Правило 69 для толстой чайки Варденбург Дарья
– Шверт поднимай! – крикнула мне Тоха. Она снова вернулась и крутилась рядом со мной.
Я в панике дернулся, поднял шверт, и веревка соскользнула. Пенопласт отстал и, словно разочарованный, вернулся на свое обычное место.
– Ура! – крикнула Тоха. – Погнали!
Правило 69
Первой до камышей добралась Тоха. Следом шли Митрофан и Репа.
– Финиш! – крикнул Репа, когда между Тохой и камышами было метра три. – Поворачивай!
Тоха повернула, и, когда она проходила мимо «семидесятки», Репа показал ей большой палец – отлично.
Все мы один за другим, не доходя до камышей, развернулись. Я был последним, но, честное слово, не особо расстроился – я был рад, что именно Тоха обошла всех.
– Беккер в заднице! – крикнул Тимур.
– Правило 69! – тут же последовал ответ Репы. Они с Митрофаном догнали Тимура.
– Чего? – скривился Тимур.
– Учи гоночные правила, чего-чего, – ответил Репа. – Неспортивное поведение.
«Семидесятка» обошла Тимура, и Репа крикнул:
– А теперь кто быстрей до клуба!
– Нечестно! – тут же взвизгнул Тимур. – Беккер первый!
Я действительно оказался первым – мы же пошли теперь в обратную сторону.
– Догоняй! – рассмеялся Репа.
Музыка вместо слов
– Ничего у вас не выйдет! – просипел Тимур.
Он все-таки сорвал себе голос на тренировке и теперь отчаянно сипел и скрипел. Он зачем-то задержался в тот день в яхт-клубе и увидел, как мы с Тохой на дальнем конце пирса дерем глотки. И догадался, что все это ради моего «лечения». Тоха пыталась добиться от меня внятных слогов и требовала, чтобы я кричал «да-да» и «на-на».
– Ба-ба, – просипел Тимур. – Жа-ба.
– Иди отсюда, – холодно сказала ему Тоха.
Тимур пожал плечами, подобрал камень и, размахнувшись, запустил его в сидящую на воде чайку. Чайка вовремя взлетела, камень плюхнулся в воду, подняв брызги. Тимур развернулся и пошел прочь по пирсу.
На тренировке первой до клуба опять добралась Тоха. Тимур был вторым, и это немного его утешило. Но, видно, только немного. Митрофан с Репой пришли третьими, ну а я снова последним. Если верить словам Репы, у меня впереди блестящее будущее, потому что сейчас я полный лузер.
– Смотри, – сказала Тоха, вытаскивая из рюкзака картонную папку.
В папке лежал рисунок – водохранилище, над ним туман, над далеким берегом розовеет небо. Рассвет.
– Решила нарисовать, иначе никто не поверит, что я это видела, – сказала Тоха. – Это в четыре утра.
Я словно ощутил холод и прозрачность воздуха. Мы когда-то рыбачили с дедом на рассвете, поэтому я помню, как это бывает. Помню эти краски, каких не увидишь в другое время суток – только перед восходом, когда солнце готовится шагнуть на небо. Я пригляделся: рисунок был карандашный. Как она сумела нарисовать такое обычными цветными карандашами?
– Если бы у меня был фотоаппарат или айфон, как у Митрофана, я бы, может, не заморачивалась с карандашами, – сказала Тоха, вынимая из рюкзака трубку и табак. – Иногда хорошо, когда у тебя чего-то нет и тебе приходится искать способы это исправить.
Я все еще смотрел на ее рисунок и думал вот о чем: раз она видела рассвет над водохранилищем, значит, ночевала в ангаре.
– Вот ты, например, – продолжала Тоха, набивая трубку. – Тебе трудно говорить, но благодаря этому ты можешь…
Она замолчала, прикурила и начала пускать носом дым.
