект насмешек. Так продолжалось до тех пор, пока на окровавленной вершине холма Беокка не встретил Тайру и не изгнал демонов из ее души.

Теперь Беокка и Тайра были женаты уже четыре года.

При взгляде на них становилось ясно, что нет двух людей, меньше подходивших бы друг другу. Старый, уродливый, дотошный священник и юная золотоволосая датчанка. Но, стоя рядом с ними, нельзя было не почувствовать их радость – как тепло огромного костра зимней ночью.

– Тебе не следовало оставаться на ногах, дорогая, в твоем нынешнем состоянии, – сказал Беокка. – Я принесу тебе табурет.

– Я скоро сяду, дражайший.

– Табурет, думаю, или стул. И ты уверена, что тебе не нужен плащ? Мне будет совершенно нетрудно его захватить!

Гизела посмотрела на меня и улыбнулась, но Беокка и Тайра не замечали нас, слишком поглощенные друг другом. Гизела чуть заметно мотнула головой, и я увидел, что неподалеку стоит молодой монах и пристально смотрит на меня. Он явно дожидался случая, чтобы перехватить мой взгляд, и было ясно, что ему не по себе. Монах был худым, невысоким, с каштановыми волосами; его бледное лицо удивительно напоминало лицо Альфреда. Такое же вытянутое, с тревожным взглядом серьезных глаз, с такими же тонкими губами. И, судя по монашеской рясе, он был так же набожен, как Альфред. Послушник, судя по тому, что ему еще не выбрили тонзуру.

Едва я посмотрел на него, он упал на одно колено и робко проговорил:

– Господин Утред…

– Осферт! – сказал Беокка, заметив присутствие молодого монаха. – Ты же должен сейчас заниматься! Венчание завершилось, а послушников на пир не приглашали.

Осферт не ответил Беокке. Вместо этого он обратился ко мне, по-прежнему не поднимая головы:

– Ты знал моего дядю, господин.

– Разве? – подозрительно спросил я. – Я знавал много людей.

Я готовил юношу к тому, что откажу в любой его просьбе.

– Его звали Леофрик, господин.

И моя подозрительность и враждебность исчезли при упоминании этого имени. Леофрик. Я даже улыбнулся.

– Я знал его, – тепло проговорил я, – и любил.

Леофрик был грубым воином из восточных саксов, который учил меня воевать. «Эрслинг» – вот как он обычно меня называл, что означало «задница». Он учил меня, шпынял, рычал на меня, бил и сделался моим другом. Он оставался моим другом вплоть до того дня, когда погиб на залитом дождем поле битвы при Этандуне.

– Я – сын его сестры, господин, – сказал Осферт.

– Ступайте учиться, молодой человек! – сурово приказал Беокка.

Я положил ладонь на парализованную руку Беокки, останавливая его.

– Как зовут твою мать? – спросил я Осферта.

– Эадгит, господин.

Я наклонился и запрокинул лицо Осферта. Неудивительно, что он смахивал на Альфреда, потому что это был внебрачный сын Альфреда, рожденный от дворцовой служанки. Никто никогда не признавал, что король – отец мальчика, хотя ни для кого это не было секретом. Прежде чем Альфред обрел Бога, он развлекался с дворцовыми служанками, и Осферт был плодом его юношеской жизнерадостности.

– Эадгит жива? – спросил я.

– Нет, господин. Она умерла от лихорадки два года тому назад.

– И что ты здесь делаешь, в Винтанкестере?

– Он учится ради церкви, – огрызнулся Беокка, – потому что его призвание стать монахом.

– Я буду служить тебе, господин, – тревожно проговорил Осферт, глядя мне в лицо.

– Ступай! – Беокка попытался шугануть юношу прочь. – Иди! Ступай отсюда! Возвращайся к своим занятиям, или я велю наставнику послушников тебя высечь!

– Ты когда-нибудь держал меч? – спросил я Осферта.

– Тот, который давал мне дядя, господин.

– Но ты не сражался этим мечом?

– Нет, господин.

Он все еще смотрел на меня снизу вверх, так тревожно и испуганно, а лицо его было так похоже на лицо его отца.

– Мы изучаем жизнь святого Седды, – сказал Беокка Осферту, – и я ожидаю, что к закату ты перепишешь первые десять страниц.

– Ты хочешь стать монахом? – спросил я Осферта.

– Нет, господин.

– Тогда чего ты хочешь? – задал я новый вопрос, не обращая внимания на Беокку, который протестовал, брызжа слюной, но не мог двинуться вперед, потому что я удерживал его правой рукой.

– Я бы хотел пойти по стопам дяди, господин, – ответил Осферт.

Я чуть было не засмеялся.

Леофрик был таким твердым, каким только мог родиться и умереть воин, в то время как Осферт был хилым, бледным юношей. Но я ухитрился сохранить серьезное выражение лица.

– Финан! – крикнул я.

Рядом со мной появился ирландец.

– Господин?

– Этот молодой человек вступает в мой отряд, – сказал я, протягивая Финану несколько монет.

– Ты не можешь… – начал протестовать Беокка, но умолк, когда мы с Финаном посмотрели на него.

– Забери Осферта, – обратился я к Финану, – найди ему одежду, достойную мужчины, и раздобудь для него оружие.

Ирландец с сомнением посмотрел на Осферта.

– Оружие? – переспросил он.

– В нем течет кровь воинов, – сказал я, – поэтому мы научим его сражаться.

– Да, господин, – ответил Финан. Судя по его тону, он решил, что я спятил. Но потом взглянул на монеты, которые я ему дал, увидел шанс поживиться и ухмыльнулся. – О да, мы сделаем из него воина, господин, – сказал Финан, без сомнения считая, что это ложь. И он увел Осферта.

Беокка набросился на меня.

– Ты понимаешь, что только что натворил?! – забормотал он.

– Да.

– Ты знаешь, кто этот мальчик?

– Ублюдок короля, – жестоко проговорил я, – и я только что сделал Альфреду одолжение.

– Да? – переспросил Беокка, все еще ощетинившись. – И какое именно одолжение, скажи, молю?

– Сколько он протянет, как думаешь, когда я поставлю его в «стену щитов»? – спросил я. – Сколько проживет, прежде чем датский клинок располосует его, как мокрую селедку? Это и есть мое одолжение, отец. Я только что избавил твоего набожного короля от смущающего присутствия его незаконнорожденного сына.

И мы отправились на пир.

* * *

Свадебный пир был в точности таким кошмарным, каким я его себе представлял.

У Альфреда никогда хорошо не кормили, еды редко бывало много, а эль никогда не бывал крепким. Произносились тосты, хотя я ни одного не расслышал, пели арфисты, хотя я не слышал и их. Я разговаривал с друзьями, угрюмо смотрел на священников, которым не нравился мой амулет-молот, и поднялся на помост во главе стола, чтобы бегло поцеловать Этельфлэд. Она была само счастье.

– Я самая везучая девушка в мире, – сказала она.

– Ты теперь женщина, – ответил я, с улыбкой глядя на ее зачесанные вверх волосы.

Она застенчиво прикусила губу, но, когда приблизилась Гизела, озорно улыбнулась. Они обнялись – золотые волосы на фоне черных, – и Эльсвит, сварливая жена Альфреда, сердито посмотрела на меня. Я низко поклонился и сказал:

– Счастливый день, мой госпожа.

Эльсвит не ответила. Она сидела рядом с моим кузеном, который показал на меня свиным ребром.

– Нам с тобой нужно обсудить дела, – заявил он.

– Нужно, – согласился я.

– «Нужно, господин», – резко поправила Эльсвит. – Господин Этельред – олдермен Мерсии.

– А я – повелитель Беббанбурга, – ответил я так же резко. – Как поживаешь, кузен?

– Утром, – пообещал Этельред, – я расскажу тебе о наших планах.

– Мне сказали, – ответил я так, словно Альфред и не просил меня придумать план захвата Лундена, – что сегодня ночью мы встречаемся с королем?

– Сегодня ночью моего внимания требуют другие дела, – проговорил Этельред, глядя на свою юную невесту.

На краткое мгновение выражение его лица стало хищным, почти жестоким, но потом он улыбнулся:

– Так что утром, после молебна.

Он снова махнул свиным ребром, отпуская меня.

* * *

Мы с Гизелой провели ту ночь в главной комнате «Двух журавлей». Мы лежали рядом, я ее обнимал, а она почти ничего не говорила. Дым от очага таверны сочился сквозь щели в половицах; внизу, под нами, пели люди.

Наши дети спали в соседней комнате с нянькой Стиорры. В соломенной кровле шуршали мыши.

– Думаю, прямо сейчас, – печально проговорила Гизела, нарушив тишину.

– Что сейчас?

– Бедная маленькая Этельфлэд становится женщиной.

– Она не могла дождаться, когда же это произойдет.

Гизела покачала головой.

– Он изнасилует ее, как кабан, – прошептала она.

Я не ответил.

Гизела положила голову мне на грудь, и ее волосы защекотали мои губы.

– Любовь должна быть нежной, – продолжала она.

– Она нежна, – сказал я.

– С тобой – да, – проговорила Гизела, и на мгновение мне показалось, что она плачет.

Я погладил ее по голове.

– В чем дело?

– Она мне нравится, вот и все.

– Этельфлэд?

– У нее есть душа, а у него – нет.

Гизела повернулась, чтобы посмотреть на меня; в темноте я мог видеть только блеск ее глаз.

– Ты никогда мне не говорил, – укоризненно произнесла она, – что «Два журавля» – бордель.

– В Винтанкестере не так уж много кроватей, – ответил я, – и не так уж часто тут бывает столько приглашенных гостей, поэтому нам повезло, что мы нашли эту комнату.

– И здесь очень хорошо тебя знают, Утред, – обвиняющим тоном сказала она.

– Но ведь это еще и таверна, – защищаясь, ответил я.

Гизела засмеялась, потом протянула длинную тонкую руку и распахнула ставни – небо было полно звезд.

* * *

Предутреннее небо было все еще ясным, когда я вошел во дворец и отдал оба своих меча. Молодой и очень серьезный священник проводил меня в комнату Альфреда. Я так часто встречался с ним в этой маленькой, простой комнатке, где повсюду были разбросаны пергаменты.

Альфред ждал, облаченный в коричневое длинное одеяние, делавшее его похожим на монаха. Вместе с ним был Этельред, при котором, конечно, остались оба его меча, – как олдермен Мерсии он имел привилегию находиться во дворце вооруженным. Третьим человеком в комнате был Ассер, валлийский монах, глядевший на меня с неприкрытой ненавистью, – худой коротышка с очень бледным, тщательно выбритым лицом.

У него имелись веские причины меня ненавидеть. Я встретился с ним в Корнуолуме, где возглавил резню. Ассера послали в то королевство эмиссаром; я попытался убить и его тоже и потом всю жизнь сожалел, что мне это не удалось.

Ассер хмуро на меня посмотрел, а я ответил ему жизнерадостной ухмылкой, зная, как его это разозлит.

Альфред писал и не поднял глаз от работы, но махнул в мою сторону пером. Очевидно, в знак приветствия. Он стоял за столом, который служил ему подставкой для письма, и мгновение я слышал только скрип его пера, разбрызгивающего чернила.

Этельред самодовольно ухмылялся, с виду очень довольный собой. Впрочем, у него всегда был такой вид.