Непокоренный «Беркут» Собына Дмитрий

– Что ты копаешься? Давай в строй падай, – встретил опаздывающего бойца Григорий Иванович.

Протиснувшись в строю к переминающемуся с ноги на ногу Гене, Иван спросил:

– Ты моей маски не видел?

– А где ты ее оставлял?

– Да на сидении лежала, сохла.

– Может, кто вместо своей схватил?

– Может. Надо будет на месте поспрашивать. Командир, слушая радиостанцию, покусывал губу и нервно ходил перед строем. Его нервное поведение явно передавалось бойцам. Одни поправляли налокотники, перестегивали липучки, другие пристраивали на голове более удобно шлемы, третьи тихо переговаривались между собой, с тревогой поглядывая в сторону, откуда слышались взрывы и раздавались крики.

– Командир, когда мы уже вниз пойдем? Надо товарищам помочь, – раздавались выкрики из строя. Остальные бойцы одобрительно поддержали товарища, строй загудел.

– Пойдем. Команды для нас не дают. Видно, пока сами справляются, – успокаивал милиционеров командир.

– Опять без сладкого останемся, – трагическим голосом сказал кто-то из строя. Все засмеялись. Напряжение немного спало. Минут через двадцать безрезультатного ожидания командир пожалел уставших бойцов и распорядился:

– Садимся по машинам и ждем команду. Экипировку не снимаем. Из автобусов не выходим.

Распорядившись, командир быстрым шагом пошел к машине. В автобусе разговоры велись только про наступление, гадали, пойдут на майдан или нет. Иван, заглядывая во все углы, искал свою маску.

– Это не она? – Ахтыркин показывал грязную, затоптанную тряпочку черного цвета. Журба взял в руки то, что еще совсем недавно было его маской. Отряхнув ее от грязи, он осмотрел свою вещь, по ней прошлось явно не меньше взвода.

– Наверное, упала. Ничего, постираешь и можно носить, – утешал товарища с улыбкой Гена.

– Наверное, кто-то у меня на сиденье печенюшки искал и маску на пол сбросил, – ответил Иван, с подозрением посмотрев на товарища, который с аппетитом уминал галетное печенье.

Находько сделал лицо невинного младенца и, отрицательно покачав головой, нарисовал пальцем крест на животе, показывая, что это чистая правда.

– Ладно, – буркнул Иван.

– Потом постираем.

– Выходим строиться, – приказал незнакомый голос по рации, назвав позывной их подразделения.

Нестройной толпой «Беркут» поднялся на холм. Здесь снова начались баталии, в милицию летели камни и горящие бутылки. Бойцы с «Фортами» сразу заняли позиции у забора стадиона «Динамо», стреляя резиновой картечью, скорее для острастки, сдерживая зарвавшихся националистов. Вэвэшники, уперев щиты в решетки забора, прикрывали товарищей от летящих камней и стальных шариков. Радикалов, стреляющих из рогаток, значительно прибавилось. Вошедшие в азарт боевики, чувствуя свою безнаказанность, кое-где стреляли из травматических пистолетов и уже не одна резиновая пуля, смачно чавкая, врезалась в щиты милиции. Свою безнаказанность радикалам было от чего ощущать: патроны с резиновыми пулями у силовиков заканчивались, а новых почему-то не подвозили, приходилось стрелять резиновой картечью, которая эффективна на расстоянии не более пяти метров, а так близко радикалы подходили редко. Газовые гранаты, что вчера подвезли, могли взорваться прямо в руке и бойцы опасались их бросать. Иван вчера стал невольным свидетелем, как один из бойцов пытался бросить гранату из новой партии. Когда он размахнулся, вырвав кольцо, граната разлетелась у него в руках, оглушив еще двух человек, стоящих около него, а милиционера с травмой глаза и разорванными пальцами срочно увезла «скорая». После этого и еще нескольких подобных инцидентов желающих бросать новые гранаты существенно поубавилось. Пользуясь тем, что ответный огонь со стороны милиции ослаб, боевики лезли отовсюду, усиливая безнаказанный натиск.

Приподняв запотевшее забрало, Иван высунулся из-за щита вэвэшника посмотреть окружающую обстановку. Вдруг горящая бутылка, разбившись о щит, бросила клубок пламени и горящие брызги прямо ему в лицо, обжигая кожу и опаливая брови и ресницы. Закричав, он отпрянул назад, заметив убегающего долговязого радикала в темно-синей куртке, бросившего бутылку. Подскочивший пожарник обдал из порошкового огнетушителя всех, кто находился около горевшего щита, сбивая огонь. Иван пытался снять шлем, но никак не мог справиться с застежкой.

– Дай я, – услышал он голос Гены, который ловко расстегнув замок, стащил с товарища шлем. Аккуратно струсив порошок, он, подняв за подбородок лицо друга, внимательно осмотрел его. Один глаз у Ивана не открывался, запечатанный обгоревшей ресницей, осмоленные брови со спекшимися волосами, присыпанные порошком, казались седыми, ярким пятном выделялся красный ожог на лице.

– Да вроде не сильно, а вообще неплохо ты выглянул, – вынес свой категорический вердикт Гена.

– Что, печет? – с сочувствием спросил он у товарища, который обтер брови и, обмяв обгоревшую ресницу, пытался раскрыть глаз.

– Даже не пойму, как-то интуитивно немного успел отвернуться. Повезло. Но эту суку, которая бутылку кинула, я хорошо запомнил. Найду – убью! – с ненавистью сказал Иван, кривясь от боли.

– Глаз целый. Иди к автобусу, там фельдшер посмотрит, – отправил бойца Олег Викторович.

Стоявшие вокруг Ивана товарищи с сочувствием смотрели на него, ведь на его месте мог оказаться любой. Набросив на голову капюшон и взяв в руки шлем, спецназовец побрел к автобусам. Лицо нестерпимо жгло, особенно левый глаз.

– Если поймаете такого длинного пи…ра в темно-синей куртке, мне оставьте. Хочу с ним поговорить, – попросил Журба, повернувшись к стоящим товарищам.

Возле автобусов он быстро нашел фельдшера, разговаривающего по телефону.

– О господи! Где это тебя так угораздило? – воскликнул медик, увидев лицо бойца.

– Как в том анекдоте получилось: «И зачем я туда полез? Я и читать то не умею».

Быстро попрощавшись с абонентом на другой стороне трубки, медик обратился к Ивану:

– Пошли, нужно обработать. Где же это ты так влип?

– Там, возле забора, – односложно ответил он. Обтерев лицо мокрым бинтом и забрызгав «Пантенолом», медик посмотрел на сбитую руку милиционера.

– Кого это ты бил? – спросил он, прижигая йодом ссадины на руке.

– Еще никого. Наверное, об щит разбил, не знаю, даже не заметил, – ответил боец.

– Пойди в автобус, посиди, – посоветовал фельдшер.

– Потом посижу. Спасибо!

Сняв бушлат, Иван хорошенько его вытрусил, снова надел, натянул на голову капюшон. Забросив в автобус шлем, он пошел к товарищам. Левое веко припухло и глаз плохо открывался. Журбе приходилось постоянно выглядывать из-под низко надвинутого капюшона, чтобы не врезаться в идущих навстречу людей.

В автобусе он сбросил капюшон с головы и завалился на сиденье.

– Вань, больно? – участливо спросил Одас, который был уже в курсе произошедшего с Журбой.

– Игорек, отвали. Нет, не больно. Больно будет тому, кто это сделал, – сказал он, прикрывая глаза.

– Есть будешь? – поинтересовался у товарища Гена.

– Нет.

– Может, чайку с бутербродами?

– Да отвалите вы от меня! Дайте человеку спокойно полежать! – сгоряча выкрикнул Иван.

– Все-все, успокойся.

Журба лежал и думал про себя: «Как же уже все достало – это топтание на одном месте, непонятно, когда закончится. Сколько можно уже в этом Киеве сидеть?». Громко зазвонил телефон в кармане бушлата.

– Да! – раздраженно гаркнул он в трубку. – А, извини. Привет. Да что-то настроения сегодня нет. Конечно, Мариша у меня все хорошо.

Боец притих, выслушивая новости из дома.

– Спасибо, – поблагодарил он жену за переданные приветы от родственников. Желания разговаривать не было никакого. Пекло обожженное лицо, и мимика приносила дополнительные мучения.

– Дорогая, я сейчас немного занят, давай тебе попозже перезвоню, – сказал Иван, избегая дальнейшего общения. Закрыв глаза и расслабленно вытянувшись на сиденье, ему хотелось спокойно полежать, чтобы никто не трогал, но разве это возможно в коммуналке – автобусе.

– Ой, извини, – попросил прощения Леха Каустович, зацепивший Ивана за ногу.

– Вань, сильно тебя обожгло? – с участием спрашивал Андрей Кольницкий, внимательно рассматривая лицо друга.

– Твою мать! – ругнулся Журба, встал и вышел на улицу. Здесь, надвинув поглубже капюшон, прогулочным шагом, не спеша он пошел в сторону парка. Погуляв минут двадцать и немного успокоив расшалившиеся нервы, он вернулся назад к стоянке автобусов. Здесь опять был переполох, бойцы выскакивали из автобусов и быстро становились в строй, офицеры, бегая от машины к машине, поторапливали своих подчиненных. Боец тоже надел бронежилет и побежал строиться.

– Журба, можешь остаться, – сказал командир.

– Разрешите, я со всеми.

Иван не любил, когда к нему проявляли сострадание или жалели его.

– Как хочешь. Только вперед не вылезай, а то камнем еще по башке получишь.

– Есть кого благодарить, – пробубнил Иван и выразительно посмотрел на Гену.

– Ты мне свою маску до второго пришествия вспоминать будешь. Я же не специально, – оправдывался Гена.

Иван хотел еще что-то сказать, но колонны зашевелились и пошли вниз. Возле баррикад все бурлило и клокотало. Силовики выстраивали фигуры «высшего пилотажа»: «черепаху», «заборы», «монолиты», прикрывая себя и товарищей от летящих камней, которые выбивали милиционеров одного за другим. Бойцы, у которых не было щитов, растаскивали баррикаду под прикрытием своих коллег. За спинами спецназовцев разрывался мегафон, пытаясь вразумить протестующих: «Громадяни, ви грубо порушуєте закон. Ваші дії носять антигромадський характер», повторял он раз за разом. Никто из майдановцев не обращал внимания на его бубнеж, продолжая заниматься своими делами. Иван и его товарищи бросились на помощь бойцам, растаскивающим баррикаду. Боец тащил очередной мешок с мусором, когда небольшой камень, отскочив от щита срочника, уже на излете стукнул его сзади по плечу. Думая, что его кто-то зовет, Журба повернулся, но позади него никого не было. Опустив вниз глаза, он увидел валяющийся кусок брусчатки. «В следующий раз может и в голову прилететь», подумал Иван. Каменный дождь со стороны радикалов быстро превращался в ливень, находя все новые и новые жертвы среди милиционеров. Силовики начали просачиваться между сгоревшими автобусами, разливаясь широким потоком с другой стороны. С каждой минутой сверху по Грушевского подходили отряды милиции. Иван вперед сильно не вылезал, наученный сегодняшним горьким опытом. Стоя позади товарищей, он высматривал среди скачущих радикалов своего «должника», бросившего горящую бутылку. Несколько раз он видел его долговязую фигуру в темно-синей куртке, мелькающую среди наиболее активных радикалов, но пока добраться туда возможности не было. Боевики, видя нерешительность милиции, которая стояла в обороне, закрываясь щитами, и не предпринимала никаких действий, осмелели. Уже некоторые из особо безбашенных подбегали почти к самой «черепахе», построенной силовиками, и старались камнем попасть в щель между щитами. Ощущая свою безнаказанность и подхваченные общим настроением толпы, к бросающим камни боевикам присоединялись люди, до этого стоявшие в стороне. Журбе было видно, как худощавая девчушка с подругами на пике эйфории вседозволенности, счастливо смеясь, бросала, покачиваясь при каждом броске, тяжелые куски брусчатки в сторону милиции. Камни летели недалеко, но это не смущало малолетних глупых активисток, было весело, а завтра в школе можно похвастаться перед одноклассниками участием в революции. Через несколько минут, устав, подружки отошли в сторону, уступив место более профессиональным метателям камней.

– Вперед! – выкрикнул кто-то в строю силовиков долгожданную команду.

Это было, как горящий фитиль, поднесенный к бочке с порохом. Устав быть «мальчиками для битья», бойцы сначала неуверенно, а потом все больше ускоряясь, побежали вперед. Сухо защелкали помповые ружья, выплевывая град резиновой картечи и создавая психологический эффект. До этого храбро бросавшие камни в пассивно стоящих бойцов, храбрецы, обгоняя друг друга, бежали в сторону Европейской площади. Среди них еще попадались безумцы, кричащие: «Стоїмо! Стоїмо!», но увидев накатывающий вал силовиков, бросались догонять своих товарищей. «Беркут», обремененный щитами и опасаясь попасть под случайно брошенный камень, наступал не быстро, поэтому митингующие в основном успевали убегать. Оставались только те, кто, согревшись спиртным, уже не мог бежать, путаясь в ногах, и пробегавшие мимо силовики, обработав их палками, тащили в автозак, все еще веря в то, что задержанные понесут наказание. Правда, попадались некоторые неадекватные активисты, считающие, что в одиночку они смогут остановить, вызванную ими лавину, но после первого удара палкой осознавали ошибочность своей самоуверенности. Жестокость порождала жестокость, зло неизбежно порождало зло. Иван бежал в середине наступающих, оступаясь в заснеженные ямы, оставшиеся от выбитой митингующими брусчатки, успевал замечать исписанные стены зданий и валяющийся везде мусор и битые бутылки. Недалеко от него кто-то из старших чинов «Беркута», приставив к уху рацию, кричал: «Всем назад! Всем назад!», но чаша терпения бойцов была переполнена и на выкрики почти никто не обращал внимания, продолжая гнать радикалов. Добежав до гостиницы «Днiпро» силовики останавливались и, не зная, что делать, топтались на месте, оглядываясь друг на друга.

– Всем назад! – крикнул высокий крепкий спецназовец с рацией. Милиционеры стали пятиться назад. Отступлением и неуверенностью милиции сразу воспользовались боевики. Воспрянув духом, они хватали все, что попадалось под руку, и бросали в спецназ. Прикрываясь щитами, ряды силовиков начали отходить назад. Журба вместе с товарищами тоже возвращался назад на исходные позиции, выполняя приказ Силенкова, идущего вместе с бойцами. Проходя возле кучи шин, из которых митингующие строили свои баррикады, каждый милиционер подхватывал колесо и тащил его подальше, понимая, что через некоторое время оно может стать для него непреодолимым препятствием. На сгоревшем автобусе стояли несколько корреспондентов, щелкая затворами фотоаппаратов. Иван поглубже натянул капюшон. Бросив на большую кучу мусора колесо, он смотрел на вновь разгорающийся бой. Радикалы, пользуясь бездействием милиции, решили взять реванш, опять в бойцов, прячущихся за щитами, полетели камни, кое-где в толпе боевиков слышались выстрелы. Вверх потянулись пока еще робкие столбы черного дыма от разгорающихся колес, подожженных митингующими. Стоящий возле Ивана капитан Васильков задумчиво, с сожалением в голосе сказал:

– Ты знаешь, мне кажется, что сегодня мы перешли свой Рубикон. Мы ненавидим майдан, а он ненавидит нас. И это уже не та ненависть, которая, как только что раздутый огонек, вспыхивает, чтобы тут же погаснуть под чувством вины или сострадания. Это ненависть, которая разгорается в груди ярким пламенем, раздуваемая сильными порывами ветра агрессии с противоположной стороны, затмевающая иногда красной пеленой безумия все чувства, даже инстинкт самосохранения.

Иван из-под капюшона посмотрел на капитана по-новому, как вроде видел в первый раз.

– Ну, вы даете, Владислав Васильевич. Не знал, что у вас есть поэтическая жилка.

– Да это когда-то в газете прочитал и запомнилось, – улыбаясь, ответил Васильков. – Кстати, ты своего обидчика нашел? – поинтересовался он.

– Да нет, быстро бегает, но надежда есть, – ответил Иван, махнув головой в сторону разгорающегося противостояния.

Не выдержав каменного дождя, милиционеры снова пошли вперед, догоняя и от души «благодаря» радикалов за синяки и ссадины, оставленные их снарядами. Мимо стоящих беркутов, поддерживая под руки, провели молодого вэвэшника с окровавленным лицом, а через несколько минут прошел спецназовец, баюкая опухшую, безвольно повисшую руку. Вверху «скорые», воя сиренами, сменяли одну за другой, увозя раненых милиционеров. Несколько вэвэшников тащили перепуганных, грязных радикалов, которые еще несколько минут назад с таким упоением бросали в них камни, а сейчас размазывали кровавые сопли по лицу. Силовики, разгонявшие боевиков, возвращались назад, выстраиваясь в боевые порядки. Перед шеренгами милиции начали подниматься угольно черные столбы дыма от быстро разгорающихся шин.

– Ну, вот и чистый воздух пошел из Галичины, – сказал Андрей, кивнув головой в сторону заслонившей небо черной тучи.

От Кабмина спускались свежие колонны вэвэшников, вместе с ними пришел и командир с майором Барсуковым.

– Олег Викторович, уводите людей к автобусам, а мы здесь с Константином Викторовичем еще постоим, – отдал команду полковник.

Силенков во главе нестройно растянувшейся толпы «Беркута» пошел наверх. В автобусах уставшие бойцы, сняв экипировку, валились на сидения. Иван снял броню и вышел на улицу, разыскивая фельдшера. Его он нашел возле одной из «скорых», где он помогал бинтовать голову еще совсем юному, безусому срочнику, по лицу которого были размазаны кровь и слезы. Увидев Ивана, медик спросил:

– Что, лицо обработать?

– Да, если можно, – попросил боец. Внимательно осмотрев лицо, фельдшер вынес вердикт:

– Нормально, веко уже лучше, опухоль немного спала, сильных ожогов нет, думаю, дня четыре-пять и будешь как новенький. Руку еще раз йодом помазать? – спросил он, обработав лицо.

– Спасибо. Не надо.

Иван пошел обратно к автобусу.

– Вань! – окликнул его стоящий около микроавтобуса с открытыми задними дверями Чиж Мирослав. Он, счастливо улыбаясь, жевал печенье, запивая его чаем.

– Чай будешь с печеньем? Пацаны угощают, – кивнул он в сторону стоявших около него парней в милицейской форме.

Чиж – милиционер второй роты, в «Беркуте» служил уже давно и как говорят: «Пенсия его была уже не за горами». Имея высшее образование, Мирослав старшим прапорщиком ходил не первый год и сколько ему ни предлагали стать офицером, всегда отказывался. Веселый и заводной характер Мирослава товарищам нравился, хотя иногда он мог их и по-дружески поддеть. Чиж просто болел бодибилдингом, он упорно ходил в спортзал, гремя там железом, глотал протеин и витамины и подолгу стоя перед зеркалом, любовался бугрящимися мышцами, особенно ему доставляло удовольствие, когда кто-то одобрял его накачанную фигуру.

– Смотрю, Мирослав, ты скромностью не отличаешься. Это ж солдатам чай привезли, – сказал Иван.

– А что тут скромничать, дают – бери, бьют – беги, – заразительно засмеялся Чиж.

– Кстати я им печенья принес, так что все по-честному.

Ивану уже протягивали парующий кипятком одноразовый стаканчик с чаем.

– Держи печенье, – поделился из своих запасов Мирослав.

– Спасибо! – поблагодарил милиционеров Иван. Он отошел немного в сторону, чтобы не мешать подходившим солдатам, и стал возле Чижа.

– Вань, задержанных в автозак грузят, пошли, посмотришь, твоего обидчика нет? – позвал проходящий мимо товарищ.

Журба бросил в мусор недопитый стакан с чаем и пошел вниз, он все еще не терял надежды найти своего утреннего обидчика. Возле автозака стоял какой-то голый мужик в грязных чунях. Иван подошел поближе, чтобы рассмотреть показавшееся ему знакомым лицо. Он узнал этого радикала, ведь это он в тулупе и папахе на голове не раз за прошедшие дни мелькал на баррикадах. Помнил, как он радовался вместе со всеми, потрясая своим ледорубом, когда очередной камень, брошенный его друзьями, находил свою жертву, как захваченный всеобщей эйфорией бросал в милицию бутылки с «коктейлями Молотова». Сейчас он подрастерял свой пыл, стоял, сгорбившись, возле милиционера.

– Держи, – отдал он задержанному ледоруб, видя тщетные попытки конвойного это сделать. Хотелось еще что-то добавить, но взглянув в глаза, как у испуганной, забитой собаки и услышав исходящее от него амбре перегара и давно не мытого человеческого тела, мысленно махнул рукой. Постояв еще пару минут, Иван пошел назад к автобусу. По дороге вспомнился вчерашний разговор с пожилым митингующим, все-таки как отличаются люди друг от друга. Мужчина лет сорока пяти, опрятно, но не богато одетый, спокойный, уравновешенный, сразу привлек внимание Журбы. Он не орал лозунги и речовки, спокойно ходил вдоль шеренги милиционеров, пытаясь завести разговор. Искал себе собеседника. Солдаты, уже привыкшие к любителям поболтать, молча его игнорировали, не реагируя на попытки привлечь внимание. Времени у Ивана было много, еще почти вся смена впереди, почему бы и не поговорить. Он привлек внимание мужчины, и они где-то около получаса спорили, отстаивая каждый свою точку зрения. Из этого разговора Журба сделал вывод, что если правительство, которое выберет народ после отставки Януковича, не оправдает их надежд и чаяний, то люди опять выйдут на майдан.

– Так это вечный майдан получится, – удивлено возразил Иван собеседнику.

– Да нет, власть будет бояться и станет работать для людей, а мы будем контролировать ее, – безапелляционно заявил мужчина.

– Вас сколько сейчас здесь в Киеве, ну сто тысяч. Ты что думаешь, после прихода нового правительства не наберется тысяч двести граждан, которых оно не устраивает? Вот тебе и новый майдан и так до бесконечности.

Иван понял, спорить с собеседником бесполезно. Этот идеалист был уверен, что во всем виноват Янукович, он не дает расцвести народному счастью. Переубедить его было почти невозможно. Аргументы, что лидеры оппозиции уже были в правительстве и ничего не изменили, натыкались на ответ: «Им не дали возможности раскрыть свои таланты». В конце концов, Иван сдался.

– Ладно, сколько людей, столько и мнений, – пошел он на попятную.

– Иван! Иван! – выдернул из воспоминаний голос Кольницкого.

– Что? – недовольно спросил Журба.

– Ну, ты и завис. Я тебя со второго раза только докричался.

– Молодец. Что случилось? – не очень любезно поинтересовался Иван.

– Фрола «скорая» увезла.

– Ранили?

– Нет. Дыма надышался. Без сознания забрали.

– Как же это он умудрился?

– Да он и еще трое полезли горящие шины тушить без противогазов, а ветер дым к земле прижал, их и накрыло. Фрола и товарища его без сознания выволокли, а остальные проблевались немного. В «скорой» им капельницы поставили, сказали, жить будут.

– Ничего, и за это ответят, – сказал Иван, задумчиво смотря на черный жирный столб дыма, в который врезались серебряные струи воды – пожарных гидрантов.

Задумчиво сидя перед стеклом автобуса, на половину покрытым льдом, рассматривал в небольшое окошко, которое Иван вытаял рукой, проходящих мимо строем солдат со щитами. Он размышлял – если бы он вел дневник то, наверное, записал в него: 27 января 2014 года жуткий холод, градусник опускается до –15–17 °C, Автобус уже весь промерз и даже постоянно дующие теплым воздухом печки не могут его нагреть, тепло вылетает в многочисленные щели. Позавчера Кольницкий, уставший, заснул с закатанной маской на голове, опершись на окно, а когда проснулся, маска примерзла к стеклу, пришлось ее аккуратно выковыривать ножом. Днем пасмурно и солнце не выходит даже на короткое время, так что греться можно только возле бочек, в которых круглосуточно поддерживали огонь, подкидывая сырые дрова. Если бы солнце вышло, мы бы его все равно не увидели, потому что над нами постоянно висит черный дым от горящих покрышек. Этот дым достал не только «Беркут», на балконах верхних этажей дома, на который постоянно идет дым, вывесили баннер: «Здесь тоже живут люди», но майдановцев это мало интересует. Черные провалы сгоревших окон второго этажа осуждающе смотрят на позиции митингующих, на первом этаже стоят разбитые витрины полностью выгоревшего и разграбленного бутика. Во время пожара боевики забрасывали пожарных камнями и бутылками с горючей смесью, не давая им приблизится к подожженному магазину. Ивану вместе с товарищами, чья смена совпала с приездом пожарной машины, пришлось щитами закрывать МЧСников, которые не давали разгореться огню. После этого подразделение не досчиталось еще восьми человек, их увезли «скорые», а Иван несколько дней мазал мазью, которую дал фельдшер, синяки и кровоподтеки на ногах, оставленные камнями. Ожоги на лице уже прошли, о них напоминают только зудящие красные пятна. Со стороны радикалов постоянно заботятся, чтобы огонь не погас, подбрасывая в него новые и новые колеса, а для большей ядовитости дыма костры поливают раствором селитры. Стоим по два часа позади солдат внутренних войск, нам полегче, мы стоим возле бочек, а ребята впереди в шеренге прыгают с одной ноги на другую, как пингвины в Антарктиде. От усталости и постоянного недосыпа засыпаешь стоя, особенно под утро. Сегодня над бочкой заснул Морячок и чуть не упал в костер, хорошо Каустович успел в последний момент схватить за бушлат и дернул назад. Коля долго матерился, тряся обожженной рукой, и возмущался за прожженный на рукаве бушлат. Ему посоветовали сильно не переживать, форма почти у всех была прожженная от искр, летящих из костра. Сидеть возле бочки нельзя, можно замерзнуть, постоянно нужно крутиться – только впереди нагрелся, спина уже замерзла, нужно поворачиваться спиной, так и крутишься все время, как курица на гриле, выглядывая, не идет ли смена. После того как поменяют, до автобусов топать минут пятнадцать вверх по Грушевского, скользя по льду. Автобусы поставили к Кабмину, чтобы в салоне было поменьше едкого вонючего дыма и жирной копоти от покрышек. От усталости наступает какая-то апатия и безразличие, становится все равно, лишь бы дойти до автобуса и поспать. Раньше были споры, обсуждения возникающих политических ситуаций, перспектив и дальнейшего развития событий в Киеве и в Украине, теперь всем все до лампочки. Сейчас по салону слышны редкие разговоры и постоянно чахоточный кашель. Есть тоже не хочется. Многие из пацанов в столовую не ходят, чтобы сэкономить время на отдых. Открывают тушенку, которую подогревают на автобусной печке, режут колбасу, сыр и по-быстрому поев, валятся спать. По пути, когда возвращаемся от баррикад к автобусам, многие забегают в фаст-фуд, так называют помещение на втором этаже дома по Грушевского, где срочники делают бутерброды с салом и колбасой, можно попить горячего растворимого кофе или чая. Откуда берется все это изобилие, вопросы никто не задает, просто привозит днем микроавтобус, есть и хорошо. У солдат можно попросить пару пятилитровых баклажек воды, которые пацаны тащат в автобус: с водой напряженка. Вечером дают по одной пол-литровой бутылке на человека вместе с сухпаем, поэтому каждый автобус старается взять где-нибудь про запас, чтобы не пить из крана. Вчера днем выпал белый пушистый снег, а через полчаса он уже стал черный от копоти, падающей с неба. Наверное, так выглядели жители Помпеи, когда из Везувия начал сыпаться пепел на город. Мы все похожи на бомжей, которые вылезли из своей норы, грязные, одежда засаленная и вонючая. Умываясь в столовой горячей водой, тщательно по нескольку раз мылишь лицо, но гарь въедается в кожу, впитываясь в поры, и вымыть ее невозможно. Красные, воспаленные глаза, как накрашенные тенями, и «беркута» смеются:

– Девки бешеные деньги платят за тени, а тут вот бесплатно и еще суперстойкие, не смываются, нужно рецепт запатентовать.

Дым постоянно тянет в нашу сторону, наверное, потому, что от стадиона «Динамо» Грушевского уходит вверх, а теплый воздух по законам физики поднимается вверх. Майдановцы успокоились, камни и «коктейли Молотова» кидают только ночью, стараясь подобраться поближе вдоль домов и прячась в сожженных автобусах, стреляют фейерверками. Вчера один из салютов залетел в строй, где стоял Иван, и взорвался. Один из разлетевшихся в разные стороны выстрелов попал бойцу в ногу, ощущение было такое, что тебя ударили кнутом, а синяк на месте попадания приобрел лиловый оттенок. Он еще долго прыгал и матерился, посылая проклятья в адрес протестующих. Сегодня обещали первый раз отвезти на базу, выкупаться, может, удастся и постирать. Надоело мыться в туалете Кабмина, стоя над унитазом и поливая себе из баклажки, и в рукомойнике стирать нижнее белье, развешивая его на поручнях в автобусе. Спасибо сердобольным гражданам, которые приносят нам и носки, и домашние консервации, и печенье и конфеты. Понемногу бои на Грушевского стихают, устанавливается зыбкий мир.

Весело смеющихся и обсуждающих что-то бойцов отвлек голос фельдшера.

– Журбу не видели? Не могу ему на телефон дозвониться.

– Там, в автобусе сидит, – смеясь, ответил один из милиционеров и тут же закашлялся.

– Горло болит, – откашлявшись, пожаловался он фельдшеру.

– На вот «септефрил», рассасывай три раза в день, – поднимаясь в открытые двери автобуса, медик передал милиционеру таблетки.

– Журба, ты к врачу в поликлинику едешь?

– Да, да, уже выхожу, – ответил Иван, выходя на свежий воздух и зябко кутаясь в бушлат. Кашлял он уже давно, с неделю, а вчера поднялась температура и начался озноб. Фельдшер сказал:

– Нужно съездить в поликлинику, сделать флюорографию.

«Я еще долго продержался», думал Иван. Многие из его товарищей лежали в госпитале с ангиной или воспалением легких. Некоторые с температурой отлеживались в общаге. Подразделение таяло, как снег в жару. Почти все, кто остался в автобусе, кашляли и чихали, сплошной лазарет. Сквозняки в автобусах, постоянные стрессы и воздух, пропитанный дымом затухающих и потом опять разжигаемых шин, не способствовали укреплению здоровья.

– Пойдем, командир машину дал, чтобы по улицам не ходили. Не могу к тебе дозвониться, нет связи. Я двоих оставил возле машины и пошел тебя звать. Давай быстрее, – уже на ходу выговаривал бойцу фельдшер.

Ивана знобило; он поднял воротник и старался втянуть голову в плечи. Хотелось забиться где-нибудь в теплое спокойное место, чтобы тебя никто не трогал. Общаться ни с кем не хотелось.

– Отключил, батарею экономлю, – ответил он односложно, желая, чтобы от него поскорее отстали.

Возле машины, болтая с водителем, ждали два милиционера.

– Привет, мужики, – за руку со всеми поздоровался Иван.

– Ну что, все собрались? Поехали, – предложил водитель командира, – только повязки наденьте, а то если я заболею, кто командира возить будет?

– Да он сам отлично ездит, – засмеялся Голиков Максим, – а ты пока отдохнешь от трудов ратных.

Голиков был из третьего автобуса. Маленький крепыш, с веселым лицом, фанатично преданный спорту и культу здоровья. Он даже в мороз выходил на улицу в футболке заниматься. Позавчера прилетевший камень разорвал ему руку. Поначалу думал, пройдет, помазал йодом, перебинтовал, но рука сильно опухла. Пришлось ехать в поликлинику. Второй товарищ по несчастью постоянно смотрел в окно и ни с кем не разговаривал. Анатолий Дрошенко ехал лечить палец. Вчера у него была красная сыпь, но врач успокоил, что это всего лишь аллергия. Сегодня палец заболел в суставе. Но это все были отговорки – товарищи уже понимали, что Толик просто «косит», стараясь уехать домой. Он сломался – это было видно по его потухшим глазам и безразличию к происходящему. Анатолий изыскивал любую возможность, чтобы остаться в автобусе или общаге. В его внутреннем стержне уже появилась трещина и теперь с каждым днем она увеличивалась, грозя его переломить. И тогда человек может потухнуть, как еле тлеющий уголек, или совершать неадекватные поступки. В механике есть наука – сопромат – определение прочности, жесткости и устойчивости материалов конструкции к нагрузкам. Но еще никто не придумал, как рассчитать предел допустимости моральных и физических нагрузок, при превышении которых внутренний дух человека – его стержень, ломается и что-то в нем незримо изменяется. Он теряет желание действовать, сопротивляться, бороться, расслабляется и просто плывет по течению с безразличием, разъедаемый невидимой ржавчиной сомнений и отговорок, жалостью к себе и безучастностью к окружающим. Через четыре дня командир отправит Анатолия Дрошенко домой, а кому-то вместо него из более-менее спокойного города придется ехать в этот ад. Еще через два месяца Анатолий уйдет на пенсию по состоянию здоровья и, бряцая медалями, будет рассказывать о своем героическом прошлом.

На улицу Пылыпа Орлыка, где находилась поликлиника МВД, с Грушевского доехали быстро. Иван вышел из машины и удивленно остановился. Это был совсем другой мир. Чистый белый снег, не покрытый черными хлопьями гари. Люди, спокойно спешащие по своим делам вполне дружелюбны, только смотрят на четверых грязных, засаленных бойцов удивленно и испуганно, стараются перейти на другую сторону улицы. Наверное, я бы тоже так сделал, если бы увидел людей, только что вылезших из преисподней, другого нереального мира, который видишь только по телевизору и все, что там показывают, кажется фантастикой. Удивление вызывает и поведение грязных парней в камуфляжных куртках с надписью «Беркут» на спине, они не стараются избивать мирных граждан, втаптывать их в землю, как показывают по телевизору. Просто стоят и удивленно смотрят по сторонам. Иван взял в руку снег, понюхал его, потом лизнул – настоящий. За десять дней, проведенных на Грушевского, он уже отвык от чистых, не почерневших от сажи улиц, от спокойной, размеренной жизни обычного человека. Уже стало обыденным: люди, кидающие в тебя камни, товарищи, горящие от разбившихся бутылок с «коктейлем Молотова», лунный пейзаж постапокалиптического мира, раскаленные бочки от круглосуточно поддерживаемого в них огня. В поликлинике, куда зашли бойцы вместе с фельдшером, посетители удивленно осматривали их с ног до головы. Их грязные пропахшие дымом куртки в гардеробной повесили в дальний угол.

– Наверно и нас сейчас где-нибудь в угол засунут, – пробубнил Голиков, смотря, с каким выражением лица взяла его куртку гардеробщица. Но его слова не подтвердились. Сначала они зашли в туалет; после Грушевского все было непривычно: душистое жидкое мыло и ветродуйка с теплым воздухом, чистый унитаз, на котором нет следов грязных ботинок, и белый бачок, не залапанный черными от сажи руками.

– Я бы здесь и жить остался, – пошутил Иван, отмывая горячей водой лицо и шею от копоти. Чисто вымытые, с новенькими карточками, бойцы разбежались по врачам.

Иван сидел напротив терапевта, который внимательно рассматривал его флюорографию.

– В легких нет хрипов, снимок чистый, но дыхание тяжелое. Бронхит. Вам надо полежать и теплое питье, – порекомендовал доктор, что-то записывая в карточке. Журба усмехнулся своему неизвестному отражению в зеркале, висящем за спиной врача. На него смотрело совсем незнакомое лицо – красные, воспаленные глаза с черными кругами, непонятно – или от недосыпания, или от сажи, висящей постоянно в воздухе, впавшие щеки с трехдневной щетиной, резко очерченный нос. Можно прямо из кабинета на съемочную площадку, кино про каторжан снимать.

– И не надо ухмыляться. Здоровье ни за какие деньги не купишь, – сделал замечание медик, истолковав улыбку милиционера по-своему.

– Спасибо доктор, – поблагодарил Иван, выходя из кабинета. Достав телефон, он набрал номер фельдшера.

– Вань, ты в поликлинике побудь. Мы Макса в госпиталь повезли, – быстро протараторив слова, медик отключился.

– Хорошо, – ответил Журба в трубку, из которой уже раздавались гудки.

Спустившись вниз, в холле он забрал свою куртку, сиротливо висевшую в углу, и, усевшись на стул, рассматривал посетителей поликлиники. Интересно было видеть женщин в легких норковых полушубках, на высоких каблуках, громко цокающих по полу. Интеллигентного вида мужчина в длинном пальто с портфелем в руках, спешащий по своим делам. Все это было как-то чуждо ему, в то время, когда его товарищи глотают дым покрышек и падают под градом камней, здесь спокойная, тихая, сытая жизнь. Наверное, так же себя чувствуют солдаты, вернувшиеся с войны, попадая в мирное время, они не могут понять его. Входные двери открылись и на пороге возникла более понятная Ивану картина. Пятеро вэвэшников, такие же, как и он грязные, зашли в вестибюль поликлиники, удивленно осматриваясь по сторонам. Иван их понимал.

– Стойте здесь, – сказала им немолодая женщина, которая их привела, а сама пошла наверх.

– Можно? – спросил один из срочников, указывая на пустой стул около Ивана. Возле Журбы никто не рисковал садиться что, учитывая исходящий от него запах гари и внешний вид, не удивительно.

– Конечно, садись.

Остальные товарищи сидящего возле Ивана солдата собрались у окна, что-то негромко обсуждая между собой. Вэвэшник, сидевший рядом, молча достал телефон и просматривал фотографии. Руки у него были грязные, сбитые на косточках, с черной окантовкой вокруг ногтей. Судя по его внешнему виду, за спинами товарищей не прячется. Периодически то один, то другой солдат захлебывался громким кашлем, выворачивающим все внутренности.

– Ребята! Сдаем куртки, поднимаемся! – негромко крикнула женщина, сопровождавшая солдат. Дружной стайкой они проскочили к гардеробу, сдавая куртки, после чего, построившись, пошли вверх по ступенькам. Иван откинулся на спинку стула и расслабленно закрыл глаза. Спокойная, умиротворяющая обстановка расслабляла. Нервное напряжение прошедших дней отпускало. Он даже немного задремал. В кармане раздался звонок телефона.

– Выходи! Мы уже подъехали, – позвал фельдшер. Назад возвращались уже без Голикова. Дрошенко все так же отрешенно смотрел в окно. Иван уже знал со слов фельдшера, что Анатолию поставили диагноз – вывих, посоветовали мазать мазью, чем он был очень расстроен.

– Что с Максом? – спросил Иван.

– В госпитале немного полежит, – ответил водитель. Возле окна тяжело вздохнул Дрошенко.

– Почистят, зашьют руку, будет как новенький, – улыбаясь, поддержал водителя фельдшер. Проехав перекрывающих дорогу возле Кабмина вэвэшников, заехали на территорию, где стояли автобусы «Беркута». Иван вышел из машины и в груди неприятно защемило. Так захотелось обратно, где чистый снег, а в воздухе не летают хлопья сажи, нет постоянного грохота – туда, где живут обычные люди. Настроение сразу пропало, исчезло ощущение какого-то праздника в душе. Поблагодарив фельдшера и водителя, боец молча пошел в автобус, кутаясь в свою грязную куртку.

Грохот по крыше автобуса мешал хоть немного подремать после смены. Казалось, что кто-то большими пригоршнями сверху сыпет горох на крышу автобуса, бросая то меньше, то больше. На улице шел дождь вперемешку с ледяной крупой и резкие порывы ветра бросали его, гремя по железной крыше и окнам. Лишний раз выходить на улицу никто не рисковал. Сегодня Иван чувствовал себя гораздо лучше. Температуры, которая держалась четыре дня подряд, уже не было дня два, и сухой лающий кашель, разрывающий грудь и горло, понемногу стал проходить. Легче стало после того, как он два дня провалялся на базе, глотая пригоршнями таблетки и запивая их микстурой, которую дал фельдшер. Когда Иван вернулся назад на Грушевского, то с удивлением заметил, что возле баррикад стало спокойнее. Установилось негласное перемирие; радикалы не трогают нас, а мы не трогаем их, на том и порешили. После того как противостояние успокоилось, зазор между сменами сделали не два часа, а четыре и теперь можно спокойно отдохнуть и заняться своими делами. Через день в ночь отпускали на базу, в общежитие, где можно помыться и постирать вещи, выспаться, вытянувшись во весь рост на кровати. Иван никогда не думал, что спать на кровати такое блаженство, но после автобуса он это понял. Журба ногой задел Гену, который, мучаясь от грохота, вздыхал и ворочался на сидении. Он открыл глаза и сразу спросил:

– Пошли в столовую, в Кабмине по пирожному с чаем слопаем? Что-то сладенького захотелось.

Журба посмотрел в окно. Дождь вроде немного утих.

– Погода мерзкая, не хочется и выходить лишний раз В животе предательски заурчало.

– В принципе – если пробежаться, давай сходим, – согласился Иван.

– Пойдешь в столовку в Кабмин? – поинтересовался Гена у Одаса.

– Пойду. Там не дорого? – заволновался Игорек.

– В таких заведениях дорого не бывает. Притом, мы много набирать не будем – по пирожному и чаек, – успокоил его Гена.

– Тогда пошли. Печку выключить или пусть дует? – поинтересовался у остающихся в автобусе товарищей Игорь.

– Пускай дует, – крикнули ему в ответ.

– Пар костей не ломит, – сказал пословицей Саркис, как всегда зависший в своем телефоне.

На улице было сыро, мелкий дождь и ветер быстро выдувал тепло. Под ногами был сплошной лед, и друзья, стараясь не упасть, осторожно поплыли к высоким дверям Кабмина. Во дворе все было посыпано солью, можно было идти, не боясь поскользнуться. Быстро проскочив двор, не привлекая лишнего внимания, милиционеры зашли в столовую.

– Смотри! Кое-кто уже жирует, – сказал Гена, показывая в сторону Каустовича и еще нескольких бойцов, сидящих за столиком. Увидев друзей, Леха заулыбался и приветливо помахал им рукой. Очереди не было, поэтому быстро выбрав, кто что хотел и, оплатив на кассе, милиционеры уселись за стол, застеленный белоснежной скатертью. Гена, запихиваясь пирожным, с полным ртом сказал:

– Вкуснотища. Я, наверное, схожу еще одно пироженко возьму.

– Возьми, возьми, маленький. Улыбающийся Одас, не скромничая, рассматривал девушку, сидящую за соседним столиком. Она, смущаясь под беззастенчивыми взглядами Игорька, краснея, быстро доедала салат.

– Игорь! – стукнул по ноге Иван. – Ты в ней сейчас дырку прожжешь. Нас из-за тебя сюда пускать перестанут.

– Я любуюсь красотой, – громко, так, чтобы слышала девушка, сказал Одас.

– Куда они денутся. Пускать не будут. Кто еще их черствые пирожные есть будет, как не он? – полушепотом добавил Игорь, кивая головой в сторону подошедшего к столу Находько.

– Хорошие пирожные, – стал на защиту Гена, ставя на стол тарелку с бисквитами.

– Ты же сказал одно? – улыбаясь, обратил внимание на непомерный аппетит друга Иван.

– Не смог удержаться. Вот это я еще не пробовал. Женщина на кассе сказала, очень вкусное.

– Быстро разжиреешь, если будешь столько сладкого есть, – предупредил Одас.

– Позанимаюсь в спортзале лишние полчасика и все калории вылетят, – беспечно ответил Гена.

Объект наблюдения Одаса быстро допила сок и, схватив сумочку, выскочила из столовой.

– Эх, ушла, – расстроено сказал Игорь. Посидев еще минут десять, подождав, пока Гена доест, милиционеры вышли из столовой. Сзади их догнал Каустович.

– Вы к автобусам? Гена кивнул головой.

Уже спускаясь вниз в сторону выхода из Кабмина, Журба заметил знакомое лицо, промелькнувшее навстречу.

– Подожди, – остановил товарищей Иван.

– Что там такое? – спросил у друга Леха Каустович.

– Это только что возле нас Царев прошел?

– Вроде бы он. А что?

Иван развернулся и устремился вслед за депутатом.

– Олег Анатольевич, я извиняюсь, можно Вас отвлечь на минуточку?

Народный избранник остановился, повернулся к «беркуту», с удивлением поднял брови. Журба подошел ближе и, смотря прямо в глаза Цареву, сказал:

– Олег Анатольевич, мы с ребятами Вас очень уважаем за вашу принципиальную позицию, которую вы не меняете, несмотря ни на что, и прямолинейность. Вы не боитесь высказывать прямо в лицо оппонентам свое мнение.

Сзади к Ивану подтянулись товарищи.

– Вы в Раде принимайте правильные законы, а мы здесь их будем претворять в жизнь, – вставил свои «пять копеек» Леха.

– Договорились. – Царев протянул большую, крепкую, мужскую ладонь, которую Иван крепко пожал.

– Спасибо, ребята, вам за вашу работу, – с улыбкой поблагодарил депутат. Покрасневший боец смущенно ответил:

– Да не за что.

Из-за спины милиционера пожать руку потянулись и остальные бойцы. Пожимая каждому руку, Царев повторял:

– Спасибо, ребята.

– Ладно, пошли, – позвал товарищей Иван.

– До свидания, Олег Анатольевич.

– Удачи, мужики. Держитесь.

Довольные милиционеры, весело переговариваясь, пошли в сторону выхода из Кабмина. Перед выходом возле турникета Иван свернул в сторону.

– Вы идите, а я еще в туалет заскочу, – предупредил он товарищей.

Возвращаясь из Кабмина, Иван подошел к товарищам, стоящим за автобусом. Бойцы как раз обсуждали вместе с друзьями из Львовского «Беркута» версии дальнейшего развития ситуации на Украине и на майдане. Взгляд Журбы привлек Николай Линенко, который стоял в стороне от всех и нервно курил. Лицо его было бледным, а потухший взгляд скользил по колоннам и окнам здания напротив, ни на чем конкретно не останавливаясь. Создавалось впечатление, что милиционер находится в прострации и мысли его где-то далеко.

– Ген, ты не знаешь, что с нашим Морячком твориться? Уже второй день ходит как в воду опущенный, – обратился с тревогой в голосе к другу Иван.

– Ну, ты даешь! Вань, ты что, не слышал? В интернет кто-то выбросил информацию, что Колян участвовал в задержании активистов на Грушевского. Откуда вытянули имя, фамилию, год рождения – непонятно. Даже адрес узнали. У жены взломали страничку в «Одноклассниках». Пишут, что если муж не уволится из «Беркута», спалят вместе с квартирой. У них частный дом на три семьи, так соседка, когда узнала про угрозы, прибежала и жене Морячка закатила скандал: «Тебя палить будут и мы вместе с тобой сгорим». Жена вся в слезах давай Коле названивать. Он позвонил отцу, тот егерем работает. Батя взял ружье и ночует у невестки с внуком. Жена сына в садик не водит, боится на улицу выходить. Батя ходит скупиться в магазин. Коля за семью переживает, звонит им постоянно.

– Да, я б теж хвилювався. Диви які падлюки, жінок та дітей залякують, курви, – возмутился львовский спецназовец. Он и не знал, что их ожидает буквально через месяц. Потом после приезда с майдана Иван, созваниваясь с друзьями, узнал, что возвращающихся из Киева бойцов львовского «Беркута» встречали радикалы всех мастей с заложниками из числа семей спецназовцев. Вытаскивая из автобусов и избивая офицеров и сержантов, погнали их на сцену, где угрозами заставили просить прощения и стать на колени, снимая все это на видеокамеру. В толпе перед сценой под охраной боевиков стояли дочери, жены, матери и смотрели, как издеваются над их отцами, мужьями, сыновьями и молча глотали слезы. Но это все будет потом, а сейчас все переживали за Линенко.

– Может, командира попросить, чтобы отпустил Колю домой? Пусть семью в безопасное место перевезет пока все не разрулится, – выдвинул пришедшую в голову идею Ахтыркин.

– Уже командир дал добро, завтра поедет, а сегодня он позвонил начальнику УВД, поставят возле дома наряд пэпээшников, – пояснил всезнающий Гена.

– Может, деньгами братану скинемся? – выдвинул идею Саркис.