– Можешь изобрести машину, которая будет говорить за тебя, повинуясь импульсам твоего мозга, – продолжила она. – Или придумаешь способ разговаривать музыкой, играя на гитаре или на пианино. Ноты будут заменять слоги. Что скажешь?
Я хмыкнул.
– Попробуй что-нибудь мне пропеть.
Она зажала трубку в зубах, ухватила меня за плечи и уставилась в глаза, и ее взгляд подпрыгивал от нетерпения.
– Давай! Я слушаю.
Я попытался вывернуться из ее рук, но она крепко меня держала. Ее дым шел мне прямо в нос.
– Мммм, – замычал я с закрытым ртом какую-то мелодию.
– О нет, – нахмурилась Тоха.
– Мммм, – продолжал я.
– Что ты говоришь! – воскликнула Тоха, прижав ладони к щекам. – Неужели?!
Ну вот – она меня выпустила, и я отскочил от нее на пару шагов.
– Это просто кошмар!
Но ей уже надоело разыгрывать меня, и она рассмеялась.
– Ладно, а что ты на самом деле мне пропел? – спросила она.
Я молча смотрел на нее, выпрямившись и по возможности втянув живот. Я решил во что бы то ни стало ее смутить. Буду смотреть и молчать. И ничего не напишу в своем блокноте. Никаких подсказок.
Но я недооценивал Тоху. Она вдруг шагнула вперед, поцеловала меня в щеку и тихо сказала:
– Я тебя тоже.
Я отшатнулся от нее с такой силой, что споткнулся и чуть не упал. Мне пришлось замахать руками, чтобы сохранить равновесие. Хорош я, наверное, был в тот момент – толстая чайка, пытающаяся взлететь. Тоха ринулась ко мне и удержала, схватив за футболку.
– Да я шучу! – в восторге воскликнула она.
Мои щеки огнем горели.
На самом деле я спел ей: «Бросай курить, ты похожа на старого Гэндальфа».
А правила я уже все знаю
«Раздел С Международных правил парусных гонок
СЕРЬЕЗНЫЕ ПРОСТУПКИ
Правило 69
ДЕЙСТВИЯ В СВЯЗИ С ВОЗМОЖНЫМ СЕРЬЕЗНЫМ ПРОСТУПКОМ
69.1. Обязанность не совершать серьезных проступков
(a) Спортсмен не имеет права совершать серьезные проступки, включая грубое нарушение правил, норм поведения или спортивного поведения, а также вести себя так, что вследствие этого спорт приобретает дурную славу. В контексте правила 69 «спортсмен» означает член экипажа или владелец яхты.
(b) Любая информация о возможных нарушениях правила 69.1 (а) должна быть рассмотрена в соответствии с процедурой правила 69».
Репа дал нам домашнее задание: выучить к чемпионату ППГ – Правила парусных гонок. Правила можно скачать в интернете, и я предложил Тохе – вернее, написал в своем блокноте и показал ей, – что я скачаю, распечатаю на принтере у матери в книжном магазине и принесу. Тоха поблагодарила, а потом расстегнула свой рюкзак и вытащила книжку в синей обложке – «Международные правила парусных гонок». Умеет удивлять.
Мы ехали на электричке в город. Тоха сказала, что сегодня у нее в городе дела, поэтому в клубе она не останется. Я смотрел на нее и думал, что она всерьез этим занялась – ну, парусным спортом. И написал в блокноте: «Знаешь Джессику Уотсон и Лауру Деккер?»
– Это кто, твои немецкие подружки? – равнодушно спросила она, запихивая в рот половину шоколадного батончика. Вторую половину она протянула мне.
Я умирал с голода, но помотал головой. Шоколадом я питаться не должен, это мне уже давно диетолог доказал.
«Я тебе пришлю про них письмо», – написал я в блокноте.
– Ок. А правила можешь пока себе оставить, – сказала она. – Я уже все знаю.
