Непокоренный «Беркут» Собына Дмитрий

– Может позже, я только задремал, – просящим голосом отнекивался Сергей.

– Давай не кочевряжься.

– Что, больше ни у кого телефонов нет?

– Есть, но у тебя быстрее получается.

– Серега, что ты как девочка ломаешься, – вставил свои пять копеек Одас, который только что завел автобус и перелазил в салон.

– Раздавай, – тут же обратился он к Лехе, тасующему колоду карт.

– Ни хрена себе! Идите сюда скорее! – позвал друзей Сергей, настроивший телефон.

Многие подошли, с интересом всматриваясь в экран. Игроки не пошевелились, продолжая игру.

– Идите посмотрите, что на Грушевского творится, – позвал игроков Американец, с любопытством заглядывающий через Серегино плечо.

– Ну, что мы там еще… – остановился на полуслове подошедший к сгрудившимся товарищам Леха и, выдержав паузу, добавил: – не видели. Вань, бросай все, иди быстрее.

Заинтригованный, Иван через плечо Сергея всматривался в небольшой экран телефона. На экране, как в голливудском блокбастере про зомби, творилось что-то невероятное. Обезумевшая толпа ритмично раскачивала один из автобусов, пытаясь его перевернуть, в то же время десятки радикалов выбивали стекла, громили и ломали технику силовиков, счастливо танцуя на крышах автобусов. Камера наплыла на Кличко, который что-то пытался объяснить протестующим. Народ, видимо не поняв словоблудия одного из своих лидеров, начал освистывать и в завершение, когда бывший боксер вспыхнул праведным гневом, его обдали из порошкового огнетушителя, от чего он стал похож на бледнолицего брата в окружении индейцев. Гена, увидев эти кадры, хохотал до слез, его еле успокоили.

– Выходим строиться, – раздалось с улицы.

Все высыпали на улицу и построились вдоль автобусов. Последним из автобуса вышел Находько.

– Вот это окончание карьеры и фейерверк из огнетушителя. Был же уважаемый боксер, а теперь… – приступ смеха опять скрутил бывшего почитателя боксерского таланта братьев Кличко.

– Так, успокоились!

Командир вышел вперед и строго посмотрел в сторону заливающегося смехом бойца, тот сразу сделал умное лицо и стал по стойке смирно.

– Много говорить не будем. Все, я думаю, и так в курсе, на Грушевского начались массовые беспорядки. Мы сейчас выдвигаемся туда. Защиту надеваем на ходу. Остальные задачи на месте. Все, по машинам!

Бойцы, весело переговариваясь, заскакивали в автобус. Распаковывая экипировку, привычными движениями надевали ее на себя, те кто оделся, садились ближе к окну, чтобы не мешать остальным. В кабине Одас, закусив губу, рывками выкручивал руль, стараясь поскорее пристроиться в колонну. На въезде в Новые Петровцы с включенными маячками стояли гаишники, перекрывая дорогу, давали возможность без остановки проскочить перекресток автобусам со спецназом. В сопровождении ГАИ, набирая скорость, автобусы с «Беркутом», пронзая ночь дальним светом, неслись на помощь товарищам в Киев. В салоне все опять сгрудились возле Саркисова.

– Ну, давай включай! Быстрее! – слышались нетерпеливые возгласы.

Картинка была нечеткая, видео постоянно притормаживало, дробилось, но это не смущало бойцов, все увлеченно смотрели на экран. Из-за спины милиционеров неслось: «Отойдите назад! Ваши действия нарушают закон и порядок!», в ответ слышалось: «Ганьба! Ганьба!». Кто-то поджег милицейский автобус, и он запылал, с крыши объятого огнем автобуса прыгали обожженные фотокорреспонденты, которые залезли на него в погоне за хорошим кадром. На следующий день они станут жертвами милицейского произвола над журналистами. От горящего автобуса отхлынули в разные стороны милиционеры и митингующие. На другой стороне улицы протест уже перерос в рукопашную схватку. Силовики отбивались резиновыми дубинками, прикрываясь щитами, в ответ их лупили бейсбольными битами и палками.

– Слышь, Серега, это сейчас там такое происходит? – поинтересовался любопытный Ахтыркин.

– Да нет – это запись.

– Не, ну что за люди такие? – не выдержал Леха, глядя на экран.

– Когда у народа праздники православные, они вакханалию устраивают. Можно было хотя бы на Крещение не грешить. Ничего святого у этих беспредельщиков нет.

Автобусы начали замедлять ход. По рации прозвучал приказ: «По три человека к дверям, без команды не выходить. Возможны провокации». Услышав указание, все поднялись и столпились у дверей, готовые выскочить в любой момент. Адреналин гулял в крови.

– На задние двери идут: Ахтыркин – старший, Логвиненко и Васига. На передние – Находько – старший, Кольницкий и Каустович. Остальные в автобусе вместе со мной, ждут команды, – непререкаемым тоном распорядился Иван. Бойцы разочаровано садились на свои места. Названные Иваном спецназовцы сгрудились у дверей, готовые выскочить на улицу в любую минуту. Автобус начал останавливаться, а потом резко набрал скорость. В окно Иван рассмотрел Ниву с широко открытыми дверями, перескочившую бордюр и бампером врезавшуюся в клумбу, убегающего вдаль водителя. Недалеко стоял второй легковой автомобиль, марку которого уже трудно было определить, создавалось впечатление, что его прожевал и выплюнул динозавр. Немного в стороне стояли несколько незнакомых Ивану беркутов.

– Автомайдан. Пытались нам дорогу перекрыть, – прокомментировала радиостанция голосом Барсукова увиденный пейзаж за окном.

– Наконец-то, хоть кто-то до них добрался, – злорадно поддержал Одас.

Автобусы, вновь набирая скорость, неслись дальше. Водители испуганно шарахались вправо, уступая дорогу спецназу.

– Возле метро «Арсенальная» притормаживаем. Журба, берешь десять человек и на правый фланг. Барсуков – твой левый фланг. Двигаетесь перед техникой, если что, обеспечиваете проезд, – через радиостанцию распорядился командир.

Иван распределил по пять человек на двери. Стоя возле дверей, бойцы с нетерпением ждали момента, когда, наконец, можно будет добраться до майдановцев. На перекрестке улиц Грушевского и Московской автобус притормозил. Иван и за ним десять человек выскочили и, построившись в колонну, побежали перед техникой. Справа около выхода из метро стояли человек тридцать с флагами Украины и Евросоюза, но агрессии они не проявляли. Видимо, с этой стороны команды «фас» не поступало. В Мариинском парке, где стояли палатки Антимайдана, было видно оживление: вдоль дороги стояли молодые парни с палками, по парку ходили патрули, все ожидали провокаций. Человек пятнадцать, стоящие возле выхода из парка с флагом «Партии регионов», приветливо помахали пробегающим спецназовцам рукой. Возле Кабмина, перекрывая дорогу, стояли несколько КрАЗов силовиков. Автобусы и машина сопровождения остановились перед преградой. Из машины вышел командир.

– Садитесь в машины, – сказал он немного запыхавшимся спецназовцам, а сам пошел договариваться о проезде. Снизу возле стадиона «Динамо» были видны отблески догорающей техники силовиков и слышно разрывы гранат и взрывпакетов. Огненными протуберанцами рассыпались фейерверки. В автобусе чувствовалось напряжение, оно невидимым сгустком энергии висело в воздухе, пропитывая все вокруг. Ивану были знакомы эти чувства, когда сердце испуганной птицей трепыхается в груди, разгоняя кровь, насыщенную адреналином, каждая клеточка вибрирует в твоем организме, а нервы натянуты, как струна и вот-вот лопнут. Эмоции не находят выхода, бьются и клокочут внутри, иногда выплескиваются наружу – раздражением и грубостью к тем, кто рядом. Бойцы были, как взведенная пружина пистолета, готового к выстрелу и ожидающая только нажатия на спусковой крючок – команду. Все всматривались вперед, туда, где их товарищи столкнулись с ордами беспредельщиков, которые упиваясь своей безнаказанностью, жгли и громили все, что попадалось им под руку. Назвать это мирным митингом уже не поворачивался язык.

– Ну, давай, убирай свою колымагу. Дай проехать! – крикнул Ахтыркин солдату, стоявшему возле КрАЗа, закрывающего въезд.

– Не можу без наказу, – испуганно ответил срочник и быстро отвел глаза в сторону.

– Не можу, – передразнил его Миша. – Там твоих братанов по винтикам разбирают, а ты тут – без наказу.

Из-за машины выглянул офицер вэвэшников.

– Від’їжджай. Нехай заїдуть, – крикнул он солдату. Счастливый боец быстро прыгнул за руль автомобиля и освободил проезд. Автобусы аккуратно въехали в узкий проход. Чуть ниже Кабмина останавливались, пристраиваясь за уже стоящими.

– Выходим строиться, – последовала команда. Дважды ее повторять необходимости не было. Бойцы, толпясь в дверях, выскакивали и быстро становились в строй. Через несколько минут коробка «Беркута» двинулась вниз по Грушевского. Внизу они остановились возле таких же подразделений, с бессильной яростью наблюдая, как распоясавшиеся боевики громят и жгут технику силовиков, которую им отдали на откуп. Ряды милиции стояли в отдалении от техники, а площадка перед ними была засыпана кусками брусчатки, создавалось впечатление, что прошел каменный дождь. Автобус возле стадиона «Динамо» уже сгорел, а возле высотных зданий огонь из пылающего автобуса перекинулся на стоящий возле него ЗИЛ. Тени и блики от огня метались и прыгали по стенам, создавая причудливые формы, ползущий по зданию жирный черный дым, цепляясь за окна и балконы верхних этажей и немного повисев там, поднимался над городом дымным столбом пожара, пугая горожан. Команды «вперед» бойцам не поступало, поэтому приходилось стоять позади вэвэшников сторонними наблюдателями и молча скрипеть зубами в бессильной ярости. Иван, немного понаблюдав за происходящим беспределом, повернулся к стоящему возле него Карасеву.

– Ну, как, впечатляет? – спросил он, кивая головой в сторону горящих автобусов.

– Скорее шокирует – так, наверное, правильнее будет сказать, что чувствуешь. По телевизору таких эмоций это все не вызывает.

– Через телевизор ты простой статист, а здесь ты участник.

– Вань, знаешь, я, наверное, предпочел бы, чтобы с той стороны было побольше статистов и поменьше участников.

Бойцы весело засмеялись. Первоначальное напряжение понемногу спадало. Стоя в строю, милиционеры переговаривались между собой, с тоской смотря на догорающую технику и сходились во мнении, что сегодня майдан зачищать не будут. Там, на верху, опять чего-то испугавшись, начали искать компромиссы, тем самым разрешая здесь боевикам бесчинствовать и безнаказанно вытворять все, что им заблагорассудится. Командиров собрали на совещание и милиционеры, мающиеся в строю от безделья, пытались скоротать время в разговорах.

– Братан, а вы давно здесь?

Иван повернул голову на голос и увидел, что возле него Леха Каустович пытается завести разговор с коллегой из другого подразделения, стоящего возле них. Боец, к которому обращался Леха, никак не реагировал на его слова, продолжая безучастно смотреть на пылающую технику.

– Не трогай его. У него сегодня другу молотком руку перебили, здесь на Грушевского. Ему тоже нормально досталось, отказался в больницу ехать, – вмешался в разговор боец, стоящий перед молчаливым спецназовцем. Иван подошел к общающимся между собой «беркутам».

– Еще кто-то из ваших сегодня пострадал? – спросил он у бойца.

– Восемь человек в госпиталь забрали. Трое в тяжелом состоянии, еще одного майдановцы захватили, – делился информацией словоохотливый товарищ.

– Как захватили майдановцы? Вы что, назад отбить не могли? – возмутился Леха.

– Что ты на пацана напал, может и не смогли, – заступился Иван за бойца.

– Расскажи, как все произошло. Кстати меня Иваном зовут, – протянул он руку.

– Серега.

– Леха. – Каустович тоже пожал руку Сергея. Боец вздохнул, посмотрел на товарищей, стоящих рядом. Было видно, что рассказывать о произошедшем у него большого желания нет.

– Есть сигаретка? – спросил он.

– Держи, – Леха протянул «Винстон».

Серега сделал глубокую затяжку, с наслаждением выпустил дым и, придвинувшись поближе, нехотя, почти шепотом начал рассказ.

– Командир наш решил понтануться, когда митингующие полезли, приказал создать группы изъятия и выдергивать наиболее активных радикалов, не учел одного, что это не показуха по плану «Волна». Один раз нормально прошло, выскочили, пугнули, но никого не притащили. Командир сказал: «Нужны задержанные». Несколько бойцов увлеклись и погнались за майдановцами, влетели в засаду. Пока отбивались, пытаясь вырваться, одного трубой навернули и в толпу затащили. Остальных били чем попало: молотками, трубами, битами, это мы их резиновыми палками, еле вырвались. Товарищу его, – кивнул в сторону стоящего, как статуя бойца Сергей, – руку молотком перебили. Еще несколько человек брусчаткой побило, она здесь поначалу дождем сыпалась.

– Что же теперь с вашим братаном у этих отморозков будет? – спросил Леха.

– Его уже освободили, в госпитале лежит, черепно-мозговая, нос сломали и бедро шилом потыкали, – наконец высказался до этого стоявший как истукан боец.

– Ну, слава Богу, хоть живой, – облегченно выдохнул Леха.

– Говорят, Захарченко лично позвонил лидерам майдана и пообещал Дом профсоюзов, где пацана держали, по кирпичикам разобрать, если бойца не вернут, – негромко сообщил Серега.

– Ты понял, ублюдки, шилом пацана потыкали, – возмущался Иван.

Возле строя появился Силенков.

– Олег Викторович, что слышно? – задал кто-то вопрос из строя.

– Ничего. Уходим! Кругом!

Нестройной толпой милиционеры пошли назад в сторону Кабмина, по дороге к ним присоединился и командир. Поднявшись наверх, милиционеры зашли в парк и спустились на угол арки стадиона «Динамо». Здесь столкновения с радикалами не утихали ни на минуту. Прячась за сгоревшей техникой и за стенами арки, боевики старались подкрасться как можно ближе, чтобы бросить кусок брусчатки или бутылку с зажигательной смесью в стоящих плотной стеной вэвэшников. Им отвечали резиновыми пулями и газовыми гранатами, не давая возможности безнаказанно бить и калечить милиционеров. Иван вместе с товарищами поднялся на бугор, откуда открывался прекрасный вид на все происходящее. Камни сюда не долетали, а растущие деревья прикрывали от прилетающих фейерверков, которые, застревая в ветках, падали на головы стоящим бойцам уже полупотухшими искрами. С холма было видно все, что происходило за сгоревшей техникой. Основная масса майдановцев стояла в отдалении, куда не долетали ни камни, ни резиновые пули, советами и криками поддержки помогали наиболее активным радикалам. Для тех же, кто с упоением бросал камни в милицию, все происходящее было игрой «в войнушку», только вместо пистолетов с пистонами и автоматов с мигающими лампочками, были бутылки с «коктейлями Молотова» и расколотая брусчатка. Не имея возможности прекратить «игры взрослых детей», бойцы с сожалением наблюдали, как радикалы выдумывали все новые и новые способы, стараясь подобраться поближе к шеренгам солдат и бросить камень или горящую бутылку. Каким безумным воем счастья оглашалась толпа, когда щиты вэвэшников вспыхивали от удачно брошенного огненного снаряда, и довольные радикалы прыгали, размахивая руками, обнимались, поздравляя друг друга. Создавалось впечатление, что они только что провели удачную атаку на ворота противника, забив очередной гол, а не покалечили восемнадцатилетнего парня, выполняющего свой долг, обрекая его не одни сутки стонать и мучиться от ожогов. Если бы не спецназовцы с помповыми ружьями, периодически отстреливающие резиновыми пулями наиболее наглых боевиков, давая им понять, что это не компьютерные игры и здесь все по-настоящему, и боль тоже, шеренги вэвэшников уже могли значительно поредеть. Поначалу бойцы, не выдержав, хватали камни или не разбившиеся бутылки с горючей смесью и бросали их в ответ, но скоро убедились, что из-за расстояния брошенные снаряды редко достигают цели, прекратили огрызаться. Иногда кто-то, не выдержав, выбежав за строй солдат, бросал несколько булыжников и торопился назад, опасаясь получить камнем.

– Сука, б…ть, не могу на это смотреть, – психанул Коля Линенко после очередного удачного броска одного из боевиков и радостных криков фанатов. Отдав бушлат Максиму Краховетскому, побежал вниз мстить за товарищей.

– Бестолковое занятие, – прокомментировал его поступок Иван, растирающий плечо. – Только плечо потянул. Они сейчас приспособились бутылки издалека бросать. На длинную палку прибивают обрезанную баклажку, один в нее кладет бутылку с зажженным фитилем, а другой бросает с помощью палки, – объяснял он новое изобретение активистов Гене, по дороге к небольшому костру, который бойцы развели недалеко от передовой.

– Их энергию, да в мирное русло, – пошутил, смеясь Гена. Он выставил ногу подошвой к огню.

– Берцы осенние, пальцев на ноге уже не чувствую, – ответил Находько на возмущенные взгляды товарищей.

Иван тоже протянул руки, ощущая, как приятное тепло от огня отогревает задубевшие пальцы. Места всем у небольшого костра не хватало, поэтому приходилось греться по очереди. Тот, кто немного оттаивал, отходил в сторону, уступая место товарищу.

– Может еще костер разжечь? – предложил Леха Каустович.

– Давай, а из чего? Мы здесь поблизости все палки пособирали. Дров нет, – разрушил идею Миша Ахтыркин.

– Пустите погреться, – к костру в грязных штанах, со скрюченными руками, протискивался Линенко. – Ух! Рук вообще не чувствую.

– А перчатки твои где? – поинтересовался Иван, он уже отогрелся, поэтому немного подвинулся, уступая кусочек места.

– Потерял где-то. Из кармана выпали, – беспечно ответил Николай, засовывая руки в огонь.

– Руки спалишь. Чем тогда камни кидать будешь?

– Не спалю. Ох, классно, начал пальцы чувствовать. Ай, блин! – вскрикнул Николай после того, как Миша подбросил веток в костер, подняв целый рой горячих искр, попавших на руки бойца.

– Ну, теперь точно знаем, что пальцы ты, Рыжий, себе не отморозил, раз кричишь, – с улыбкой поддел товарища Миша.

От тепла костра Ивана разморило, куда и делась злость и агрессия, которая была в нем совсем недавно. Нервное напряжение постепенно спадало, уступая место расслабленности и апатичности. Глаза начали слипаться, потянуло в сон. Набрав в пригоршни холодного снега, Иван протер лицо.

– Что, засыпаешь? – спросил Гена, широко зевая.

– Ага, что-то в сон клонит.

– У меня самого глаза слипаются. Уже можно и в автобус возвращаться, все равно бестолково стоим.

К костру, громко смеясь, подошли Американец вместе с Виталиком Красилюком – милиционером второй роты. Худой, жилистый, поджарый, как гончая, Виталик был в подразделении одним из лучших бегунов и не раз выступал за сборную УВД, завоевывая первые места. Худоба его была обманчива, в драке он был резкий и непредсказуемый, нанося хлесткие удары, сыпавшиеся на соперника один за другим, заставляли того уходить в глухую оборону, и уже не один противник поплатился, недооценив Красилюка. По жизни Виталик был веселый и жизнерадостный оптимист, всегда находил что-то светлое в самых мрачных обстоятельствах жизни и верил в успех. Своим оптимизмом заряжал всех вокруг себя, а еще когда он выдавал перлы на суржике – смеси русского и украинского языков: «Я у клуби усе ганяв. Бью аж быкы рыгають», даже у самых суровых бойцов появлялась улыбка. На День милиции он получил долгожданного прапорщика, и новенькие звездочки блестели, отражая отблески огня.

– Что такие веселые? – поинтересовался Григорий Иванович, поворачиваясь к костру спиной.

– Мы тилькы шо таке бачылы, шо без смиху не роскажеш, – усмехаясь, ответил Виталик. Он протиснулся к костру и, наклонившись над ним, пытался отогреть лицо.

– Брови сейчас себе спалишь, будешь как Фантомас, – предупредил Коля.

Иван отошел от костра, уступая свое место озябшему Американцу, который, потирая руки, тянул их к жарким языкам пламени.

– Так что вы там увидели смешного? – задал вопрос Иван, рассматривая сверху дотлевающую и громко потрескивающую на морозе технику милиции. Красилюк растер теплыми, нагретыми у огня руками нос, и, улыбнувшись, заговорил.

– Стоялы мы за стелою, биля пацанов з ружамы. Оно ж интэрэсно подывытысь, що там робыться. Бачымо, пьять чоловик крадуться, трое йх щитамы прыкрывають. Пидийшлы до спалэного автобуса и давай кыдаты бутылкы з горючым, наши в ответку кынулы йм пару гранат, газку понюхаты. Ти розвэртаються и чхаючы, назад до побратымив побиглы, а позаду ных товарыщи камни кыдалы в милицию. Одын з побратымив выдно слабый був, каши мало йв, не докынув и гэлыком прямо миж глаз тому, що до свойх биг и зацидыв, вин аж ногы задрав.

– А чем между глаз заехал? – перебил, улыбаясь, Гена рассказчика.

– Гэлыком, – неуверенно ответил Виталик, подозревая подвох со стороны друзей.

– Камнем, – пояснил он.

Возле костра все заржали. Находько похлопал Красилюка по плечу.

– Ты извини, просто слово незнакомое, но прикольное. А дальше что было?

Немного смутившись Красилюк, подбирая русские слова, продолжил.

– Упал он и лежит, не шевелится, видно хорошо приложили, – и уже увлекшись, Виталя опять перешел на суржик.

– Ти шо без щытив буллы, под руки його пидхватылы и поволоклы до свойх, а на встречу вжэ бижать фотографы и медики. Нова жэртва «Беркуту» нарысовалась.

– Так они скоро друг друга перебьют. Нам и делать ничего не придется, только наблюдать. Ты как думаешь? – обратился к Красилюку Григорий Иванович.

Виталик сделал удивленное лицо, пожав правым плечом, согласился с офицером:

– Получается, шо так.

И, не выдержав, рассмеялся вместе со всеми. Часа через два, когда Иван уже начал чувствовать, что ему не помогает и костер, а Гена в своих ботинках на рыбьем меху выбивал чечетку, пришла смена. Ввалившись в теплый автобус, уставшие беркута, сняв экипировку, падали спать, про еду никто не вспоминал.

Ивана кто-то дергал, толкал, а он никак не мог проснуться, сон не отпускал его. С трудом разлепив глаза, увидел перед собой Одаса.

– Что?

– Командир по рации только что сказал, через десять минут построение на улице.

– Ага, хорошо, – ответил Журба пересохшими губами, опять засыпая. Его снова тормошили, трусили.

– Все, встал. Не дергай меня больше, – попросил он Игоря. Сонный он шел по салону, расталкивая спящих товарищей. Они ворчали, матерились, огрызались.

– Встаем, одеваемся. Через пять минут на улице, – распорядился Иван. С горем пополам все построились возле автобусов и пошли вниз к стоящим в шеренге солдатам. Здесь бойцы, опираясь на высокий парапет или фонарные столбы, стоя, как лошади, продолжали спать, их расталкивали товарищи и офицеры, не давая замерзнуть. Кто повыносливее, шли наблюдать за майдановцами, иногда бросали камни, отпугивая наиболее неугомонных. Сильный ветер, гулявший по Грушевского, заставлял поднимать воротники и натягивать поглубже шлемы и маски. Иван и не заметил, как на улице начало светать, потухли фонари на столбах, горевшие всю ночь. Со стороны Днепра свинцовое небо посветлело и очертания деревьев в парке стали более четкими.

– Смена! Уходим! – прозвучала долгожданная команда. Сверху от Кабмина спускались заспанные спецназовцы, с неохотой меняющие своих товарищей.

День пролетел незаметно и вот уже снова глубокая ночь. Боевиков стало гораздо меньше, а те, кто остался, поумнели и не бросаются вперед с криком «ура», стараясь докинуть горящую бутылку до милиционеров, резиновые пули и газовые гранаты отбили у них охоту. Теперь наиболее неугомонные подкрадываются, прикрываясь щитами, и прячутся в сгоревших автобусах, вместе с ними туда лезут и журналисты, пытаясь получить живые кадры с «героями» майдана. Где их и находят резиновые пули спецназовцев, бьют по силуэтам, стараясь опередить целящегося в тебя из рогатки радикала, желающего засадить стальной шарик или новенькую блестящую гайку в зазевавшегося бойца.

– Забрало опусти, – посоветовал Гене неизвестный спецназовец, которого только что поменяли. – Из рогатки шариками стреляют.

Второй, стоящий около него, разжал руку, в которой блестели несколько шариков и гайки.

– У нас одному щеку насквозь пробили, шарик только выплюнул, – становясь в строй, рассказал милиционер. Гена, услышав слова бойца и увидев шарики, быстро захлопнул забрало и нервно посмотрел на стоящие перед ним сгоревшие автобусы.

В оконном проеме громко хлопала разорванными лохмотьями клеенка, оторванные от нее куски на полу шевелил сквозняк, зацепив их за ржавые швеллера и куски арматуры. Белыми проплешинами на сером бетонном полу выделялись снежные сугробы, наметенные через окна, глядящие пустыми глазницами в темноту. Резкий порыв ветра из черной дыры, где должна быть балконная дверь, чуть не сбил с ног Ивана, рассматривающего с помощью неяркого фонарика грязные следы на снегу.

– Идите сюда, – позвал он товарищей.

– Вот откуда они заходят.

Все собрались около Журбы, разглядывая свежие отпечатки обуви. Андрей, держась за стену, выглянул на улицу, прикрывая лицо от хлестких порывов ветра, исследовал следы, проходящие по узкому карнизу и скрывающиеся за углом здания.

– Надо до угла пройти, посмотреть, что да как, откуда приходят, – сказал Кольницкий, повернувшись к товарищам, стоящим около него.

– Ты что, больной, вниз восемь этажей. Там того карниза сантиметров тридцать – сорок, сорваться хочешь? – привел доводы Гришка Степаненко.

– А ты, Американец, если что, меня подстрахуешь, здесь метров пять до угла, – продолжал настаивать на своем Андрей.

– Команда была посмотреть, много ли майдановцев стоит против нас. Никто не говорил, что нужно найти место, откуда на стройку лазят радикалы, – ответил Иван. Высунувшись в оконный проем, он разглядывал раскинувшийся внизу пейзаж. Отсюда было прекрасно все видно аж до Европейской площади. Внизу, как муравьи, копошились человеческие фигурки, их было немного, чуть больше сотни. В основном все стояли в отдалении от сгоревшей техники, только несколько наиболее упорных, прикрываясь щитами, пытались подобраться к шеренгам милиции. Иван сделал несколько снимков на свой старенький телефон. К окну подошли друзья, с интересом рассматривая шевелящиеся внизу фигурки.

– Да их там раз-два и обчелся. Мы их шапками закидаем, – увидев картину внизу, возбужденно высказался Андрей.

– Какое-то у тебя сегодня настроение боевое, – сказал Иван.

– Надоело уже сопли на кулак мотать, – со злостью ответил Андрей.

Иван пошел к лестнице.

– Все, пошли вниз, – позвал он толпящихся у окна друзей.

– Вань, может, посмотрим, куда следы ведут? Это же из этих окон в вэвэшников, что внизу стоят, бутылками с «коктейлями Молотова» бросали, а в следующий раз начнут кирпичи кидать или вон швеллер бросят. Они же отмороженные наглухо, – пояснил Андрей.

Иван остановился в нерешительности возле лестницы. Ему и самому было интересно, как радикалы перелазят из соседнего здания на стройку, но идти по карнизу было опасно. В конце-концов любопытство пересилило чувство опасности.

– Ладно, давай глянем. Только осторожно, чтобы не свалился.

Андрея дважды упрашивать не надо. Быстро сбросив бронежилет и бушлат, он отдал все Американцу и, выскользнув в балконный проем, быстро скрылся за углом. Американец, переживая за товарища, выглядывал на улицу, прикрывая рукой глаза от ветра, прислушивался, что происходит за углом. Внезапно кусок стены приподнялся и из образовавшегося проема показалось счастливо улыбающееся лицо Андрея.

– Здесь вход гипсокартонном закрыт. – Держите! – он просунул в проем доску, которую тут же подхватил Иван. На четвереньках, волоча за собой еще одну доску, протиснулся и Андрей.

– Больше лазить не будут. Я доски, по которым они переходили, позабирал, – похвалился Кольницкий.

– Тогда пошли, – распорядился Иван.

Перескакивая через две ступени, милиционеры неслись вниз. Позади всех Андрей, грохоча на всю стройку, тащил за собой трофейные доски.

– Брось ты их, – посоветовал Американец.

– Не брошу. Я из них лавочку сделаю, чтобы возле костра не стоять, ответил Андрей, перехватывая свою ношу поудобнее. В дверях выходящих спецназовцев встречали несколько любопытных лиц вэвэшников, привлеченных грохотом Андреевых досок.

– Свои! Свои! – крикнул Иван, успокаивая встречающих их срочников. На улице стояла непривычная тишина. Солдаты, расслабленно опираясь на щиты, упертые в землю, стоя на деревянных поддонах, переговаривались между собой. Позади них горели несколько костров. Периодически несколько человек выходили из шеренги и, погревшись, возвращались назад. Выйдя из здания, бойцы пошли в сторону костра, где грелись их товарищи, а Иван поднялся по ступенькам на площадку перед Художественным музеем, где стоял куратор от МВД, который и попросил Ивана сходить на стройку.

– Ну что, получилось? – задал он вопрос Журбе.

– Так точно, – по-военному ответил Иван, протягивая телефон с фотографиями.

– Ага, спасибо! – поблагодарил куратор, перебрасывая снимки себе в телефон.

– Держи. Еще раз спасибо!

Он вернул телефон бойцу, который уже поглядывал на дорогу, где строились его товарищи, готовясь идти на отдых. Схватив телефон, Иван помчался становиться в строй.

Уже почти полдень, а намека на солнце так и не было, небо было затянуто тяжелыми свинцовыми тучами. Только что проснувшись, Иван стоял на улице, делая зарядку. Шел небольшой снежок. После пропахшего запахом дыма и пота автобуса, в котором уже третий день жили спецназовцы, вдыхаемый чистый морозный воздух приносил райское наслаждение.

– Все строимся, пошли вниз.

Услышав эту до боли знакомую команду, звучавшую каждые два часа на протяжении всего времени, что они находились здесь, Иван на автопилоте встал в строй.

– Когда уйдем, открой двери. Проветри автобус, – попросил он Одаса, ковыряющегося во внутренностях своего механического друга.

– Там Саркисов с температурой сидит.

– Скажешь ему, пускай в соседнем автобусе полчасика посидит, уже дышать нечем, – крикнул он Игорьку, уже из уходящего строя.

Внизу Ивана и товарищей ждало очередное потрясение. Перед строем солдат, прикрывающихся щитами, стояли толпы гражданских, фотографирующихся на фоне вэвэшников, «Беркута» и вступающих в политические дебаты с милицией. Журба вслед за бойцами по самодельной лестнице вскарабкался на холм, где, столпившись, ожидали своей очереди спуститься вниз отстоявшие свою смену коллеги.

– Не понял, сегодня что, на Грушевского день открытых дверей? – поинтересовался Иван у стоящего возле него Василькова, который тоже с удивлением рассматривал снующих перед милицией гражданских.

– Не знаю. Два часа назад, когда уходили, здесь никого не было, – ответил капитан.

– Смотрите, как в театре на представление пришли, – указывая на крышу арки стадиона «Динамо», обратил внимание товарищей Андрей Кольницкий. На крышу митингующие затащили лавочку, огородив ее от ветра, и теперь расселись на ней, с интересом наблюдая за происходящим. Постояв на бугре и посмотрев на все вокруг, Иван повернулся к Гене, стоящему у него за спиной.

– Пойду, послушаю, о чем болтают. Позовешь если что, – попросил он товарища.

Журба подошел к забору, где двое пожилых майдановцев, судя по говору явно из Западной Украины, одетые в старенькие пуховики, держась за прутья ограды, пытались агитировать трех вэвэшников, стоящих напротив. Говорил один из них, второй, натянув поглубже на голову кепку-бандерку, хмуря брови, молча рассматривал солдат. Двое срочников стояли молча, слушая диалог своего товарища с митингующими.

– Хлопці, ну за кого ви тут стоїте? – услышал Иван елейный голос агитатора. – За того зека, що народ обдирає?

– Мы здесь стоим за легитимную власть, избранную народом Украины.

Старший сержант, который отвечал своим противникам, явно был не из робкого десятка и за словом в карман не лез.

– Так ось він народ, перед вами стоїть. Це ви проти свого народу? Той, який ви захищати повинні.

Иван слышал, что речь западенцев была хорошо отрепетирована и испробована уже не на одном милиционере. Эти же слова он слышал на Кабмине в конце ноября, там тоже, как демоны искусители, агитаторы пытались посеять зерна сомнения в умы бойцов.

– Народ, за который мы здесь стоим, сейчас в шахтах и на заводах трудится, честно свою зарплату зарабатывает, а не приехал на майдан за длинным рублем или от нечего делать в ментов камни покидать.

В разговор вмешался второй западенец, до этого смотревший исподлобья и молча слушавший разговор. Сверкая фанатичным блеском в глазах и брызжа слюной, он не говорил, а выкрикивал слова, выплевывая их в сторону солдата.

– Да про що з ними говорити!? Ти бачиш, як їм офіцери мозок промили! Це такі ж бандити, як і Янукович з його бандою! Тобі за наші гроші зарплату платять, а ти, собака, проти нас стоїш!

От такого резкого перехода к агрессии старший сержант, до этого разговаривающий с майдановцами не повышая голоса, растерялся и, смутившись, замолчал. На помощь ему пришел Иван.

– Собаку твоя мать родила, а деньги свои оставь себе, мне государство платит.

Он видел, что от его слов активист скривился, как от зубной боли и уже открыл рот, чтобы ответить, но его опередил более уравновешенный товарищ.

– Так, а воно звідкіля ті гроші бере, з нас, простих громадян, які податки платять.

– Ну как вы можете налоги платить, если не работаете, а на майдане стоите, или вы их платите из тех денег, что вам за сценой раздают? – улыбаясь, продолжал спорить Иван.

Активисты от слов Журбы онемели, и вдруг фанатично настроенный агитатор в бандерке плюнул в сторону милиции и попал на щит одному из вэвэшников.

– Ах вы суки! – проговорил тот, сделав шаг вперед, и замахнулся палкой.

Агитаторы не стали ждать развязки, резво сбежали вниз, подальше от забора и, уже стоя внизу, выкрикивали ругательства в адрес милиции и «Беркута». Иван сложил рупором руки и, пристроив их ко рту, крикнул в сторону сквернословящих майдановцев:

– Русский солдат – убивай командиров и комиссаров-жидов, бросай оружие и переходи к нам! Мы обещаем тебе горячий чай и наше радушие! Мы эти слова уже слышали семьдесят лет назад!

Не слушая маты, которые кричали ему вслед разочарованные агитаторы, пошел к товарищам. Здесь тоже были увлечены «плакальщиками», как между собой милиционеры называли агитирующих их митингующих. Громкий, резкий голос, иногда срывающийся на крик, пожилой женщины, идущей вдоль шеренги вэвэшников, привлек внимание Ивана и товарищей. Она, хватаясь руками за щиты, голосила:

– Що ж ви, синочки, і нас палками лупцюватимете, як отих діточок на майдані. В вас мабуть і мати є, і батько, це вони вас навчили дітей та старих бити?

Солдаты отворачивались от нее, ничего не отвечая. Эту женщину лет пятидесяти с уставшим помятым лицом и мешками под глазами, растрепанными волосами, торчащими из-под красивого сиреневого платка с украинским орнаментом, многие видели уже не первый раз. Ее визгливый голос уже слышался и возле Кабмина перед тем, как радикалы начали таскать «Беркут» за шлемы и брызгать в лицо газом; на Банковой на следующий день после неудачного штурма Администрации Президента, и здесь на Грушевского она уже успела отметиться на Крещение, когда жгли технику силовиков. Поэтому зная эту «сердобольную», вэвэшники особого расположения к ней не высказывали, а просто отворачивались, игнорируя ее.

– Когда уже эта смена закончится. Чувствуешь себя, как на выставке, – с досадой в голосе высказался Костя Серков, отворачиваясь от очередного фотографа, пытающегося его сфотографировать.

– Еще полчаса стоять, – успокоил его Леха Каустович, посмотрев на часы.

– Нравится тебе Евросоюз, собирай вещи и уезжай, тебя здесь никто не держит. В стране и так бездельников хватает, без тебя.

Громкий скандал незнакомого спецназовца с одним из майдановцев привлек к себе внимание не только «Беркута», но и журналистов, охотящихся в толпе за горячими сенсациями. Как акулы, реагирующие на резкие звуки, корреспонденты, повернув головы и вытянув шеи, высматривали источник шума.

– Слышь, мужик, шел бы ты отсюда. У тебя своя правда, а у меня своя. Я и мои товарищи присягу давали, так что перевертышей ты среди нас не найдешь. Иди дальше свою крамолу сей, среди «Беркута» перебежчиков нет.

Увидев, как защелкали затворами фотоаппаратов журналисты, боец постарался затеряться среди товарищей, чтобы завтра не оказаться на первых полосах газет.

– Все, уходим, – дернул за руку внимательно наблюдавшего за происходящим Ивана Американец.

Опять спустившись по неустойчивой лестнице вниз на Грушевского, под прицелами телекамер, как звезды сцены, бойцы возвращались к машинам.

Настроение сегодня у Ивана отсутствовало напрочь, да и какое может быть настроение, когда с самого утра тебе уже спалили брови и обожгли лицо и теперь приходилось ходить забрызганным «Пантенолом», с капюшоном на голове. Левое опухшее веко приподнималось с трудом и приходилось смотреть через маленькую щелочку.

А начиналось все довольно неплохо. Бойцы только что отстояли свою смену и рассаживались в теплых автобусах, готовясь немного отдохнуть перед новой сменой. На улице шел небольшой снежок, укрывая белым покрывалом всю грязь, что оставили после себя люди.

– Ген, ты в столовую пойдешь? – позвал Иван.

– Наверное, схожу. Сейчас выйду.

Иван вышел на улицу, где морозный воздух приятно холодил лицо. Потянувшись всем телом, он крикнул в открытую дверь:

– Ну что, пошли?

И не дожидаясь друга, пошел в сторону столовой. Журба не успел далеко отойти, когда его догнал Находько.

– Подожди, там еще человек шесть с нами идут. Мимо товарищей пронеслись вэвэшники со щитами, следом за ними бежал небольшой отряд «Беркута».

– Наверное, что-то случилось, – сказал Гена, провожая взглядом пробегающих милиционеров. Иван остановил одного из солдат.

– Что случилось? Куда бежите? – быстро задавал он вопросы.

– Наши вроде в наступление пошли! – протараторил вэвэшник и понеся вниз догонять товарищей.

– Слышал?

– Ага!

Не сговариваясь, товарищи побежали к автобусу. В салоне царила суета.

– Где вы бродите? – с порога вопросом встретил их Григорий Иванович. Он был уже полностью одет, со шлемом на голове.

– Одевайтесь и на улицу.

Надев броню, Иван искал по карманам маску. Заглянув в автобус, Силенков подогнал милиционера:

– Одного тебя все ждем! Выходи на улицу. Журба надел на голову шлем и выскочил из автобуса.