В темном-темном лесу Уэйр Рут
– Хорошо. – Нина тут же начала командовать с привычной уверенностью: – Том, бери за плечи, я за ноги. Нора, придерживай под бедра, только не сдерни повязку. Перекладываем на дверь, смотрите не зацепите за ручку! Готовы? По моему сигналу. Три, два, один, взяли!
Втроем мы подняли его с пола. Из груди Джейм-са вырвался стон, запекшиеся от крови губы снова окрасились алым. И все же нам удалось переложить его на самодельные носилки. Я побежала открывать тяжеленную стальную входную дверь, впервые благодаря Бога за то, что этот дом такой огромный и у нас не будет проблем с тем, чтобы в нее протиснуться. Потом вернулась назад и вместе с Ниной схватилась за нижний край носилок. Было очень тяжело, но мы кое-как вытащили Джеймса наружу, где уже ждала Клэр. Мотор ее машины работал, из выхлопной трубы в морозный воздух поднималось белое облачко.
– Он дышит? – спросила Клэр через плечо; она развернулась на сиденье, чтобы открыть заднюю дверь.
– Дышит, – ответила Нина. – Хотя перестать может в любой момент. Так, перекладываем…
В каком-то жутком бреду, дрожащими, залитыми кровью руками мы переложили Джеймса на заднее сиденье, где он неловко скорчился. Я слушала его короткие хриплые вдохи, умирая от страха. Одна нога у него высовывалась наружу, и над сочащейся по ней кровью поднимался пар. От этой картины я застыла как вкопанная, не зная, что делать дальше. Том осторожно согнул ему ногу и закрыл дверь.
– Я на заднее сиденье уже не влезу, – констатировала Нина.
Сначала я даже не поняла, про что она. Потом сообразила: четверо в машину не поместятся.
– Езжай, я останусь, – сказала я.
Нина не стала спорить.
– Нора? – Голос Ламарр мягок, но настойчив. – Вы меня слышите? Что вы делали потом?
Я открываю глаза.
– Мы отнесли Джеймса в машину. Том снял дверь, положили на нее. За руль села Клэр. Нина должна была ехать сзади с Джеймсом, а я впереди штурманом.
– Должна была?
– У нас… возникло недоразумение. В общем, когда стало ясно, что четверо в машину не поместятся, мы с Ниной договорились, что я остаюсь. И побежали в дом за ее телефоном и одеялами для Джейм-са. А дальше я сама не поняла, как так вышло…
– Продолжайте.
Я закрыла глаза, вспоминая. В голове был туман. Том с Клэр о чем-то спорили, потом она нетерпеливо крикнула: «Да ладно, я позвоню, когда доеду» – и ударила по газам. Выбежав на крыльцо, я увидела лишь красные огоньки, подпрыгивающие на ухабах. «Какого хрена?! – вопила Нина, скатываясь со ступенек. – Ты что творишь?!» Однако Клэр уже скрылась из виду.
– Мы друг друга не поняли, – говорю я Ламарр. – Том пытался остановить Клэр, но она решила, что мы обе остаемся, и уехала без Нины.
– А что потом?
Что потом… Вот дальше начинается провал.
Я помню, что увидела на перилах куртку Клэр. Видимо, она собиралась взять ее, но забыла. Помню, что взяла ее в руки.
Я помню…
Я помню…
Я помню, как Нина плакала.
Я помню, как стояла на кухне, подставив руки под воду, и смотрела, как кровь Джеймса утекает с них в раковину.
А потом… не знаю, что это, может, шок, дальше у меня в голове лишь фрагменты. И чем больше я стараюсь собрать их воедино, тем больше теряюсь – что из этого произошло на самом деле, а что является плодом моего воображения.
Я помню, как взяла с перил куртку. У меня нет уверенности, чья она – на стрельбище Фло была в похожей.
Я помню, как держу ее в руках, смотрю на нее.
И что-то от меня ускользает.
А потом я уже отчаянно бегу через лес за ма-шиной.