Кто за рулем
Как раз когда мы с Тохой выходили в тот день из ворот яхт-клуба, чтобы идти на станцию, на парковку свернул батя Митрофана. За его BMW катился странный прицеп, похожий на этажерку. На заднем сиденье мы заметили Митрофана – он, видно, успел съездить после тренировки домой и теперь вернулся с батей обратно. Как выяснилось немного позже, когда на парковку вышли Репа и Шевцов, этажерка была трейлером для перевозки наших «оптимистов». Батя Митрофана только что его купил и теперь раздувался от гордости, без умолку болтая, как заказал трейлер в Польше и долго переписывался с поляками, которые ничего не понимают, и как трудно было привезти трейлер сюда, потому что нормального водителя найти невозможно, а сам он ехать никак не мог, потому что бизнес. Митрофан, наоборот, молчал как рыба и смущенно бродил в лопухах на краю парковки. Репа и Шевцов отцепили этажерку от BMW и прицепили к стоящему рядом «фольксвагену» Шевцова.
– Так мы на машине в Питер поедем? – догадалась Тоха. – И лодки с собой повезем?
Шевцов кивнул.
– А кто за рулем, вы?
Шевцов неопределенно пожал плечами и сказал:
– Возможно, Александр Николаевич.
Мы с Тохой уставились на Репу. Тот сделал вид, что ничего не слышал.
– У вас права есть? – с сомнением спросила его Тоха.
Репа продолжал притворяться глухим, а Шевцов со смехом махнул на нас рукой:
– Идите отсюда, а то я вам сейчас живо работу найду.
Он хотел добавить что-то еще, но вдруг лицо его изменилось, и улыбка стала жесткой и холодной. На парковку свернули две серые машины. Из первой вышел Михаил Петрович, из второй – трое его помощников в серых пиджаках.
Михаил Петрович одобрительно гудел вокруг трейлера, водил ладонями по каркасу, щелкал пальцем по покрышкам и остался всем очень доволен. Вышагивая вокруг трейлера, он наткнулся на сидящего на корточках Репу. Тот курил.
– Александр Репа, мастер спорта, наш новый тренер, – представил его Шевцов. – А это Михаил Петрович, глава спортивного комитета.
Репа и несколько ошарашенный Михаил Петрович кивнули друг другу с натянутыми улыбками.
– Вы мастер спорта… – медленно произнес Михаил Петрович, обращаясь к Репе.
Репа молчал.
– Советского Союза, – вставил Шевцов.
– Это хорошо, да, – рассеянно сказал Михаил Петрович.
Он наклонился и протянул Репе руку. Тот, не вставая, пожал ее.
Падре и мафиози
В тот день с утра было жарко, а Шевцов ходил с каким-то странным темно-синим шарфом на шее. Шарф был не шерстяной, а хлопковый и смахивал на кухонное полотенце, но все равно – кто же ходит в жару с такой шалью? Тем более у нас. И тем более мужчина. Вид у Шевцова был совершенно нездешний. Я вспомнил, как Митрофан говорил, что Шевцов несколько лет работал в Италии тренером. Наверное, там так ходят. И когда мы потом ехали с Тохой в электричке, я в какой-то момент отвлекся и стал представлять себе Шевцова идущим по набережной в каком-нибудь итальянском городе. Сам я в Италии не был и видел ее только в фильмах и в рекламе. Мимо Шевцова едут девушки на таких старомодных смешных мопедах, на горе стоят маленькие домики, звонят колокола, итальянский священник пылит по набережной своей сутаной, мафиози жует зубочистку за столиком кафе на улице, а перед ним бокал с мартини и большая порция мороженого. Шевцов – загорелый, в солнечных очках и с темно-синей шалью на шее – ловко прыгает в пришвартованную у пирса яхту, отдает швартовы, а девушки останавливают свои мопеды и с восхищением глядят на него. Тогда, оставив один кормовой, Шевцов поднимает очки, подмигивает девушкам, и те, побросав мопеды, бегут к нему на яхту. Кормовой отдан, они отчаливают.
– Спорим, я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – пихнула меня ногой Тоха.
Ну уж нет, больше она меня не заставит краснеть. Я показал ей правила гонок, раскрытые на странице с правилом 69, и для верности ткнул в текст пальцем. Вот о чем я думаю. Тоха расхохоталась.
Труды доктора Кольчугина
В дверь кабинета стучала медсестра. Мы с доктором сидели на полу друг напротив друга, закрыв глаза, сложив ноги по-турецки – сесть в позу лотоса никто из нас был не способен, – и рассматривали свой ум изнутри. За время, проведенное на полу, мы так глубоко забрались в свои черепные коробки, что даже громкий стук в дверь и призывы медсестры не могли нас побеспокоить.
– Федор! – звала медсестра. – У Деревятки из восьмой… – она сделала паузу, подчеркивая важность сообщения, – понос!
Кольчугин глубоко вдохнул воздух, зашевелился и встал.
– Продолжай, – тихо сказал он мне.
Я слышал его шаги, звук открываемой двери, нетерпеливые слова медсестры, но все это было далеко от меня и никакого отношения ко мне не имело. Я был камышом, чьи корни уходят под воду, а стебли колышет ветер. Все вокруг перестало меня волновать и мучить. И все вокруг было мне радостно и дорого. Я был настоящим, и при этом меня не было. Или так – меня больше не было, и я стал настоящим.
Шаги, шелест халата – Кольчугин опустился на свое место и негромко произнес:
– А теперь скажи внутри себя: я есть.
«Я есть», – сказал я мысленно.
– А теперь, – тихо продолжил Кольчугин, – скажи вслух.
Я смогу – сейчас я это точно знал. Ничто мне не помешает – ничто внутри меня. Я буду говорить.
– Я… – глухо, не узнавая своего голоса, сказал я. – Я й…й…
– Шшш, – успокаивающе протянул Кольчугин.
Я снова оказался в дураках. Жуткое разочарование. Глаза открылись, и я увидел вытертый линолеум и кеды Кольчугина.
– Это только первый раз, – мягко сказал Кольчугин. – Надо практиковать медитацию день за днем – это на самом деле действует. Ты ведь почувствовал?
Я неуверенно кивнул. Щеки мои заливал огонь, мне отчего-то было стыдно.
– Наверное, не надо было начинать с «я» и «е», – почесал за ухом Кольчугин. – Наверное, надо было попробовать согласные.
Я оставил Кольчугину подписанный дедом отказ от медицинской помощи. Кольчугин взял с меня слово повторять медитацию каждый день и дал мне свой телефон, чтобы я ему написал завтра смс и рассказал, как идет дело. Он был уверен, что медитация победит заикание. «Медитация побеждает все», – сказал Кольчугин, пожимая мне на прощание руку. «Даже понос у Деревятки?» – хотел я спросить, но не спросил, конечно. Иногда я рад, что не могу нормально говорить, – по крайней мере, так у меня меньше шансов ляпнуть глупость и кого-нибудь обидеть.
1 ночь до чемпионата
Остановка и дохлый номер
Был час ночи. «Фольксваген» с прицепом стоял на парковке у заправочной станции. На прицепе лежали вверх дном четыре корыта – наши «оптимисты». Внутри «фольксвагена» на водительском месте спал Репа. Тоха, Тимур, Митрофан и я стояли в трех метрах от машины возле кустов. Митрофана тошнило в кусты. Тоха дымила трубкой. Тимур пил колу из банки. Я дрожал, засунув руки глубоко в карманы и ссутулившись. Наверное, было холодно. До Питера оставалось пять часов пути.
– Давайте мы его свяжем, а рот скотчем заклеим, – сказал Тимур.
Позади была долгая дорога по забитому фурами шоссе. Репа гнал по трассе и обгонял фуры как полоумный. На третий или четвертый раз мы даже закричали от ужаса – в лоб нам несся автобус. Ну, не совсем закричали – сдавленно запищали. Митрофана стошнило Тимуру на кроссовки. Потом мы стояли у обочины и ждали, пока Тимур очистит комками туалетной бумаги свои кроссовки, а Митрофан ототрет пол в «фольксвагене». Когда мы поехали дальше, Репа сунул Митрофану полиэтиленовый пакет. С тех пор на Митрофана ушло уже три пакета, а сейчас его еще и в кустах крутило.
– Это нервное, – со знанием дела сказал Тимур.
– А кто поведет? – спросила Тоха, выбивая трубку о свою пятку.
– В смысле?
– Когда мы Репу свяжем, кто за руль сядет?
– Я, – не очень уверенно сказал Тимур.
Повисло молчание. Всем было ясно, что это дохлый номер, – Тимур никак не выглядел на 18 лет. А если его остановят, пиши пропало – документов нет, в багажнике лежит связанный тренер.
– Вот что, – сказала Тоха. – Подождем час, дадим ему поспать. Потом мы с ним поговорим… я поговорю. Объясню, что нам надо попасть на чемпионат живыми. И поедем.
– Почему именно ты поговоришь? – проворчал Тимур.
– А кто еще? – спросила Тоха, обводя нас всех зажатой в руке трубкой.
Я думал, что Тимур тут же скажет «я!», но он промолчал. И был прав – когда он так злился, как сейчас, у него не получалось разговаривать с людьми убедительно.
Тимур принес из машины туристические пенки, расстелил их на асфальте, и мы сели. Скоро к нам присоединился Митрофан – его вроде бы отпустило. Тимур, не глядя на него, протянул ему свою банку колы, и Митрофан сделал несколько осторожных глотков. Тихо икнув, он сказал «спасибо» и вернул банку Тимуру.
Мы молчали, каждый думал о своем. Митрофан начал засыпать, склонившись головой на плечо Тимуру, и тот не оттолкнул его, а сидел, сонно моргая и глядя на проносящиеся по шоссе фуры. Тоха снова набила трубку и закурила. Я подпер голову руками, чтобы не падала, и стал вспоминать последние безумные дни.
Пропажа
- Он запинался, и заикался,
- И на других с кулаками кидался,
- Когда те улыбкой встречали его
- Попытки выразить неизвестно что.
В полиции я был два раза – не за решеткой, конечно, а в детской комнате. В первом классе и в пятом. Оба раза – за то, что укусил учительницу. Классную руководительницу, если быть точным. В первом классе – Аллу Вячеславовну, потому что она жутко переживала, что я заикаюсь, и временами срывалась на крик. «Беккер, четче!» – и ладонью по парте бац! Меня это приводило в ужас, и я от ужаса в конце концов укусил ее в руку, которой она лупила по моей парте. По-настоящему, до крови, два раза подряд. Завуч начальной школы решила, что я сделал это нарочно и обдуманно, и вызвала полицию. В пятом классе мы перешли из начальной школы в среднюю, у нас сменилась классная руководительница – теперь это была Елена Игоревна. Я укусил ее, когда она в тридцать пятый раз обозвала меня «кретином». Завуч средней школы тоже расценила мой поступок как нарочный и обдуманный и вызвала полицию. Оба раза я просидел в детской комнате пару часов – кормил семечками попугая, который там живет в клетке, – пока не приехала мама и не забрала меня домой. Ничего криминального. Зато я хорошо знаю, как выглядит укус человеческими зубами через пару дней, когда начнет заживать.
И точно такой укус я увидел на шее у Шевцова, когда после тренировки помогал ему в офисе прикрутить отвалившуюся дверцу шкафа. Шевцов тогда уже избавился от синего шарфа и ходил в свитере с высоким горлом, потому что погода испортилась, похолодало. Но, пока мы возились с дверцей, ему стало жарко, он снял свитер – и когда он нагнулся за винтами, я увидел на его шее отчетливый след человеческих зубов. Шевцов, конечно, заметил, на что я таращусь, но не подал вида. После того как дверца была прикручена на место, он снова надел свитер, поднял ворот повыше и пошел в кафе. Вернулся с двумя чашками чая и двумя бутербродами с сыром. Мы сели за стол, и я показал на кубки, расставленные на полке. Полка висела на той стене, которая была завешана старыми фотографиями, и начищенные до блеска кубки словно венчали эту прошедшую историю.
– Да, это Александра Николаевича награды, – кивнул Шевцов.
- Когда-то был спортсмен на свете,
- Победу одержал сто раз,
- А после сгинул в один час
- И превратился в мужика
- С опухшим глазом, вот тоска.
Так я думал, глядя на кубки, и ел бутерброд, а когда доел, встал и подошел к стене, чтобы рассмотреть кубки поближе. Поднявшись на цыпочки, я оперся одной рукой о стену с фотографиями, рука у меня соскользнула, и один из снимков сорвался со стены. На нем смеялась компания людей в ярких комбинезонах, рядом буера, а вокруг – снег.
– Ничего, давай ее сюда, – ответил на мой виноватый взгляд Шевцов.
Я подал ему фотографию, и он открыл ящик стола, чтобы убрать ее. Это был тот ящик, куда Шевцов клал деньги, полученные за свадьбы. Он выдвинул ящик и застыл, глядя в него. И я тоже поглядел, потому что стоял рядом и мне было хорошо видно. В ящике ничего не было – он был совершенно пуст. Я знал, что Шевцов сдает деньги Михаилу Петровичу, поэтому ничего удивительного, что этот ящик может быть иногда пустым. Но сейчас там должны были быть деньги, я понял это. Иначе Шевцов не замер бы над пустым ящиком на целых полминуты. Деньги пропали, и это было ненормально. Шевцов медленно положил в ящик фотографию и медленно задвинул ящик обратно в стол. А потом взял чашку и поднес ко рту – и снова застыл так.
Булавка коллекционера
В этот момент в офисе появился Михаил Петрович. В этот раз он пришел без своей обычной свиты – вместо вереницы мужчин в пиджаках его сопровождал незнакомый мне человек в черной водолазке и с глазами холодными и колючими, как кончики стальных игл. Михаил Петрович чувствовал себя неуютно, все время одергивал полы пиджака и с робостью поглядывал на своего холодноглазого спутника.
– Яша, принеси еще два чая, пожалуйста, – сказал мне Шевцов мягко, и тут же, когда он повернулся к вошедшим, его лицо приняло вежливое и отстраненное выражение.
Я обогнул Михаила Петровича и холодноглазого и мигом выскочил из офиса. Должно было произойти что-то важное, я это чувствовал, и мне было страшно любопытно. Я обернулся быстро – повариха тетя Тама как раз вскипятила чайник и сразу налила мне две чашки – и скоро уже входил к Шевцову.
Михаил Петрович занял стул Шевцова, холодноглазый – мой стул, а Шевцов стоял перед ними, облокотившись о шкаф, дверцу которого мы только что чинили. Я поставил чашки на стол и отступил в угол, надеясь, что про меня забудут и не выгонят. Михаил Петрович перебирал какие-то бумаги, лежащие у него на коленях, иногда вынимал из папки лист, мельком взглядывал и совал обратно. Холодноглазый сидел с прямой спиной, нога на ногу, руки крест-накрест на груди и, не шевелясь, смотрел на Шевцова с жестоким интересом – как коллекционер на пришпиленную булавкой бабочку.
– Вот мне тут сказали, – негромко проговорил Михаил Петрович, бросив затравленный взгляд в сторону холодноглазого, – что Репа твой лечился.
– Это давно было, – спокойно сказал Шевцов.
– Что он девушку… того…
– Укусил, – невозмутимо сказал Шевцов.
– Укусил? – переспросил Михаил Петрович.
Я был удивлен не меньше. Не я один, оказывается, в нашем городе кусаюсь.
– Она в милицию заявила, – продолжил Шевцов. – Его в дурку положили.
Холодноглазый немного наклонил голову, разглядывая Шевцова, и еле заметно усмехнулся.
– Так он… шизофреник? – Михаил Петрович с каждой минутой терялся все больше.
Шевцов ничего не ответил, словно не слышал вопроса. У меня от волнения под мышками закололо.
– Сережа, – воззвал к молчащему Шевцову несчастный Михаил Петрович. – Он ненормальный?
Шевцов отрицательно покачал головой.
– Сергей Васильевич, – вдруг заговорил холодноглазый, – а вы почему из Италии вернулись?
Шевцов на долю секунды потерял контроль, и в глубине его взгляда что-то дрогнуло.
– Меня пригласили на работу. В яхт-клуб.
– А я думал, вы к отцу вернулись, – проговорил холодноглазый. – Он у вас пожилой человек.
Шевцов ничего не сказал. В комнате воцарилось молчание. Было слышно, как сопит Михаил Петрович.
– Мне работать пора, – сказал Шевцов. – Сейчас свадьба приедет.
– Не будем задерживать, – улыбнулся, вставая, холодноглазый.
Он вышел из офиса и неторопливо направился к пирсу, сунув руки в карманы и поглядывая на кружащих над водой чаек. Михаил Петрович тяжело поднялся со стула и двинулся к двери, но задержался на пороге, обернулся к Шевцову и сказал тихо и просительно:
– Сережа, найди другого тренера.
– Кончились, – ответил Шевцов.
Пару секунд они упрямо мерились взглядами, потом Михаил Петрович отвел глаза и, посопев по-медвежьи, вышел за дверь, сжимая под мышкой свою папку.
Вампиры существуют
– Слушайте, а вдруг Репа – вампир? – проговорил Тимур, отрываясь от созерцания ночного шоссе. – Мне Митрофан говорил, он кого-то в шею укусил. Его в тюрьму за это сажали.
– Кого, Митрофана? – усмехнулась Тоха и, повернувшись в сторону Тимура, выпустила дым прямо мне в ухо. Я сидел как раз между ними.
Митрофан тем временем продолжал спать у Тимура на плече. Прошло всего минут пятнадцать с тех пор, как мы устроились на этих туристических пенках.
– Репу! – с досадой отозвался Тимур.
– За вампирство? – уточнила Тоха.
– Вампиры на самом деле существуют, – с некоторой обидой в голосе сообщил Тимур. – Я в интернете читал.
– В интернете пишут полную ерунду, – отрезала Тоха и выдохнула такое густое облако дыма, что я закашлялся.
Честь нашей области
«Больше не могу, вези жвачку».
Было шесть часов утра, когда Тоха прислала мне эту смску. Я тут же вскочил, натянул джинсы, сунул в рюкзак три пачки никотиновой жвачки и, оставив на кухне записку «Я в клубе», чтобы мать не волновалась, выскользнул из дома.
Я хотел, чтобы Тоха бросила курить. Ей это курение не подходило. И табачищем от нее несло. Я каждый день писал это в блокноте и показывал Тохе. В конце концов ей это надоело, и она согласилась попробовать. Она перестала курить в семь вечера и продержалась одиннадцать часов. План А – она бросает курить сама, без химической поддержки. План Б – я привожу ей в ангар никотиновую жвачку. Я вычитал в интернете, что никотиновая жвачка помогает справиться с зависимостью от курения.
Я добрался до вокзала бегом, сел на первую электричку и поехал к водохранилищу, а только что поднявшееся солнце катилось рядом со мной, светя в окно вагона и ослепляя меня.
Тоха встретила меня у двери ангара.
– Привез? – нетерпеливо прошептала она.
Я вынул пачку жвачки, и она тут же сунула в рот две пластинки. Потом приложила палец к губам, приоткрыла дверь ангара и махнула мне рукой, чтобы я заглянул. На полу недалеко от входа лежал старый спинакер – бесформенная груда полотна. Из груды торчали две ноги в грязных джинсах и черных кроссовках с ядовито-зелеными шнурками. По кроссовкам я узнал ноги Репы.
– Ночью пришел, – зашептала Тоха. – Храпит, уснуть невозможно. В наушниках спала. С музыкой.
Тоха осторожно прикрыла дверь и спросила:
– Чем займемся?
Я пожал плечами, оглядел берег, и мой взгляд остановился на «оптимистах».
– Давай! – тут же сорвалась с места Тоха.
И, пока Репа спал в спинакере, как птенец в гнезде, мы с Тохой катались в свое удовольствие. Вернулись, когда Тоха сжевала целую пачку никотиновой жвачки и заявила, что она нисколько не помогает и надо возвращаться на берег, чтобы набить трубку. Я надулся, но мигом забыл о своем разочаровании, когда увидел, что, собственно, происходит на берегу. А там к ангару подходила процессия: Михаил Петрович, энергично размахивающий руками и восклицающий «А тут у нас пойдут ремонтные работы!», – за ним серые пиджаки, за ними с неохотой шагающий Шевцов. Они все втянулись в ангар, секунду там было тихо, а потом дверь с лязгом открылась, из ангара на заплетающихся ногах выбрался Репа и поковылял по слипу к воде. Поскользнувшись, он шлепнулся в воду, на четвереньках выбрался и, так и не вставая с четверенек, принялся умываться, зачерпывая воду ладонью. Все это наблюдали с берега багровый от возмущения Михаил Петрович, переглядывающиеся пиджаки и непроницаемый Шевцов.
Позже, когда мы с Тохой уже вытащили свои лодки на берег, съели в кафе по тарелке каши, помогли тете Таме отмыть гигантскую кастрюлю от вчерашних пригоревших макарон и вышли отдохнуть на лужайку с флагштоками, мы увидели там Шевцова и Михаила Петровича. Они стояли вдвоем – свита Михаила Петровича переминалась в отдалении у шлагбаума и курила. На центральном флагштоке развевался российский флаг. На соседний флагшток Михаил Петрович старательно поднимал флаг нашей области. Подняв флаг до самого верха и для верности подергав с усилием фал, Михаил Петрович потер руки, изрезанные веревкой, и повернулся к Шевцову.
– Его вообще не должно тут быть! – воскликнул Михаил Петрович, рубанув воздух ладонью.
Шевцов молчал. Это, похоже, выводило Михаила Петровича из себя.
– Как это вообще! Ответственное соревнование!
Он все больше повышал голос.
– Честь, – он вытянул руку к флагу, – нашей области! И тут этот… псих.
Внезапно Михаил Петрович застыл, уставившись на шею Шевцова. Тот был без свитера, и я понял, что Михаил Петрович увидел след от укуса. Он таращился пару секунд на этот след, потом перевел взгляд на лицо Шевцова и, резко развернувшись, зашагал к своим пиджакам. Шевцов посмотрел ему в спину с явным облегчением, но тут Михаил Петрович снова развернулся и начал возвращаться.
– Деньги за свадьбу сдай, – зло сказал он Шевцову, подойдя.
Шевцов, помедлив, кивнул. Но ничего не сказал и с места не двинулся. Михаил Петрович ждал.
– Через неделю, – выговорил Шевцов. – Бате печку надо было переложить. Я взял.
Вот черт, подумал я, вспомнив пустой ящик.
Михаил Петрович взял Шевцова за ворот рубашки и с отвращением толкнул.
Нечеловеческие нагрузки
– Полвторого, – сказал Тимур, поглядев на часы. – В десять сбор участников. В двенадцать старт. Как можно гоняться, если всю ночь не спал?
Он осторожно высвободил плечо из-под похрапывающего Митрофана, опустил его, придерживая ему голову, и уложил на свои колени.
– Хоть этот выспится, – пробормотал Тимур. – А мы сдохнем прямо на дистанции.
– Человеческий организм способен выдержать нечеловеческие нагрузки, – сказала Тоха. – Даже твой.
Читать бесплатно другие книги:
