Правило 69 для толстой чайки Варденбург Дарья
Она помолчала, провожая взглядом лениво пробегающую по заправке крысу, и сказала:
– Еще полчаса, и поднимаем Репу.
Кнопка «отправить»
«Николай, добрый день!
Вам пишет Якоб, сын Евы Беккер. Я буду в эти выходные на чемпионате в Петербурге. Буду рад с вами встретиться, если вы сможете. Мой телефон …, пишите мне смс, потому что у меня трудности с устной речью.
С уважением,Якоб Беккер».
– Вполне, – одобрил дед, прочитав мое письмо.
Мать три дня не хотела давать мне адрес отца, и дед вел с ней долгие переговоры на кухне.
– Он тринадцать лет его не видел, какой смысл сейчас? – сердито говорила она.
– Не видел, потому что ты так решила, – заметил дед. – А теперь Якоб решил, что хочет с ним встретиться. Это его жизнь, его отец – так что ему и решать.
– Ты же сам терпеть его не мог!
– Я-то тут при чем! – вспылил дед. – Пусть Якоб его увидит и сам решит, что ему с ним делать.
Пауза.
– Хорошо, – сдалась мать. Голос ее немного дрожал, – но Яша должен пообещать, что не останется с ним в Петербурге.
– Ева, он ничего не должен обещать, – мягко сказал дед. – Хватит уже ставить людям условия.
Через полминуты дед вышел из кухни, неся в руке листок с адресом электронной почты моего отца.
Я написал письмо, показал деду и, когда тот его одобрил, нажал кнопку «отправить». Уф. И почти мгновенно мне пришел ответ. Ответ? Нет, я ошибся. Это было письмо от другого человека – от Шевцова. «Нужна твоя помощь».
Думай о себе
– Это вообще не мое отделение, – сказал доктор Кольчугин.
Мы стояли на задворках больницы – Кольчугин, Шевцов и я. Где-то в недрах больничного корпуса лежал отец Шевцова – он сломал шейку бедра, спускаясь с чердака своего деревенского дома. Приемные часы давно закончились, но Шевцову надо было к отцу позарез, потому что тот звонил ему каждые полчаса и плакал.
– Он совсем старый, – сказал мне Шевцов, когда мы встретились у больничной ограды. – Как ребенок. Понимаешь?
Я понимал. Мы пролезли через ограду, колючки и вышли к двери больничной кухни. Я надеялся вновь обнаружить там велосипедный замок и даже молоток с собой прихватил. Но на двери висела железная цепь с тяжеленным амбарным замком. Я хмыкнул, успокаивающе кивнул Шевцову и вытащил телефон. У меня ведь был номер Кольчугина.
– Если нужно что-то передать пациенту, так давайте я передам, – сказал Кольчугин. Похоже, нарушать правила было против его правил.
Шевцов рассказал Кольчугину о телефонных звонках своего отца и его слезах.
– И ему там сказали, что он больше не сможет ходить, – закончил Шевцов, кивая на больницу.
Кольчугин залился краской до корней своих рыжих волос, помолчал и, наконец, кивнул.
Он принес нам два белых халата и, когда мы их надели, повел в больницу.
– Только быстро, пять минут, и все, – шепнул он нам у дверей палаты, где лежал отец Шевцова.
За белый рукав Кольчугина держалась маленькая медсестра. Я подумал, что она только что школу окончила – на взрослого человека она походила не больше, чем я. Медсестра улыбалась так весело, как будто вот-вот расхохочется, а когда Кольчугин со словами «выпьем кофе» повел ее в дальний конец коридора, она чуть ли не вприпрыжку за ним побежала.
Отец Шевцова был таким худым и белым, что казалось, он утопает и растворяется в белой больничной кровати. Глаза закрыты, уголки рта опущены вниз. Когда старики спят, они похожи на мертвых – сколько раз я сам подходил к своему спящему деду и с облегчением выдыхал, когда видел, что он жив и его ребра мерно поднимаются и опускаются.
Шевцов тронул отца за птичье плечо, и тот широко распахнул глаза, как будто ждал этого прикосновения весь день. Увидев перед собой сына, он крепко сжал его предплечье и заговорил быстро:
– Уезжай обратно. В Италию.
– Пап, – еле слышно произнес Шевцов.
– Не думай обо мне. Думай о себе.
– Я думаю о себе, – сказал Шевцов.
Его отец, словно успокоившись, прикрыл глаза, повторяя «да, да», и вдруг лицо его исказилось, и он заплакал.
– Пап, все будет хорошо, – утешал его Шевцов, но старик продолжал всхлипывать и, когда Шевцов положил свою руку ему на голову, повернулся и прижался к этой руке мокрым от слез лицом.
Я попятился и тихо вышел за дверь.
Когда мы покинули больницу, были уже сумерки – Шевцов оставался с отцом, пока тот крепко не заснул. На прощание я пообещал Кольчугину, что все-таки поэкспериментирую с медитациями, – мне было совестно, что я с того раза забросил это дело и ни одного смс Кольчугину не прислал.
Мы с Шевцовым пролезли через прутья ограды и пошли по улице к его машине. Зазвонил телефон, Шевцов ответил на звонок, и я услышал громовой голос Михаила Петровича.
– Отец в больнице, – сказал в трубку Шевцов. – Я с ним остаюсь. На чемпионат едет Репа.
Михаил Петрович протестующе зарычал, а потом загремел так, что я мог слышать каждое слово:
– Да боже ж ты мой, я с твоим отцом посижу! Хочешь, каждый день в больницу… Сиделку найдем! Ты, ты должен ехать! Этого урода на чемпионат…
– Все решено, – прервал его Шевцов. – Я уже отдал машину, они выезжают завтра. Рано утром.
Это он виноват
Но выехали мы вовсе не рано утром и не завтра. А послезавтра в пять вечера. С чудовищным опозданием. Чуть не умерли по дороге от страха, чуть не разбились в лепешку и теперь куковали на заправке.
– Это он виноват, – Тимур мотнул головой в сторону «фольксвагена», подразумевая Репу. – Ему протрезветь надо было, вот и ждали.
– Чушь, – презрительно отозвалась Тоха.
– Выехали бы заранее как люди, – продолжал бурчать Тимур. – Питер бы посмотрели. Поспали.
Он поболтал зажатой в руке банкой – там еще плескались остатки колы.
– Просыпайся, – Тимур легонько толкнул лежащего на его коленях Митрофана и, когда тот со стоном выпрямился и стал сонно озираться, вскочил и пошел к «фольксвагену». Его вид ничего хорошего не сулил.
Распахнув водительскую дверь, Тимур набрал в рот колы из банки – и я, мгновенно и сам не помня как, оказался рядом с ним, потому что понял, что сейчас будет. Тимур собирался окатить Репу брызгами, прыснуть липкой колой ему в спящие глаза – а такого никто не заслуживает. Я оттолкнул Тимура, тот возмущенно замычал, и в этот момент проснулся Репа – заворочался за рулем и настороженно уставился на нас, словно не узнавая.
– Что? Что происходит? – просипел он.
Тимур поперхнулся колой и сквозь кашель выговорил:
– Ехать надо, Алексан Николаич.
Деньги в грязи
Последняя тренировка перед чемпионатом. Я вооружал своего «оптимиста». Подошел Тимур, протянул мне толстую пачку денег и вырезанное из газеты объявление.
– На. Лечат от заикания. Если этого не хватит, скажешь.
Я не пошевелился, и он сунул мне деньги в руку. И объявление тоже. Я отбросил все это, как ядовитую змею, и со злости топнул ногой по рассыпавшимся по траве тысячам. Прежде чем я опомнился, Тимур меня оттолкнул, упал на четвереньки и кинулся собирать деньги. Прижимая к себе купюры, он поднял голову, хотел что-то мне сказать, но не нашел слов и только помотал головой, словно не понимая чего-то. Да я и сам ничего не понимал. В голове у меня вертелось только «украл, украл».
Когда тренировка кончилась, мы вытащили лодки и погрузили их на трейлер, чтобы все было готово к поездке. Освободившись, я зашел к Шевцову в офис – он еще утром попросил помочь ему собрать для нас инструменты и запасные карабины, блоки и веревки. Когда я вошел, Шевцов в глубокой задумчивости стоял над отодвинутым ящиком стола. Протянув руку, он достал из ящика пачку денег и удивленно осмотрел ее со всех сторон. На той тысячной купюре, что была с краю пачки, я увидел землю и след от своей собственной подошвы.
Чемпионат. День 1-й
Автомат с газировкой
Земной шар развернулся под нашими колесами, и вместо севера мы попали на юг – в Петербурге стояла пляжная жара, смеялся солнечными бликами залив и сверкали стрелы мачт. Сколько там было мачт, в этом яхт-клубе, – нам и не снилось.
Мы сидели на большой веранде под белым тентом – да, здесь тоже было кафе с верандой, но раза в два больше нашего, раза в три дороже и с едой раза в полтора вкуснее. Мы, голодные, ели самый лучший борщ в мире и вертели головами, удивляясь происходящему. Больше полусотни человек – от восьмилетних пузырей до таких же, как мы, тринадцатилетних болванов, – вооружали лодки, сновали по берегу, входили и выходили из эллингов и раздевалок, обедали в кафе за соседними столами. Тоха куда-то ушла, а когда вернулась, в зубах у нее была электронная сигарета. Тоха подошла к автомату по продаже воды, и там какой-то высокий загорелый парень как раз опускал монеты в щель. Парень улыбнулся Тохе, нажал на кнопки, автомат зажужжал и сбросил вниз бутылку газировки. Парень сел на корточки, вынул из автомата бутылку и протянул Тохе. Тоха взяла бутылку и улыбнулась в ответ. В этот момент кто-то крикнул с берега: «Макс!» Парень встал и побежал к тем, кто его позвал, на ходу подняв руку – попрощался с Тохой. Он бежал как летел. Гермес с крыльями на сандалиях. Я не думал, что люди в 13 лет – или сколько ему было – могут выглядеть вот так неправдоподобно красиво, как актеры или модели с обложек.
Тоха смотрела ему вслед, продолжая сжимать в зубах электронную сигарету, а в руке – бутылку газировки. Мы все – я, Тимур, Митрофан и даже Репа – смотрели на нее, застыв над борщами.
– Эй, это моя сигарета! – крикнул какой-то бородач в розовых шортах, взбегая по ступенькам на веранду.
Тоха, не глядя на бородача, вынула сигарету изо рта и протянула ему, сказав «благодарю». Потом задумчиво прижала к себе бутылку газировки и сошла с веранды, глядя на стоящие у пирсов яхты.
Страшно на старте
Мы не были готовы. Послушайте, к этому невозможно подготовиться – пятьдесят, нет, шестьдесят лодок на старте, и все кричат: «Правый галс!» И мы – всего лишь четверка смертельно уставших за ночь человеческих существ, которые до этого полтора месяца тренировались в полном одиночестве среди болтающихся на воде канистр. Я не знаю, как себя чувствовали Тимур, Тоха и Митрофан, но меня мутило, поливало потом и покрывало мурашками. Вдобавок у меня заболел живот и жутко захотелось в туалет, но поздно – вот уже старт, на судейском судне дудят в дудку, флаг вниз, и поток «оптимистов» хлынул через стартовую линию на дистанцию. Я глазам своим не поверил – Тоха смогла стартовать среди первых и не отстать после старта. Она привела до левентика ближайшую к ней соперницу – рыжую девчонку в синей кепке – и обошла ее. Вместе с другими Тоха уходила все дальше от нас. Я видел, как Тимур, еле добравшийся до середины флота, смотрит ей вслед с отчаянием и щерится как зверь.
– Давай в разгон, курятина дохлая! – услышал я сзади крик Митрофана.
Я обернулся. Он кричал сам себе. Мы с Митрофаном были последними из шестидесяти «оптимистов».
Бурые валуны
Репа быстро шагал к раздевалкам, мы бежали за ним – Митрофан, я и позади мрачный Тимур. Тоху я не видел с тех пор, как гонки закончились и мы вытащили лодки на берег. Может, в сауну пошла? В этом яхт-клубе даже сауна была.
– Она третья по очкам! – кричал Митрофан Репе. – Третья! Значит, можно все-таки выиграть.
Он говорил о Тохе. Репа ничего не ответил, он уже сворачивал в раздевалку, но оттуда ему навстречу вышла женщина – одна из тренеров, я видел ее в рибе на дистанции. Это была женская раздевалка, Репа ошибся. Женщина вежливо и приветливо улыбнулась Репе, тот отвел глаза и зашагал дальше к мужской раздевалке. Мы за ним.
– Я все посчитал! – продолжал тараторить Митрофан, размахивая айфоном. – Если завтра Тоха придет минимум третьей, а эта Шаповалова четвертой, а эта, как ее, не помню, снова второй, Тоха выйдет на первое…
Репа дошел до двери раздевалки, остановился и повернулся к нам лицом.
– Вы меня оставите в покое?
Митрофан замолк.
– Сникерс есть? – спросил Репа у меня.
Я помотал головой.
– У меня есть, – сказал Митрофан.
Репа протянул руку, и Митрофан положил в его ладонь растаявший расплющенный батончик. И Репа ушел со сникерсом в раздевалку.
– Что это он? – растерянно пробормотал Митрофан.
– Выпьет и сникерсом закусит, – процедил сквозь зубы Тимур.
Мы разбрелись по берегу, и я увидел Тоху. Она сидела на одном из пирсов, свесив ноги вниз. Рядом сидел Макс. Он что-то рассказывал, Тоха слушала, качала ногами и счастливо смеялась. Мне стало стыдно, как будто я подглядывал, и я ушел подальше, туда, где у воды лежали бурые валуны, и прыгал по ним, пока не поскользнулся и не упал, больно ударившись коленкой.
Добро пожаловать в Санкт-Петербург
Тоха пропала, и ее исчезновение обнаружилось только тогда, когда мы уже собрались ехать в гостиницу. Мы искали ее по всему клубу. Было пусто, все команды разъехались. Остались только мы. Мы звонили Тохе – она не брала трубку. Репа бегал по берегу и кричал: «Антонина!» Я написал в блокноте, что последний раз видел ее с Максом, и показал блокнот Репе, но я даже не знал, из какой Макс команды.
– Делаем так, – сказал Репа, в волнении растирая себе подбородок, – я вас отвожу в гостиницу, сам звоню главному судье и выясняю, кто там в списках с именем Макс…
– А если их там двадцать, этих Максов? – прервал его Тимур.
– Значит, проверю все двадцать! – рявкнул Репа. – В машину живо!
Он высадил нас возле гостиницы – она выглядела как дважды горевший детский сад – и, назвав номер комнаты, уехал.
Как только «фольксваген» скрылся за поворотом, Тимур двинулся по улице прочь от гостиницы, и мы с Митрофаном, переглянувшись, двинулись за ним.
Друг за дружкой мы подошли к киоску у автобусной остановки. У киоска курил Петр Первый. Длинный, как каланча, с кошачьими усиками, в темно-зеленом мундире, панталонах, чулках и башмаках с пряжками. Петр Первый взял у нас деньги, купил шесть бутылок пива и, забрав себе сдачу, отдал пиво нам.
– Добро пожаловать в Санкт-Петербург.
Братья и сестры
Мы открыли пиво в гостинице в комнате номер 12, сидя на кроватях. Кровати были покрыты колючими бордовыми одеялами. От тяжелых штор на окнах исходил душный, застарелый запах, словно здесь сто лет назад коты нагадили. Хотя могут ли коты гадить, вися на шторах?
В кармане моих шорт лежала фотография отца. Он прислал ее по электронной почте в ответ на мое письмо, чтобы я мог его узнать, когда мы встретимся на Дворцовой площади под Александровской колонной. Я распечатал эту фотографию на принтере у матери в книжном магазине. Встреча должна была состояться сегодня в 8 вечера. Через полчаса.
Митрофан посмотрел в своем айфоне, где мы находимся и как добраться до Дворцовой площади, и объяснил мне.
– Репе не говорить? – улыбнулся он.
– Покажи фотку, – сказал Тимур.
Я показал. Отец стоял в каких-то бесформенных штанах и полосатой рубашке на фоне качелей и песочницы. Рубашка была широкая, но все равно было заметно, что у него толстый живот. Значит, я в него пошел.
– Ты на него похож, – безжалостно заметил Тимур.
– Да нет, – возразил Митрофан.
– А это кто? – спросил Тимур, тыча пальцем в песочницу, где виднелись две головы в панамках. – Его дети?
Я пожал плечами. Честно говоря, я на эти панамки только сейчас внимание обратил. Мне почему-то в голову не пришло, что у отца может быть своя семья и другие дети, кроме меня. Ладно, что это меняет, в конце концов. Если у меня окажутся братья и сестры, это даже хорошо. Это интересно.
– Везет тебе, – глухо сказал Тимур, откидываясь назад и поднося к губам бутылку. – А у меня не папаша, а кретин.
Мы с Митрофаном уставились на Тимура в замешательстве.
– Пьет, – сказал Тимур. – Мать его выгнала к черту.
– А ты вон тоже пьешь, – ляпнул Митрофан.
Тимур поднял ногу и пихнул Митрофана в бедро.
– Ну я же не такой кретин, – фыркнул он. И, посмотрев на меня, сказал: – Давай вали, опоздаешь!
Где найти Васильевский остров
Я дошел до метро, купил жетон с отчеканенной на нем буквой «М» и уже собрался опустить его в щель турникета, как у меня просигналил телефон – пришло смс.
«Яша, забери меня». Дальше шел адрес с кучей цифр – 13-я линия Васильевского острова, номер дома, парадного, этажа, квартиры. Это была Тоха.
Васильевский остров? Я покрутился вокруг своей оси, надеясь обнаружить где-нибудь висящую карту города, но увидел только рекламу зубных кабинетов и шоколадных конфет. Телефон просигналил еще раз.
«Срочно».
Ясно было одно. Нет, два. Во-первых, я не успею добежать до гостиницы, попросить Митрофана снова залезть в интернет и получить новые инструкции, как доехать до Васильевского острова. На это уйдет слишком много времени. Во-вторых, я не успею на Дворцовую площадь к отцу.
Телефон просигналил в третий раз.
Там был пустой экран. Смс без ничего. И вот это меня действительно напугало. Я сунул жетон в щель, прошел через турникет и, ступив на эскалатор и чуть не потеряв равновесие, поехал вниз. Эскалатор был бесконечно долог и полз как сонная гусеница – я не выдержал и побежал вниз по ступенькам.
Глубоко под землей
«Николай, это Якоб. Не смогу прийти. Проблема».
«Якоб, какая проблема? Помощь нужна?»
Я еще раз посмотрел на схему метро, висящую в вагоне. Мне нужна станция «Василеостровская». Хорошо, когда станции носят понятные названия.
«Спасибо, все ок. Приезжайте завтра в яхт-клуб, если сможете».
«Якоб, извини, завтра не могу. Везу детей на дачу».
Значит, это все-таки его дети.
«Ок».
«Очень жаль, я хотел с тобой встретиться».
«Я тоже».
«Еще приедешь в Питер?»
«Не знаю».
«Удачи на соревнованиях!»
На этом у меня сел телефон.
Синий охраняет вход
Прошла вечность, и я десять раз представил себе самые дикие бедствия, которые могли за это время приключиться с Тохой, прежде чем вышел наконец на 13-ю линию проклятого острова и нашел нужный дом, парадное и этаж. Квартиру не надо было искать – я сразу понял, какая дверь мне нужна. Та, за которой ухает и бухает хип-хоп и кто-то визгливо хохочет на разные голоса. Я позвонил в звонок и тут же забарабанил кулаком по двери. Мне открыл парень, похожий на Макса как близнец, если бы не проколотый нос и синие волосы. Вместе с ним из квартиры хлынул прокуренный душный воздух. Музыка, крики и шум ударили мне в уши. Синий вопросительно поглядел на меня сверху вниз, и я, тяжело дыша после бега по лестнице, показал рукой, что мне нужно войти. Я сделал шаг вперед, но он преградил мне дорогу.
– М-ма… ма… – замычал я.
Парень ухмыльнулся. Я шагнул в сторону – и он шагнул в сторону, загораживая вход. Я качнулся вперед – и он качнулся вперед, чуть не коснувшись своим подбородком моего лба. Тогда я задрал голову, разинул рот и заорал ему в лицо:
– АААААА!
Синий ошарашенно отступил, я шагнул в прихожую и уже готов был ринуться вглубь квартиры, но тут мне навстречу, распахнув дверь одной из комнат, выскочила сама Тоха. Живая и здоровая. Вслед за ней из распахнутой двери хлынули звуки и лица – засверкали чьи-то потные носы, крашеные волосы, раскрасневшиеся щеки. Там было полно народу, все орали и хохотали. Тоха схватила меня за руку, и мы вместе почти бегом вылетели из этой квартиры.
– Э! – крикнул нам вслед синий.
– Тошка! – послышался другой голос.
Макс, красивый, как древний герой со старинных гравюр, вышел на площадку. Мы с Тохой были уже на лестнице. Тоха посмотрела на Макса, отвернулась и бросила через плечо «пока». И стала спускаться почти бегом. Мы так и держались за руки, и я еле за ней поспевал.
«Тошка» – надо же ее так назвать. Она ему что, собачка?
Танец в номере двенадцать
Когда мы вернулись в двенадцатый номер, там стоял Репа и смотрел на Митрофана. Митрофан танцевал в узком проходе между кроватями. На тумбочке среди пустых бутылок лежал айфон и играл музыку. Митрофан танцевал – а может быть, выполнял ката из каратэ.
– Где Тимур? – глухо спросил Репа.
– В ту-у-а-ле-е-е-те, – протянул Митрофан, приседая и вытягивая руки в стороны.
Репа повернулся, чтобы выйти из комнаты, и столкнулся с нами. Он, кажется, постарел лет на десять за этот вечер. Несколько секунд он смотрел на нас так, что мы не выдержали и отвели глаза, а потом вышел за дверь. Тоха побежала за ним. Я – за Тохой.
Мы догнали Репу у двери туалета. В туалете стоял Тимур. Он наклонился над раковиной. Из крана текла вода. Услышав наши шаги, Тимур обернулся – лицо у него было мокрое и бледное, из носа бежала кровь. Тимур закрыл нос рукой. Вся раковина была в крови. Репа подошел к нему, стянул с него футболку, скомкал, намочил под краном и положил этот большой мокрый ком на нос Тимуру. Потом взял правую руку Тимура и прижал ее к скомканной футболке, негромко сказав: «Держи». Повернулся к нам и устало проговорил:
– Сейчас не надо мне ничего рассказывать. В койки и спать. Подъем в семь утра.
Сон без снов
Хорошо быть смертельно уставшим, потому что сил страдать уже не остается.
– Девчонки дуры, – прошипел Тимур в темноте.
Тоха запустила в него подушкой из противоположного угла комнаты. Через минуту они оба крепко спали. Митрофан храпел уже давно.
Я уснул раньше, чем успел пожалеть себя и разозлиться на Тоху, что ее побег стоил мне первой и единственной встречи с отцом.
Репа, наверное, уснул последним.
Чемпионат. День 2-й
Переговоры у помойки
Молчание было таким густым, что его можно было ножом резать и по тарелкам раскладывать. Мы ехали в яхт-клуб, Репа вел машину и поминутно бросал на нас взгляды в зеркало заднего вида. Тоха сидела в середине между мной и Тимуром – прямая, как весло проглотила. Митрофан сидел на переднем сиденье рядом с Репой и водил пальцами по экрану айфона.
– По прогнозу ветер 7 узлов, – сообщил Митрофан.
Никто не ответил. Защелкал сигнал поворота – Репа скрутил руль вправо и остановился на обочине. Поставил машину на ручной тормоз и повернулся к нам.
– Так, давайте поговорим, – сказал он решительно. – В таком состоянии на гонки нельзя.
Мы молчали.
– Александр Николаевич, – подал голос Митрофан, – тут останавливаться запрещено. Тут знак висит.