Что-то заставило меня броситься им вдогонку. Сунуть ноги в холодные кроссовки и ломануться по темной разбитой дороге, кое-как освещая себе путь дико мечущимся лучом фонарика.
Что?
Я опускаю глаза. Пальцы сами собой сгибаются, словно держа в ладони что-то невидимое. Что-то маленькое и твердое. Может быть, правду?
– Не помню, – говорю я Ламарр. – Дальше все очень смутно. Я побежала через лес…
Я смотрю на лампу, потом снова на свои руки, как будто желая найти в них ответ. Но ответа нет, мои ладони пусты.
– Мы взяли показания у Тома. Он утверждает, что у вас было что-то в руке. Вы посмотрели на это и убежали – сразу, даже куртку не накинув. Что заставило вас так поступить?
– Не знаю! – восклицаю я в отчаянии. – Я хотела бы вам ответить, но я не помню!
– Постарайтесь вспомнить, это очень важно.
– Да понимаю я! – Мой выкрик звучит чересчур громко в маленькой палате. – Думаете, нет?! Речь о моем друге, моем… моем…
Я стискиваю пальцами тонкое больничное одеяло. Нет такого слова, каким можно было бы описать мое отношение к Джеймсу. Задыхаясь, я прижимаю колени к груди. Мне хочется биться о них головой до тех пор, пока воспоминания не польются наружу вместе с кровью, но я ничего не могу поделать. Кусок прошлой ночи просто выпал.
– Нора… – Ламарр то ли желает успокоить меня, то ли предостеречь, а скорее всего – и то, и другое.
– Я очень хочу вспомнить, – цежу я сквозь зубы. – Вы даже не представляете, насколько сильно.
– Я вам верю, – говорит Ламарр почти с грустью, и я чувствую, как ее рука ложится мне на плечо.
Резкий стук в дверь, медсестра вкатывает в палату тележку.
– Что тут происходит? – возмущенно спрашивает она, увидев мое зареванное лицо. – Вот что, дамочка, я не позволю доводить пациентку до слез! Вы что себе позволяете?! Она меньше суток назад чуть насмерть не разбилась! А ну-ка вон отсюда!
– Все не так… Она не… – мямлю я в защиту Ламарр.
Но без особого рвения. Все-таки она действительно довела меня до слез, и я рада, что ей пришлось уйти. Рада свернуться в клубок и немного успокоиться. Медсестра выставляет на столик творожную запеканку и миску вареной стручковой фасоли, ворча про полицейское самоуправство: что эта мадам о себе возомнила, ее тут пустили на минуточку в качестве жеста доброй воли, а она допрос учиняет, разве можно так с пациенткой, которая еле выкарабкиваться начала… Медсестра шлепает в миску какое-то варево, заливает подливой и ставит на подносе передо мной. Палату наполняют запахи школьной столовки.
– Поешь, солнышко, – говорит она с нежностью. – Ты же тощая, кожа да кости! Воздушный рис – это, конечно, хорошо, но толку от него немного. Чтобы поправляться, нужны мясо и овощи.
Есть мне совсем не хочется. И я отставляю прочь нетронутую тарелку, как только медсестра уходит. Ложусь на бок, обнимая ноющие ребра, и погружаюсь в размышления.
Надо было спросить про Клэр, где она, как она…
И Нина, что с Ниной? Она цела? Почему она не зашла ко мне? Надо было все это спросить…
Лежу и думаю о Джеймсе, о том, что мы значили друг для друга, обо всем, что я сделала и потеряла. Там, в доме, когда я держала его за руку, я чувствовала, что вместе с утекающей из него жизнью из меня утекает моя черная обида, которую я уже и не надеялась искоренить.
Моя злость и обида на то, что между нами произошло, очень долго определяла то, кто я есть. Теперь этой обиды не стало, а с ней и Джеймса – единственного человека, который о ней знал.
И в этом осознании была и легкость, и тяжелый груз.
Я лежу и думаю не о нашей первой встрече – познакомились-то мы лет в двенадцать, если не раньше, – а о том, когда я впервые его заметила. Джеймс играл Багси Мелоуна в школьном спектакле. Клэр, разумеется, досталась роль Блаузи Браун. Вообще, она выбирала между Таллулой и Блаузи, но героя в итоге прибирает к рукам Блаузи, так что выбор был очевиден. Роль неудачницы не для Клэр.
Разумеется, я и прежде видела Джеймса – как он носился на переменах по коридору, пускал бумажные самолетики и разрисовывал себе руки на уроках. Обычный парень. Но стоило ему выйти на сцену… и он начинал светиться. Мне только исполнилось пятнадцать, ему было почти шестнадцать – один из самых старших в нашей параллели, к тому же в том году он сделал себе брутальную панковскую стрижку: обрил голову почти под ноль, оставив на макушке длинные волосы, которые скручивал в маленький пучок. Смотрелось это довольно бунтарски. Для роли Багси на репетициях он распускал этот пучок и укладывал чем-то вроде бриолина, так что даже в школьной форме смотрелся настоящим гангстером из тридцатых годов. Гангстер сквозил в его манере речи, в походке, в каждом движении, в каждой позе. Он так убедительно зажимал в углу рта несуществующую сигару, что я буквально чувствовала ее дым. Мне хотелось затащить его в постель, и я понимала, что мое желание разделяют все девочки класса. И некоторые мальчики.
По крайней мере, за Клэр я могла ручаться. Она сама сказала об этом в зрительном зале, наклонившись ко мне с заднего ряда и обдав запахом розовой помады: «Джеймс Купер будет мой. Я решила». Я ничего тогда не ответила. Клэр всегда получала что хотела.
За летние каникулы между ними ничего не случилось, и я уже подумала, что Клэр забыла о своем решении.
Но с началом очередного семестра я поняла по множеству маленьких деталей, что ничего она не забыла. Она просто выжидала.
Осенью ставили «Кошку на раскаленной крыше». Джеймс получил роль Брика, Клэр – Мэгги. Она с довольным видом рассказывала мне, как им понадобится дополнительное время для репетиций, один на один в театральной студии после уроков. Однако даже чары Клэр бессильны против ангины. Она проболела большую часть семестра, роль Мэгги пришлось исполнять актрисе второго состава. То есть мне.
Так вместо Клэр я стала Мэгги, знойной красоткой Мэгги, и целую неделю я каждый вечер целовала Джеймса, ругалась с ним, вешалась на него с чувственностью, которой никогда в себе не подозревала. Я не заикалась. Я вообще перестала быть мышкой Ли. Ни до, ни после мне никогда не удавалось так хорошо вжиться в роль. Но Джеймс был настоящим Бриком – пьяным, злым, растерянным, – так что мне пришлось стать Мэгги.
После премьеры спектакля все участники устроили вечеринку. Сперва кола и сэндвичи в так называемой гримерной, которую заменил нам пустой класс в конце коридора. Потом кола и виски на парковке, а потом все то же самое на кухне у Лоис Финч.
Джеймс взял меня за руку, и мы вдвоем улизнули наверх, в комнату брата Лоис. Там мы повалились на узкую скрипучую кровать Тоби Финча, и дальше было такое, о чем я не могу вспоминать без мурашек даже теперь, десять лет спустя, лежа в больничной палате.
Вот ответ на вопрос из идиотской викторины Фло. Вот так Джеймс Купер потерял невинность. В шестнадцать лет, зимним вечером, на покрывале с Человеком-пауком. Над нами кружили подвешенные на леске модельки самолетов, а мы целовались, кусались и вскрикивали.
И стали парой, без всяких обсуждений этого вопроса.
Господи, как я его любила…
А теперь его нет. Невозможно поверить.
Я вспоминаю, как Ламарр спрашивает своим карамельным голосом: «Насколько хорошо вы знали Джеймса?»
Какой ответ был бы полностью правдивым?
Я знала его наизусть.
Я узнала бы его, просто коснувшись его лица в темноте.
Я могла бы назвать каждую родинку, каждый самый маленький шрам на его теле – шов от удаления аппендикса, следы падения с велосипеда, каждую родинку. Я на ощупь помнила три макушки у него на голове, направление роста волос вокруг каждой.
Вот настолько хорошо я его знала.
И его больше нет.
Мы не говорили с ним десять лет, но я думала о нем каждый день.
Теперь его не стало. А с ним и обиды, которую я все это время втайне от самой себя лелеяла в груди. Эта часть моего прошлого теперь осталась в прошлом.
Его больше нет.
Может, если я буду почаще повторять это, наконец удастся поверить.
Глава 23
Ночь я сплю мертвым сном, несмотря на шум, писк приборов и свет. Меня перестали осматривать каждые два часа, так что я сплю, сплю и сплю.
Просыпаюсь в полной растерянности. Где я? Какой сейчас день? Машинально ищу телефон. Увы, на тумбочке лишь пластиковая бутылка воды.
А потом ударом по затылку меня накрывает осознание.
Сегодня понедельник.
Я в больнице.
Джеймс погиб.
– С добрым утречком! – Ко мне стремительными шагами подходит новая медсестра, профессиональным взглядом окидывает мою карту. – Завтрак через несколько минут.
Я по-прежнему в ненавистной сорочке и неожиданно для самой себя окликаю медсестру:
– Погодите!
Она останавливается на пороге. У нее явно куча дел, утренний обход и вообще не до меня.
– П-простите, п-пожалуйста, – мямлю я. – А н-нельзя ли мне получить мою одежду? И телефон. Если возм-можно…
– Это пусть родственники принесут, мы не курьерская служба, – коротко бросает она и выходит, захлопнув дверь.
Значит, она не в курсе. Про меня, про то, что случилось. А дом-то, наверное, закрыли и оцепили. Это же место преступления, вряд ли Том и Фло там остались. Либо они уехали, либо их отправили в гостиницу. Надо спросить Ламарр, когда она придет. Если придет.
Впервые до меня доходит, насколько я завишу от полиции. Они – моя единственная связь с внешним миром.
Около одиннадцати в дверь стучат. Я лежу на боку, слушаю спектакль по радио. Если закрыть глаза и как следует засунуть в уши наушники, можно представить, что я дома с чашкой кофе – нормального кофе, – а за окном шумят машины.
Стук вырывает меня из сладких грез. Я вижу в окошечке двери лицо Ламарр, вытаскиваю наушники, сажусь на постели.
– Войдите.
Она с порога протягивает мне картонный стакан.
– Кофе?
– О, спасибо!
Мне требуются усилия, чтобы это прозвучало не слишком эмоционально, чтобы взять стакан без лишней поспешности. Поразительно, какую значимость приобретают такие мелочи, когда сидишь в аквариуме больничной палаты. Кофе пока слишком горячий, и я обнимаю стакан обеими руками, думая, что и как сейчас буду говорить, а Ламарр меж тем щебечет о необычно ранней зиме и расчистке заносов на дорогах. Дождавшись, когда она умолкнет, я собираюсь с духом и начинаю:
– Сержант…
– Констебль.
– Простите. – Я злюсь на себя за ошибку и стараюсь не слишком из-за этого разнервничаться. – Я хотела узнать, как там Клэр.
– Клэр? – Она наклоняется ко мне поближе. – Так вы что-то вспомнили?
– Что?
– Что случилось после того, как вы покинули дом.
– А что случилось?
Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга, потом она грустно качает головой.
– Извините. Я надеялась, вы вспомнили…
– Что вспомнила? С ней что-то случилось?
– Расскажите, что помните, – говорит она.
С минуту я молчу, изучая ее прекрасное лицо, которое ничего не выдает.
– Я помню, как бежала через лес, – медленно говорю я. – Помню фары и битое стекло. Потом уже, после аварии, помню осколки на дороге. Я потеряла одну кроссовку.
В голове начинают возникать картины: нависающие ветви деревьев, бледный свет фар, я ковыляю на середину дороги, пытаюсь кого-нибудь остановить, прямо на меня едет грузовик, я отчаянно машу руками, по лицу катятся слезы, я думаю, что он не остановится, что он просто меня переедет, но водитель бьет по тормозам, открывает окно и орет мне: «Какого хрена?!» А потом: «У вас тут что…» – и осекается.
– И все. Остальное как в тумане. Сначала картинки просто путаются, потом вообще белое пятно. Слушайте, с Клэр что-то случилось? Она же не…
О господи…
О господи! Не может быть!
Я сжимаю в кулаках простыню так, что пальцы под обломанными ногтями начинает саднить.
– Она погибла?!
– Нет, она жива, – осторожно и медленно произносит Ламарр. – Хотя попала в аварию. В ту же, что и вы.
– Она цела? Можно ее увидеть?
– Нет, увы. Мы еще не взяли у нее показания. Это необходимо сделать до того, как…
Конец фразы повисает в воздухе, но я прекрасно понимаю, что Ламарр имеет в виду. Им нужны обе правды отдельно – моя и Клэр, чтобы их сравнить.
У меня снова начинает сосать под ложечкой. Меня в чем-то подозревают? Как мне это узнать, не вызывая подозрений?
– Пока она не в состоянии отвечать на вопросы, – говорит Ламарр.
– А про Джеймса она знает?
– Насколько мне известно, нет. – В голосе Ламарр сострадание. – Она пока не готова к таким новостям.
Не знаю почему, но это выводит меня из равновесия сильнее всего. Мне мучительна мысль, что Клэр лежит сейчас в этой же больнице и даже не знает, что ее жениха больше нет.
– Она поправится? – спрашиваю я и отхлебываю кофе, чтобы спрятать волнение.
– Врачи говорят, что да. Но ей пока не сообщают, ждут, когда приедут родственники и дадут разрешение. Больше я не могу вам ничего сказать, я не вправе разглашать подробности ее состояния.
– Да, понимаю… – В горле стоит ком, голова трещит, глаза на мокром месте, и приходится яростно моргать, чтоб не разреветься. – А Нина? С ней я могу увидеться?
– Мы еще не закончили брать показания у всех присутствовавших в доме. Но как только это будет сделано, ей наверняка разрешат вас навестить.
– Сегодня?
– Надеюсь. Но для нас было бы очень, очень полезно, если бы вы смогли еще что-то вспомнить. Из того, что случилось в лесу и на дороге. Нам нужна именно ваша версия, ничья другая. Мы опасаемся, что общение с остальными может… все запутать.
Я не совсем понимаю, на что она намекает. Типа, я тут придуриваюсь, чтобы иметь возможность договориться с остальными, как и о чем врать? Или она боится, что в информационном вакууме я бессознательно приму чужие воспоминания за свои? Я знаю, такое случается. Много лет я «помнила», как в детстве каталась на ослике. У нас на камине даже фотография стояла. На ней мне три или четыре года, я сфотографирована против солн-ца, так что вместо лица получилось темное пятно, окаймленное сияющими волосами. Но я буквально помнила соленый ветер, дующий мне в лицо, искорки солнечных лучей на морских волнах, колючую попону, на которой сижу. И только в пятнадцать я вдруг выяснила, что на этой фотографии вообще не я, а моя двоюродная сестра Рэйчел, а меня там даже не было.
И как мне понимать Ламарр? «Изволь вытрясти из головы воспоминания, тогда мы пустим к тебе подругу», так, что ли?
– Я пытаюсь, – раздраженно буркнула я. – Уж поверьте, я этого хочу еще больше, чем вы. Можно не махать передо мной Ниной, как морковкой.
– Вы неправильно поняли. Никто не пытается вас наказать. Нам просто нужна ваша версия со-бытий.
– Если нельзя увидеть Нину, можно мне хотя бы одежду вернуть? И телефон.
Очевидно, я иду на поправку, раз начала волноваться о телефоне. Мне страшно представить, сколько накопилось почты и сообщений. Сегодня понедельник, наверняка со мной будет связываться редактор по поводу очередной главы. И мама… вдруг она звонила?
– Мне очень нужен телефон, – твердо говорю я. – Обещаю, что не буду звонить никому из тех, кто был в доме.
– А… – сдержанно произносит Ламарр. – Кстати, это нам тоже нужно с вами обсудить. Мы бы хотели взглянуть на ваш телефон, если вы не возражаете.
– Я не возражаю. Главное, потом вы мне его отдадите?
– Да. Но мы не можем его найти.
Я замираю. Если телефон не у них, то где?
– Он был у вас с собой, когда вы выбежали из дома?
Я напрягла память. Нет, не было. Я вообще большую часть дня не брала его в руки.
– Мне кажется, он остался в машине Клэр. Я думаю, что выронила его, когда мы ездили на стрельбище.
Ламарр качает головой.
– Нет, машину мы тщательно обыскали. И дом тоже.
– Тогда, может, я его на стрельбище потеряла…
– Мы проверим. – Она делает запись в блокноте. – Хотя вряд ли. Мы много раз звонили на него, никто не отвечает. Думаю, на стрельбище его бы кто-нибудь услышал.
– А что, сигнал проходит? – Я удивилась тому, что батарея так долго держит заряд. – А откуда вы знаете мой номер?
– Нам дала его доктор да Суза.
До меня не сразу доходит, что она про Нину.
– И что, сигнал точно проходит? Прямо звонок, не голосовая почта?
– Да… Вроде да, надо проверить. Но я практически уверена, что сигнал проходил.
– Значит, телефон не в доме. Там сети нет.
Ламарр хмурится, ее идеальный лоб прорезает вертикальная морщинка.
– Ну, техников мы уже озадачили, скоро они его запеленгуют. Мы сразу вам сообщим.
– Спасибо, – говорю я и прикусываю язык, чтобы не спросить: а вам-то зачем мой телефон?
Мне определенно становится лучше, потому что я чувствую волчий голод. Два часа назад я проглотила обед с мыслью: «А что так мало?» Примерно как в самолетах – смотришь на столовую ложку картофельного пюре и сосиску размером с мизинец и думаешь: для кого это вообще? Порции таких размеров в пафосных барах называют «канапе».
И мне скучно. Господи, как мне скучно! Уже не хочется все время спать и совершенно нечем занять себя. Ни телефона, ни ноутбука с рукописью, так что не поработаешь. Радио достало. Дома, когда оно работает фоном для моих каждодневных занятий, мне даже нравятся бесконечные повторы одного и того же цикла. Я знаю, что идет за чем, и привычная смена программ знаменует для меня ход времени. Здесь же это действует на нервы. Сколько раз надо прослушать перечисление ключевых новостей дня, чтобы сойти с ума?
Но хуже всего страх.
Есть такой эффект у тяжелобольных, я замечала это у дедушки в его последние недели. Проблемы мира перестают тебя волновать. Мир просто сжимается до твоих сиюминутных ощущений: завязки больничной сорочки неприятно давят на ребра, болит спина, кто-то держит за руку. Наверное, это какой-то защитный механизм. Чем хуже ты себя чувствуешь, тем сильнее сжимаются границы значимого мира, пока наконец единственной задачей не становится дыхание.
У меня сейчас идет обратный процесс. Когда меня сюда привезли, единственной моей задачей было не сдохнуть. Вчера мне хотелось спать и зализывать раны.
Сегодня меня начали волновать более масштабные проблемы.
Официально я не подозреваемая. Все-таки я пишу детективы и знаю, что в этом случае процедура допроса была бы другой, мне предложили бы адвоката, зачитали бы права.
Нет, пока они пытаются что-то нащупать. И явно не считают смерть Джеймса несчастным случаем.
Я помню слова, услышанные сквозь толстое стекло в первую ночь. «Господи, то есть это убийство?» Тогда они казались бредом, плодом моего воспаленного, одурманенного обезболивающими воображение. Теперь же они стали реальными. Слишком реальными.
Глава 24
Когда в дверь стучат в следующий раз, я даже не отвечаю. В ушах у меня казенные наушники, я слушаю радио с закрытыми глазами, воображая, что я дома.
Медсестры не стучат. А если стучат, то так, для галочки, и тут же заходят.
Приглашения дожидается только Ламарр, а ее я сейчас видеть не готова. Не готова отвечать на ее спокойные, мягкие, но на удивление упорные вопросы. Я не помню, не помню, ясно вам? Я ничего не скрываю, просто у меня в памяти на нужном вам месте слепое пятно. Гребаное. Слепое. Пятно.
Я слушаю радио и жду, когда она уйдет. Но тут дверь потихоньку отворяется, как будто кто-то решил осторожно просунуть голову.
– Ли? – слышу я шепот. – То есть прости, Нора?
Я резко сажусь на кровати. Нина!
Я сдергиваю наушники, пытаюсь вылезти из постели; то ли из-за травмы, то ли из-за низкого давления перед глазами все плывет.
– Привет! – доносится до меня сквозь шум в ушах. – Ты давай полегче! Тебе только мозги на место пришили.
– Со мной все нормально, – говорю я, успокаивая то ли ее, то ли себя. – Все хорошо.
А потом и правда все становится хорошо. Головокружение отпускает, я обнимаю Нину, чувствую ее знакомый запах – табачный дым и туалетная вода «Жан-Поль Готье».
– Господи, как я рада тебя видеть!
– А я-то как рада. – Она отстраняется, оглядывая меня с беспокойством. – Это, знаешь ли, чересчур. Когда мне сказали, что ты в аварию попала… За сутки мне вполне хватило одного школьного друга, истекающего кровью.
Я вздрагиваю, и она опускает глаза.
– Черт, прости… Ляпнула, не подумав.
– Я понимаю.
Нину нельзя назвать бесчувственной. Просто она справляется с жизненными проблемами иначе, нежели большинство людей. И сарказм – ее главное оружие в этом вопросе.
– Короче, я рада, что ты цела. – Она хватает меня за руку и целует тыльную сторону запястья, удивив меня неожиданно взволнованным выражением лица. – Выглядишь, правда, паршиво, скрывать не стану. – Она издает нервный смешок. – Черт, сейчас бы сигаретку… Как думаешь, они заметят, если я покурю в окно?
– Нина, что случилось? – спрашиваю я, все еще держа ее руку. – Тут полиция задает всякие вопросы. Джеймс все-таки умер, ты знаешь?
– Да, – тихо говорит Нина. – Знаю. Они приехали в дом, едва рассвело. Сказали нам не сразу, но… и так все было ясно. Было бы просто огнестрельное ранение – не прислали бы целый взвод. Мы все поняли, когда они начали снимать отпечатки пальцев и делать тесты на остаточные следы пороха.
– А как ружье могло оказаться заряженным?
– Ну, тут два варианта, – мрачно произносит Нина. – Вариант первый: тетка Фло вовсе не держала в нем холостые. Впрочем, судя по вопросам, которые нам задавали, полиция такую версию не рассматривает. И вариант второй: кто-то намеренно его зарядил.
В общем-то, я думала то же самое. И все равно – шок. Мы долго сидели молча, вспоминая, как Том дурачился с этим ружьем, и размышляя обо всех «зачем» и «почему».
– Как отреагировала Джесс? – наконец спрашиваю я, скорее для того, чтобы сменить тему, чем из искреннего интереса.
Нина криво усмехается.
– Как всегда, спокойно и взвешенно. Всего сорок пять минут истерики по телефону. Сначала она разозлилась, что я тут застряла, потом собралась приехать ко мне, но я запретила.
– А почему?
– Смеешься? – Нина смотрит на меня с жалостью и удивлением. – В полиции не пойми с какого перепуга решили, что Джеймса умышленно убили. Ты бы на моем месте захотела втягивать в это самого близкого человека? Нет, конечно! Джесс не имеет к этому никакого отношения, слава тебе господи, вот и пусть держится подальше.
– Вообще, ты права.
Я подбираю ноги обратно на кровать и усаживаюсь, обхватив колени. Нина придвигает себе стул, берет мою карту и начинает беспардонно листать.
– Положи на место, – одергиваю я. – Я бы предпочла не делиться с тобой деталями своего пищеварительного процесса и прочим.
Читать бесплатно другие книги:
