Непокоренный «Беркут» Собына Дмитрий

Глава 4

Утром 18 февраля, собираясь на службу, мы и не предполагали, что сегодня день, когда история начнет трещать, согнутая деньгами олигархов и западных стран, желанием некоторых политиков, не взирая ни на что, дорваться до власти и ввергнуть Украину в анархию и хаос, уничтожив при этом тысячи жизней, поломав миллионы судеб. Никто из нас даже не мог предположить, как этот день закончится.

Как всегда, проверили людей, доложили по рации, и автобусы поехали на Грушевского. По дороге, впадая в дрему, пытаясь урвать еще хотя бы полчаса сна, Иван лежал на двух сиденьях, стараясь сохранить равновесие, когда автобус вскакивал в яму или резко тормозил на светофорах. Людей в автобусах осталось немного, поэтому можно было прилечь и вытянуть ноги. Иван отключился и проснулся, когда автобус парковался, заскакивая на бордюр. По радиостанции раздался голос командира:

– Через час одеваемся и находимся возле автобусов.

– Что там у нас сегодня намечается? Какие новости? А ну просвети нас, Саркисов, – попросил Гена.

– Да ничего сверх важного. А, вот нашел: сегодня оппозиция будет ставить на голосование возврат к Конституции в редакции 2004 года.

– И что это значит? – спросил Андрей Кольницкий.

Сергей на некоторое время замолчал, просматривая сайты на своем чудо-телефоне.

– Слушаете? – поинтересовался он, посмотрев на товарищей.

– Давай уже читай. Устроил ликбез в автобусе. Сейчас телефон отберем и сами прочитаем, – начал заводиться Миша Ахтыркин.

– Ладно, сейчас расскажу, – примиряюще заверил друзей Сергей. – Во-первых: полномочия Президента ограничиваются, а Парламенту даются более широкие полномочия в формировании правительства. Во-вторых, создание коалиционного правительства – устойчивого большинства Правительства.

– Саркис, я что-то из твоего чтения ничего не понял. У меня высшее образование по специальности «преподаватель физического воспитания», а не «политолог». Ты более доходчиво пояснить можешь, что хорошего в этой новой – старой Конституции, – раздраженно попросил Леха Каустович.

– Парламент в течение месяца после своего избрания должен сформировать коалицию и в течение 60 дней Кабмин, а если не сформирует, Президент имеет право распустить Верховную Раду. Следующее: все министры будут подчиняться парламентскому большинству и премьеру, кроме министров силового блока. Президент вносит на утверждение в Раду кандидатуру генпрокурора, но уволить его может только с согласия Верховной Рады. Ну, а сейчас Президент подает кандидатуру премьера, за которую голосует Рада, указом Президента назначаются министры, которые подчиняются ему и премьеру. Вносит кандидатуру генерального прокурора на утверждение в Раду, но может его уволить своим указом. Президент своим указом назначает глав местных администраций. Вот в принципе и основные отличия двух Конституций, – закончил пояснять с помощью своего телефона Саркисов.

– Мы уже все это проходили. Для народа ничего не поменяется. Конституция, которую предлагает оппозиция, уже была при Ющенко. Как следствие, противостояние двух ветвей власти, политический кризис 2007 года. Мы тогда еще под Конституционным Судом стояли, а регионалы и оранжевые людей привозили. Контингент там стоял такой, как сейчас на майдане, только флаги были другие и радикалов не было, – вспомнил Гена события своей молодости.

– Короче, понятно, почему майдан за Конституцию 2004 года. Если ее примут, они без работы не останутся. Депутаты в Верховной Раде перегрызутся, Президент их разгоняет, вот и работа. Только лозунги и флаги меняй. Нормальный бизнес, – сделал свои выводы Ахтыркин.

– Я думаю, что большая половина людей из тех, кто сегодня придет на пикет под Верховную Раду, не то что не знает отличий одной Конституции от другой, но даже не интересуется этим. Для них все равно, какая форма правления: президентская или парламентская, у них другая форма стимуляции. Помнишь, на Грушевского вэвэшники блокнот у задержанного нашли, в котором таблица была, а напротив фамилий цифры записаны за каждый день. Поначалу 100, потом 200, а напротив некоторых фамилий цифры 300 и 350, вы думаете, это он учет артериального давления у активистов вел? Кто лучше за новую Конституцию борется, тому больше дивиденды, остальным что останется. Так это был всего лишь десятник самообороны! Кто платит, тот и музыку заказывает, – высказав свою точку зрения, Иван встал, потянулся и продолжил: – Надоела эта политика, грязное это дело. Пойду на улице постою. Сегодня хорошо, дыма нет и солнышко иногда выглядывает.

– Подожди Вань, я тоже с тобой выйду проветриться.

На улице было по-весеннему тепло, лед около автобусов растаял, и между брусчаткой текли ручейки. Из автобуса выскочил Саркисов. Мимо стоящих милиционеров, разбрызгивая мокрый снег, проехал бульдозер, за ним следом оранжевый КамАЗ коммунальщиков.

– Сходим, посмотрим, что внизу творится? – предложил Сергей.

– Можно. Только разрешение спроси. Вон Силенков возле машины сопровождения стоит, курит, – кивнул головой Журба в сторону зам. командира.

– Таможня дает добро! Только сказал, чтобы защиту на себя надели, – сообщил запыхавшийся Саркисов.

– Ну, тогда пошли, – сказал боец.

Иван, Гена и еще несколько бойцов стояли возле «Газели» с громкоговорителем и смотрели, как бульдозер коммунальщиков сгребает лед и мусор по Грушевского и грузит его на оранжевые КамАЗы, которые стараются побыстрее уехать с неспокойной улицы. Лед был твердый, утрамбованный солдатскими ботинками, перемешанный с мусором и вмерзшими поддонами. Поэтому небольшой бульдозер упирался, пробуксовывал, выбрасывая из трубы клубы черного дыма, но все равно делал свою работу. Старичку было явно тяжело. На скосе, где все было превращено в грязь спускающимися и поднимающимися бойцами, лазили два парня в ярко-оранжевых жилетах, собирая и сбрасывая вниз дощечки с творчеством «Беркута» и вэвэшников. Внизу еще один коммунальщик собирал их и забрасывал в ковш бульдозера.

– Может, снимут? Смотри, уже бульдозеры мусор убирают, сегодня баррикады разберут. Может в Раде договорятся по нормальному. Должен когда-нибудь здравый смысл, наконец, наших нардепов посетить? – Гена потянул носом воздух, улыбнулся и продолжил: – Уже весна скоро. У нас в колхозе, у деда, сейчас технику к посевной готовят. Я до армии в тракторной бригаде работал, механиком. Хотя днем и солнце светит, а в цеху, где трактора делали, холодно. Буржуйку днем и ночью топят. На ней чайничек вскипятим. Как закипит, Маратович, это наш бригадир, прямо в чайник липы, мяты и веточек малины, вишни бросит, эх, такой запах по всему цеху идет. Сядешь возле буржуйки, чтобы потеплее было, и горячий чаек из старой алюминиевой кружки сербаешь, обжигая губы, и мед из трехлитровой банки деревянной ложкой с обгрызенным концом ешь. Помню, губы печет, кривишься, а Маратыч учит: «Ты, как сербаешь, до кружки губами не дотрагивайся – пообжигаешь».

Весь свой рассказ Гена сопровождал жестами, показывая, как пил чай и ел ложкой мед, при этом мечтательно улыбаясь.

– Ох, и горазд ты, Геша, рассказывать, уже слюни катятся, пойдем наверх, в палатку, там конечно таких вкусняшей нет, но чайку горяченького с бутербродом перекусим.

Наверху возле палатки пришлось немного постоять, подождать, пока все докурили.

– Смотрите, майдановцы зашевелились, со щитами перед вэвэшниками строятся, – громкими словами обратил внимание на происходящее Сергей Саркисов.

Все с интересом рассматривали маневры радикалов, которые вновь распалили потухшие колеса, снова черный дым войны стал подниматься вверх. Со стороны милиции все пришло в движение. Вэвэшники стали стучать по щитам, противники ответили им тем же. Забегали солдаты, усиливая шеренги и выстраивая новые. На улице стоял грохот. Коммунальщики, увидев, что дело пахнет керосином, быстро догрузили КамАЗ и уехали. Шеренги майдановцев выстроились перед солдатами и замерли, позади них поднимался густой черный дым от горящих покрышек, ложась на головы борцов за свободу. Через некоторое время покрышки потушили.

– Что, не нравится свежий львовский воздух? Мы им почти месяц дышали, – злорадствовал Саркисов.

– Наверное, переживают, что их баррикады разбирать будут, поэтому и всполошились.

– Пошли лучше чайку попьем, – позвал товарищей Иван.

В палатке было тепло, приятно пахло колбасой и чаем. Бойцы взяли по паре бутербродов, чай и отошли в сторону. Бойцы не успели еще прожевать по бутерброду, как в палатку заскочил Степаненко. Окинув взглядом находящихся внутри, он увидев Ивана с товарищами и крикнул им:

– Быстрее, там уже все наши построились, вас ищут!

Иван вместе с бойцами выскочил из палатки, где они пили горячий солдатский чай. Техники, убирающей Грушевского, уже не было. Внизу все так же стояли шеренги вэвэшников и майдановцев. Иван и все остальные побежали вслед за Американцем.

– Что, по рации не могли вызвать? – на ходу задал вопрос Иван.

– Так нельзя, приказ: в эфире полное радиомолчание. Тебе на мобильный звонили, а он в автобусе на зарядке, – ответил Американец.

Перед автобусами их ждал недовольный Григорий Иванович.

– Ну, где вы ходите? Командир уже к Раде ушел, там какая-то заваруха начинается. Правосеки и свободовцы подходят, хотят к Верховной Раде пройти.

Иван заскочил в автобус, схватил телефон, перчатки, из мешка достал баклажку воды, засунув ее под бронежилет. Встал в строй и колонна из двадцати человек во главе с Иванычем быстро пошла в сторону разрывов и поднимающегося вверх столба дыма.

Они глухо застряли на этом перекрестке и уже топчутся здесь минут двадцать, никак не могут двинуться вперед. Несколько раз пытались наступать, но камни и «коктейли Молотова», летящие с двух сторон, сводили на нет все попытки. Радикалы уже научились пользоваться щитами и, прикрывая ими друг друга, давали возможность тем, кто сзади, бросать камни и бутылки с зажигательной смесью. Внезапно впереди среди майдановцев возникло какое-то волнение. Сначала один, за ним второй и вот уже вся толпа бросилась бежать в Крепостной переулок, позади них начали мелькать шлемы и черная форма вэвэшников.

– Вперед!

Эта команда бросила лавину «Беркута» на прикрывающихся щитами радикалов. Иван бежал одним из первых. По щиту сидящего на колене боевика он перескочил за спины ошеломленным обороняющимся, еще не успевшим ничего понять. Прямо перед Журбой стоял радикал в камуфляже с велосипедным шлемом на голове и, дико вращая выпученными глазами, что-то орал. Увидев материализовавшегося перед ним «беркута», он, поперхнувшись криком, махнул саперной лопаткой, блеснувшей на солнце остро отточенным краем. Страха не было, мощная доза адреналина и злость заставляла тело работать быстро и четко, как на тренировках. Иван отклонился назад и острый край рассек ткань бронежилета, царапая лист металла. Тут же кулак бойца врезался в лицо радикала. Сзади подбегали товарищи, сбивая с ног боевиков и подавляя сопротивление. Журба тоже добавил для острастки и, подхватив валяющийся щит, брошенный убегающими радикалами, побежал вперед. Сопротивления уже не было, еще несколько минут назад храбро обороняющиеся активисты бежали испуганным стадом, сбивая друг друга с ног, в сторону Грушевского. Сзади, не давая им остановиться – «Беркут» и внутренние войска. К стенам зданий прижимались кучки не успевших сбежать радикалов. Они стояли грязные, оборванные, окровавленные, моргающие от страха. Бросали палки, биты, поднимали руки – так высоко, как могли. Растерянные, подавленные, пережившие тяжелый психологический шок. Это были не те храбрецы, бросающие издалека камни – жалкая толпа, сдающаяся на милость победителя.

– Страшно, суки? – подскочил к ним Ахтыркин, улыбаясь своей фирменной улыбкой людоеда.

– Да! Да! – закивали перепуганные майдановцы. Жалости к тем, кто еще несколько минут назад пытался тебя покалечить или убить, кто с удовольствием бросал камни и бутылки с «коктейлем Молотова», увеча твоих товарищей, Иван не испытывал никакой. Более молодые коллеги обгоняли его, он, уже пыхтя, перешел на шаг. Старика, поднимающего велосипед, Журба заметил сразу. Переступив через валяющегося боевика в армейской каске, скрюченного и жалобно скулящего, Иван отвлекся, а когда поднял голову, увидел деда. Он явно здесь был посторонний, смотрел на все происходящее удивленно-испуганными глазами, на щеке у него была ссадина с запекшейся кровью.

– Возьмите! – Иван протянул старику чистую тряпочку, вытащенную только что из валяющегося рядом рюкзака.

– Спасибо, – дед вытер вспотевший лоб, а потом стер кровь со щеки.

– Что же вам дома не сидится в такое время? – задал вопрос боец, помогая вешать сумку на руль велосипеда. Старенькая «Украина» с облезлой краской, наверное, была одногодкой старика.

– Да вот к знакомому заехал, – ответил он, сплевывая на дорогу.

– Давай, батя, уезжай домой и сегодня на улицу лучше не выходи, – сказал Иван уже вслед уходящему старику, ведущему за руль свой старенький велосипед.

Журба не спеша пошел дальше, переворачивая ногой стоящие бутылки с горючей смесью. Внезапно из-за угла, с натугой ревя двигателем, вылетел грузовик. Виляя из стороны в сторону, он несся на шеренги вэвэшников, стоявшие на перекрестке. Они, как стая мелкой рыбешки, спасающейся от хищника, разлетелись в разные стороны, выскакивая из-под колес обезумевшего водителя, и тут же бросались к кабине, пытаясь остановить сумасшедшего. Они бросали камни и били радикала палками, но боевик за рулем, находясь в наркотической эйфории, не обращал внимания на такие мелочи. Сбив несколько нерасторопных срочников, которые, замешкавшись, не успели в общей сутолоке увернуться, ГАЗон развернулся и полетел назад, виляя из стороны в сторону. Вместе со всеми Иван хватал камни, в избытке валяющиеся на дороге, и бросал их в машину с камикадзе, криком предупреждая товарищей. Выскочив на дорогу вслед за пролетевшим грузовиком, он с ужасом увидел, что обезумевший водитель мчится на пытающегося приподняться с асфальта протестующего. Как в замедленной съемке Иван видит: железный бампер проносится над человеком, и тут же колеса машины, подпрыгнув на теле, переехали его. Человека, на которого наехал многотонный грузовик, выгнуло дугой, и тело моментально обмякло, превращаясь в безвольную тряпичную куклу. Журба заорал еще громче, пытаясь привлечь внимание следующей жертвы на пути грузовика-убийцы. Следующий был Фаринин Артем – милиционер подразделения, где служил Иван. Он поднял голову и в последний момент, увидев катящееся на него чудовище, сделал спасительный шаг назад. Железный бампер врезался в спецназовца, отбрасывая его в сторону. Иван, потрясенный только что разыгравшейся на глазах трагедией, бежал со всех ног к разбросанным телам. С разных сторон спешили милиционеры, а из Дома офицеров торопились медики майдана с носилками. Склонившись над первым пострадавшим, Журба увидел остекленевший взгляд немигающих глаз, смотревших без эмоций в голубое солнечное небо Киева, а под его головой расплывалось вязкое красное пятно. Подскочивший врач, взглянув на тело, обреченно покачал головой. Иван посмотрел в сторону, где на носилки укладывали спецназовца в полубессознательном состоянии. Милиционеры подхватили носилки с раненным и бросились к скорой. Бойцы, разозленные всем происходящим, выскочили на Грушевского вслед за сумасшедшим грузовиком. Вдалеке стоял обездвиженный ГАЗон с открытыми дверями, а возле него суетились вэвэшники. Все остановились на перекрестке.

– Смотрите, еще одна падла!

Крик привлек внимание к нескольким человеческим фигурам, быстро спешащим по пешеходной дорожке вдоль Мариинского парка в сторону метро «Арсенальная». Иван узнал одного из идущих. Вжав голову в плечи, быстрым шагом напротив спецназовцев пытался проскочить один из виновников всего сейчас происходящего Олег Тягныбок. Возле него, судя по поведению, крутились охранники. Стоящие силовики взревели криками негодования, в сторону Тягныбока полетели несколько камней. Увидев, что их заметили, лидер «Свободы» бросился бежать, вслед за ним устремились спецназовцы.

– Стоять! – властный голос командира остановил разгоряченную толпу милиционеров.

– Я сказал стоять!

Повторный окрик остановил тех, кто с первого раза не захотел услышать команду и продолжал преследование. Спасшийся оппозиционер, испуганно оглядываясь, вместе с охраной убегал все дальше и дальше.

– Становись!

Привыкшие выполнять команды бойцы быстро построились.

– Ты смотри, какие хорошие спортсмены! – крикнул кто-то из строя.

– Динамо бежит! – поддержал первого второй голос.

К строю подходили все новые и новые бойцы, подошли и те, кто нес Фаринина на носилках.

– Ну что, как он там? – посыпались вопросы.

– Нормально. Врачи сказали, ничего страшного, жить будет, – успокоили они товарищей.

– Внимание!

Все затихли, повернувшись к командиру.

– Шагом марш!

Не в ногу все побрели по Крепостному переулку.

Идя по Институтской, Иван рассматривал последствия революции «гидности». Разбитые автомобили, выбитые стекла в окнах и сорванные с петель двери подъездов, горы мусора и заполненные водой ямы, оставшиеся от выбитой брусчатки. Подразделение, ускоряя шаг, подходило к перекрестку Институтской и Шелковичной, откуда неслись разрывы и поднимались столбы черного дыма. Здесь с переменным успехом бились за перекресток силовики с «Правым сектором» и «Самообороной». «Скорые» с включенными мигалками отъезжали одна за другой, увозя раненых милиционеров.

– Давай быстрее! Кто со щитами, вперед! – кричал какой-то генерал в черной кожаной куртке и папахе.

– Вперед! Вперед! – подгонял полковник в форме «Беркута», хватая бойцов за форму и буквально вбрасывая в строй.

Передние шеренги уже были почти на середине перекрестка. Прикрываясь щитами, силовики шли сразу за водометом. Камни сыпались, стуча по щитам и находя все новые и новые жертвы. Ноги запутывались в целых кучах мусора, а мокрые камни выскальзывали из-под ног. Приходилось одним глазом смотреть под ноги, а вторым в отверстия в щите, опасаясь получить камнем в лицо. Едущий впереди водомет остановился, продолжая поливать водой пылающие покрышки, и начал пятиться назад. Вместе с ним стали отходить передние шеренги силовиков. В строю произошла неразбериха: задние еще шли вперед, а передние уже отступали назад, подгоняемые усилившимся камнепадом со стороны воодушевленных видом отступающих милиционеров боевиков. Иван не понял, как он попал в переднюю шеренгу.

– Твою мать! – воскликнул вэвэшник, стоящий возле Журбы. Его щит, вырванный из рук, громко грохоча, упал на асфальт под ноги.

– Чуть руку не оторвало!

Он быстро подхватил валяющийся щит и, прикрываясь ним, воскликнул:

– Ну не хрена себе! В щите светилась дырка диаметром с палец.

– Хорошо, что сзади никого не было, – сказал Иван.

– Они из пушки по нам, что ли, стреляют? – удивленно спросил солдат.

– Пуля из ружья охотничьего, – произнес кто-то в строю.

Нервно всматриваясь в толпу и постоянно ожидая выстрела, строй силовиков начал пятиться назад в два раза быстрее.

Напившись воды, Иван расслабленно сидел на грязном бордюре. От усталости предательски дрожали ноги, а сердце пыталось выломать ребра и выскочить из груди. Тяжело дыша, он, наконец, более-менее спокойно мог осмотреться. Яркое, по-весеннему уже теплое солнце заливало все вокруг нежным светом, и так приятно было греться в его лучах. Если закрыть глаза и отрешиться от взрывов и криков, несшихся со стороны перекрестка, казалось, что и нет этого кошмара, а сидишь на лавочке возле дома, ожидая, когда из подъезда выйдет жена с дочками. Иван открыл глаза, возвращаясь в жуткую реальность. Водомет со спущенным колесом, стоящий недалеко от бойца, обступили несколько человек, рассматривая дырки в корпусе, из которых тонкими струйками вытекала вода. На мокрых бордюрах, подложив щиты, сидели уставшие, грязные и злые милиционеры, пользуясь мгновениями передышки. Во рту опять пересохло, и Иван встал с холодного камня поискать воды. Сердце перестало гупать в груди, как барабан рок-музыкантов, и жить стало веселее, несмотря на происходящее вокруг. С водой у силовиков было тяжело. Иван нашел пустую баклажку и подошел к вырванным дверям подъезда. Подъезд был проходной, с той стороны был виден двор. Возле выхода его чуть не сбили несколько «беркутов», несущие носилки, на которых болталось окровавленное тело в камуфляжной форме. Боец посторонился, пропуская раненного. Поначалу он не узнал того, кто лежал на носилках. Окровавленное лицо, с которого свисают лохмотья кожи, с уголка рта тянулась кровавая слюна, неестественно вывернутый сломанный нос и немного надорванное веко, в уголке был виден белеющий глаз. На голове кожа была сорвана вместе с волосами. Создавалось впечатление, что с бойца снимали скальп. Иван заметил знакомый камуфляж и, присмотревшись, ахнул:

– Васильков!? Владислав Васильевич! Он схватил его за руку.

– Братан, ты нам только мешаешь. Знаешь его? – поинтересовался один из несущих носилки. Поверх камуфлированного бушлата у него была надета безрукавка с синим крестом на спине – медик.

– Передохнем? – спросил боец слева, весь в грязи вперемешку с кровью. Они поставили носилки и раненный застонал, пытаясь подняться.

– Лежи, лежи. Все нормально, – успокоил его фельдшер.

– Что с ним произошло? – задал вопрос Иван стоящему возле него милиционеру.

– Во дворе они напоролись на радикалов. Мы, когда подскочили, один отбивался, а этого человек шесть месили всем, что под рукой было. Нас как увидели, разбежались.

– Никого не догнали?

Милиционер отрицательно покачал головой.

– Как его фамилия, имя и отчество? – поинтересовался медик, указывая глазами на раненного. В руках он держал блокнот и ручку.

– Васильков Владислав Васильевич, командир роты, капитан, – быстро выпалил Иван. От волнения он забыл, что Васильков еще пока заместитель командира роты.

– Воды, – разбитыми губами попросил раненный.

– Сейчас. Понесли! – отдал команду фельдшер, пряча блокнот в карман и подхватывая носилки.

Иван вспомнил, что ошарашенный увиденным, забыл даже спросить о самочувствии товарища.

– Как он? – крикнул он вслед удаляющимся бойцам. Последний неопределенно пожал плечами.

Васильков выжил. Ему наложили четырнадцать швов, самый короткий из которых был пять сантиметров. Из Киева он самостоятельно с другими такими же раненными добирался домой. Скрываясь от своеволия боевиков, опьяненных своей безнаказанностью, одетый в спортивные штаны, свитер и тапочки из больницы, пересаживаясь с одного автобуса на другой, он ехал домой два дня. Раны зажили, оставив на теле шрамы, но более глубокие шрамы остались в душе.

Постояв еще немного, смотря вслед раненному, расстроенный происходящим Иван прошел через подъезд и оказался в тихом, спокойном дворике. Он, наученный рассказом, с настороженностью осмотрелся. Радикалов вроде не было, недалеко стояли несколько человек с видеокамерой, в оранжевых касках на голове – журналисты. Увидев бойца, один из них навел на него камеру. Журба отрицательно помахал головой, прикрывшись щитом. Второй что-то сказал ему, и камера опустилась вниз. Спецназовец настойчиво постучал в окно на первом этаже. В окно выглянул пожилой мужчина. Милиционер поднял пустую баклажку, показывая жестами, что хочет пить. Мужчина отрицательно покачал головой и задернул штору. Безрезультатно постучав еще в несколько окон, боец возле подъезда увидел старушку, сидящую на лавочке.

– Здравствуйте! Вы из этого подъезда? – поинтересовался Иван.

– Что, водички набрать? – спросила бабушка, увидев в руках милиционера пустую бутылку.

– Ага.

Старушка, кряхтя, поднялась с лавочки и постучала в окно. Из окна высунулся молодой парень в майке.

– Тарасик, набери води хлопцеві, – передала она бутылку.

– Там біля дверей ще одна стоїть, ти її теж набери, – уже в пустое открытое окно кухни крикнула бабушка.

– Что же это творится? – задала она вопрос Ивану, кивая в сторону столба дыма и взрывов на Институтской. Он в ответ пожал плечами. Выглянув из окна, Тарас передал бойцу две полных баклажки. Милиционер не смог удержаться и приник к горлышку одной из них. Он жадно глотал воду, проливая драгоценные капли на бронежилет, блестевший пластиной там, где прошлась саперная лопатка радикала.

– Спасибо! – поблагодарил он старушку.

– Хай бог вам допомагає, – перекрестила она бойца. Подхватив бутылки, Иван, гремя щитом, побежал обратно. Выскочив на Институтскую, он увидел, что командир строит их подразделение. Боец быстро встал в строй и к нему сразу потянулись жадные руки.

– Дай водички попить, – просили товарищи.

Он отдал начатую бутылку Гене, а вторую, не глядя, всунул в чьи-то руки.

– Куда собираемся? – задал вопрос Иван.

– Пойдем в обход, зайдем с другой стороны, – ответил Гена, передавая дальше баклажку с водой.

Нестройной толпой спецназовцы пошли назад по Институтской и свернули на Липскую. По дороге Иван рассказал товарищам про Василькова и увидел на их лицах мрачную решимость отомстить за него, руки крепче сжали палки и щиты. Чем дальше они уходили от Институтской, тем меньше все напоминало про столкновения. Мирная жизнь, чисто и свежо, правда, количество машин возле подъездов уменьшилось, владельцы поубирали своих железных коней, наученные горьким опытом других. Выйдя на Шелковичную, «Беркут» быстро пошел в сторону Институтской. Навстречу им попадались небольшие отряды вооруженных радикалов, которые при виде силовиков бросались бежать, пре дупреждая товарищей громкими криками: «Беркут идет! Беркут!». Спецназовцы перешли на легкий бег, вперед выдвигались те, у кого были щиты. На перекрестке их уже ждали, предупрежденные бегущими впереди глашатаями. В щиты полетели камни, разбились несколько бутылок с «коктейлями Молотова». В ответ полетели остатки гранат и раздались выстрелы помповых ружей. Не давая радикалам опомниться, «Беркут» пошел врукопашную. Иван врезался в ряды обороняющихся одним из первых, махая палкой и раздавая «приветы от Василькова» налево и направо. Над свалкой дерущихся стоял крик, стон и маты. По Институтской вперед пошли ряды силовиков. Вэвэшники шли в бой, громко стуча по щитам, создавая дополнительный психологический эффект. В рукопашной, как всегда, победа досталась «Беркуту», и сломленные боевики, бросая щиты и палки, бросились бежать. Бойцы догоняли их, сбивали на асфальт. Иван тоже побежал вперед, его немного покачивало и мучила одышка. Он во время боя успел получить битой по шлему от одного из боевиков, о чем тот несколько раз пожалел. Журба еще помнил его удивленные глаза, когда он увидел рукоятку тонфы, летящую ему в лицо. Бежать приходилось через силу, нельзя останавливаться и дать закрепиться радикалам на новом месте, надо гнать их до самого майдана. Постепенно Иван начал задыхаться и с бега перешел на быстрый шаг. Мимо пробегали молодые крепкие вэвэшники, с оскаленной головой тигра на шевроне.

– «Тигры», вперед! – закричал Журба, подбадривая бойцов. В ответ услышал рев нескольких десяток глоток: – Ура!

На перекрестке Институтской и Садовой стояли сгоревшие КамАЗы, перекрывающие дорогу на Верховную Раду. Они одни из первых испытали на себе все прелести «мирного» митинга. Здесь внутренние войска первыми приняли на себя удар разгоряченных молодцов «Правого сектора» и «Самообороны». Под ногами валялись раздавленные шлемы и куски формы. Иван остановился и поднял оторванный у кого-то погон с майорской звездой, валяющийся в грязи, спрятал его в карман под бронежилет и побежал дальше. Справа промелькнули разбитые окна красивого здания Национального банка Украины. «Вперед! Вперед!», пульсировала в голове мысль. Возле баррикады, примыкающей к выходу из метро «Крещатик», было столпотворение и давка. Обезумевшая толпа народа лезла через баррикаду, а в основном митингующие пытались протиснуться в узкий проход. Давка возле него была ожесточенная, более сильные отталкивали слабых, сбивая их с ног и затаптывая. Люди кричали, ругались, выли, стонали, проклиная все вокруг. С противоположной стороны летели камни, не выбирая свои жертвы, попадая как в милиционеров, так и в толпящихся протестующих.

– Стоять! Стоять! – офицеры останавливали разгоряченных погоней бойцов, давая возможность рассосаться человеческой массе.

Каменный дождь со стороны радикалов значительно усилился, опомнившиеся боевики хотели отомстить за свое недавнее паническое бегство, бросали камни с все нарастающим темпом. Если милиционеры прикрывались щитами, то люди были беззащитны. Бойцы понимали, что наступление нельзя останавливать. Сейчас радикалы закрепятся на баррикаде и их опять придется выбивать, теряя товарищей.

– Давай сюда! – крикнул Каустович и первым бросился к выходу из метро, за ним побежали все остальные. Огромные панорамные стекла были выбиты и скрипели под ногами. Иван поскользнулся на стеклах, валяющихся под ногами, и вслед за товарищами заскочил внутрь входного павильона метро. Прячущиеся здесь радикалы бросились бежать вниз по ступенькам неработающего эскалатора. Возле поручней эскалатора остались стоять два растерянных милиционера-метрополитеновца и женщина в форменной одежде киевского метро. Летящий камень ударил в плечо одного из стоящих милиционеров, и они вместе с сотрудницей метрополитена заскочили в одну из комнат, захлопнув за собой дверь. Бросив несколько газовых гранат в сторону боевиков, прикрываясь щитами, силовики пошли вперед. Иван услышал, как возле уха взвизгнула пуля и сразу донесся звук выстрела.

– Стреляют! – заорал кто-то сзади.

– Вперед! Ура!

Силовики бросились на боевиков, стараясь максимально сблизиться, по своим, может, не будут стрелять. Опять завязалась рукопашная. Отбиваясь от наседавших на него двоих боевиков, Иван видел, как повалили на землю вырвавшихся вперед вэвэшников. Их били всем, чем попало, смешивая тела с грязью. Тут же несколько «беркутов» налетели на радикалов, спасая товарищей, которые уже не шевелились. Не выдержав напора мстящих за боль товарищей спецназовцев, радикалы побежали, пощады не было. В узком проходе еще давились протестующие, а через баррикаду уже лезли солдаты, поначалу сбиваемые с нее камнями. Но счастливчики, которым удалось перескочить на другую сторону, уже закреплялись, прикрывая других. Несколько радикалов, окруженные силовиками, обреченно поднимали руки.

– На колени! – рявкнул им кто-то. Они безропотно становились на колени. Внезапно один из силовиков, подскочив к стоящему на коленях боевику, сорвал с его лица маску. Иван увидел лицо молодого парня, с мутными глазами, в которых отсутствовали зрачки, на губах застыла кайфующая улыбка. Боец, стащивший с парня маску, приподнял лицо стоящего на коленях и, посмотрев на него, сказал:

– Под кайфом, пи… р! Только вмазался, падло!

Второй милиционер поднял клапан нагрудного кармана камуфлированной куртки, надетой на радикале. Оттуда выглядывали несколько инсулиновых шприцов. Выдернув один из них, боец подсунул шприц под нос продолжающему улыбаться парню. Иван рассмотрел, что шприц был заполнен светло-желтой жидкостью.

– Что это, сука? – услышал Иван из-за спины рокочущий бас Логвиненко. Радикал молчал.

– Заставить тебя сожрать их? – с угрозой в голосе задал вопрос боец, держащий шприц.

– Винт, – не скромничая, ответил боевик. Логвиненко оторвал карман вместе со шприцами и начал их топтать ногами.

– Ублюдки вонючие!

Не дожидаясь окончания всего происходящего, Иван пошел по Институтской. Милиционеры неоднократно приводили радикалов, по виду находящихся под наркотой, находили умело маскируемые проколы от иглы, но наркотики он увидел сегодня впервые. Теперь понятно, откуда у боевиков презрение к боли и неуемная энергия, бьющая через край. Они когда-то на Грушевского спорили, под наркотой или нет стоящий на крыше сгоревшего милицейского автобуса молодой парень, пять часов подряд, в мороз, монотонно стучавший железкой по пустой бочке. Как-то все стало обыденно: боль, кровь и даже смерть. Взгляд наткнулся на два накрытых тела боевиков, скончавшихся в безумной давке. Человеческое стадо, в которое превратились убегающие митингующие, каждый сам за себя, даже не заметили потерявших сознание людей, затоптали их.

Внизу Институтской слышны разрывы и одиночные выстрелы, там снова шел бой. Еще издалека Иван увидел жаркое побоище возле Октябрьского дворца. Здесь боевики плотно наседали на вэвэшников, а те, проваливая строй, отходили. В образовавшиеся бреши вламывались радикалы, внося сумятицу и неразбериху в шеренги милиционеров. Иван перехватил поудобнее щит и бросился на помощь обороняющимся. По ступенькам с Институтской уже поднимались спецназовцы. Перегруппировавшись, силовики опять пошли в атаку, дожимая последний очаг сопротивления майдана. Радикалы, прячась за колоннами и прикрываясь щитами, бросали камни, медленно отходя назад. С «Беркутом», в отличие от вэвэшников, в рукопашную вступать они не рисковали. Еще немного и боевики бросились вниз по склону, разбегаясь в разные стороны. Остатки сопротивляющихся, прижатые к стенам Октябрьского дворца, поднимали руки.

– Стой! Стой! – раздавались крики, останавливая тех, кто бросился преследовать убегающих боевиков.

В воздухе летало неприятное слово: «перемирие».

– Пошли, командир строит, – позвал проходящий мимо Саркисов.

На площадке перед дворцом стягивались с разных сторон, строились остатки подразделения. Грязные, уставшие спецназовцы становились в нестройную толпу перед своим командиром. Он, видя состояние бойцов, терпеливо ожидал чуть в стороне, разговаривая с оставшимися в строю офицерами. Наконец все собрались, переговариваясь между собой, обсуждали сегодняшние события.

– Офицеры, проверьте личный состав, – громко, чтобы все слышали, сказал полковник. После проверки выяснилось, что не всем посчастливилось дойти до майдана, остальные на ногах держались из последних сил от усталости. Командир встал перед строем и с сочувствием осмотрел свое войско: грязные, обгорелые, побитые, но настроение у всех боевое, обреченности в глазах нет, только усталость.

– Сейчас Президент поставил оппозиции ультиматум: «время до восемнадцати ноль-ноль, очистить майдан, если нет, мы его зачищаем». В строю раздались разочарованные возгласы.

– Уже было перемирие. Потом не знали, как с ними справиться!

– Они сейчас укрепятся, мы их хрен выкурим!

– Дожимать нужно до конца!

Бойцы начали стучать по щитам, несогласные с предложенной альтернативой. Не понимая, что происходит, к ним присоединились вэвэшники, и громкий металлический грохот поднялся над центром Киева. Испуганные все нарастающей волной шума, со сцены майдана неслись призывы: «„Беркут“, не виконуйте злочинні накази!», «Міліція з народом». В ответ им из мегафона милицейской «Газели» неслось: «Громадяни – наближення до працівників міліції ближче ніж на три метри буде розглядатись, як спроба посягання на життя міліціонерів». Священники, стоящие между двумя враждующими сторонами, начали креститься, громко читая молитвы. Командир поднял руку, призывая подчиненных успокоиться. Постепенно грохот умолк.

– Далеко друг от друга не отходим. Всем находиться здесь.

Было видно, что командир был раздражен выходкой своих подчиненных. Он, что-то обсуждая, отошел в сторону с Силенковым. Милиционеры стали расходиться. Ивану было интересно посмотреть на майдан и, несмотря на усталость, он пошел на пешеходный мост, где уже толпились милиционеры. Ничего впечатляющего он не увидел. Площадь была заставлена палатками, от армейских до туристических, над некоторыми курился дымок топившихся в них буржуек. Слева поднимался густой столб дыма, там что-то горело. Из дыма иногда выглядывала печально известная новогодняя елка, из-за которой все и началось. Валялся мусор, доски, камни, рваные пакеты и еще всякий хлам. Ниже по Институтской стояли ряды радикалов со щитами, на многих были нарисованы красные кресты. Все это было похоже на монголо-татарский лагерь, стоящий под стенами осажденного города. Где здесь величественность и красота майдана он не понял. Идя от моста, он встретил Карасева. Этот пройдоха уже где-то раздобыл целый кулек носков.

– Где это ты уже носками разжился? – поинтересовался Иван.

– Да вон «Газель» стоит, их там полно. Митингующих одевали, нам один задержанный сдал, – указал рукой Димон в сторону нескольких машин, около которых суетились вэвэшники.

– Там что хочешь есть. Носков мешка три, перчатки. Даже вот что есть, – похвастался он пачкой каких-то цветных упаковок с надписью на английском языке.

– Что это? – полюбопытствовал Иван.

– Прикольные штучки. Ломаешь их и в перчатки засовываешь, восемь часов руки в тепле, – просветил товарища Карась.

– Дай носков пары три, не жмись. Воды там нет?