Репа включил аварийку.
– Все равно я бы на вашем месте… – начал Митрофан.
Репа заскрежетал зубами, снял машину с ручника и тронулся. Проехав вперед, он свернул на узкую асфальтовую дорогу, ведущую к помойке с выстроившимися в ряд железными контейнерами, и встал.
– Так пойдет? – спросил он у Митрофана, и тот кивнул.
Снова подняв ручку тормоза, Репа повернулся к нам.
– Хорошо, я начну, – он помолчал, подбирая слова. – Вы свободные люди, у вас могут быть свои дела и свои секреты. Но в этой поездке за вас отвечаю я. Отвечаю не только своей зарплатой и местом тренера, но и своей свободой тоже. Если вы будете гулять без спроса и попадете под машину, или отравитесь паленой водкой, или на вас нападет маньяк с ножом на темной улице, меня посадят в тюрьму. Это не говоря о том, что вы своей глупой кончиной причините адскую боль своим родителям. Ну и мне немного.
Он сделал паузу, набрал воздуха и продолжил:
– Поэтому. Обсуждайте со мной все свои намерения и желания. Алкоголь запрещается.
Тимур на этих словах издал какой-то сдавленный звук. Репа остановился, вопросительно глядя на него, но Тимур больше ничего не сказал, и Репа снова продолжил:
– Исчезновения без спроса запрещаются. До окончания чемпионата и доставки вас домой вы одна команда и находитесь под моим началом. А потом можете катиться на все четыре стороны. Вопросы?
– А вам тоже алкоголь запрещается? – спросил Тимур.
– И мне тоже, – серьезно ответил Репа.
– Так чего же вы пьете?! – воскликнул Тимур, уже не сдерживая свою злость.
– Я не пью уже четыре дня, – глядя ему в глаза, сказал Репа.
– Врете! – фыркнул Тимур. – Что вы вчера сникерсом закусывали? И почему мы так долго не могли выехать?
– Куда выехать? – не понял Репа.
– Сюда! – Тимур ударил кулаком в спинку водительского сиденья, и Репа вместе с этой спинкой вздрогнул.
– А, – коротко сказал Репа. – Сникерсом я ничего не закусывал, я его просто съел. Перенервничал, пока вы гонялись, не ел ничего с утра – у меня башка не выдерживает, если я на нервах несколько часов подряд, да еще и голодный. Надо было взять себя в руки и что-то съесть. Понятно?
Тимур яростно сопел, раздувая ноздри.
– Тимур, – обратился к нему Репа, – если бы я выпил, я бы не сел за руль и не повез бы вас в гостиницу. Что я, совсем дурак – пьяным детей возить?
– Вы дурак, – негромко сказала Тоха. – А мы не дети.
Несколько секунд Репа молчал, глядя на Тоху.
– Вы нас на трассе чуть не угробили, – встрял Тимур. – Вы водить не умеете. Митрофан от страха чуть наизнанку не вывернулся.
– Я не от страха! – возмутился Митрофан. – Меня всегда в машине тошнит. Особенно при резком торможении и резком разгоне.
Репа провел рукой по лицу.
– Митрофан, – повернулся он к Митрофану, – Тимур, Тоха и Яша, – повернулся он к нам, – я прошу прощения за то, что вас напугал. Даю слово, что ни за что бы не стал рисковать вами. Я обгонял только тогда, когда был уверен. Я езжу быстро, это правда. Но аварий у меня никогда не было.
Он три раза постучал костяшками себе по голове.
– Это во-первых. Во-вторых, я действительно не пью четыре дня. Я не знаю, как вам это доказать. Могу дать честное слово. В-третьих, извините, если оскорбил вас чем-то. Я не хотел.
Тимур что-то невнятно пробурчал.
– Почему мы так поздно выехали, – продолжил Репа. – У меня есть дочь, Кира. Она учится в институте. Ей надо было готовиться к экзамену – он вчера как раз был, – и я сидел с ее сыном. Его зовут Вадим, ему год и два месяца. Это мой внук, получается.
Репа замолчал, снова открыл рот, растерянно взмахнул рукой и, не найдя что сказать еще, выговорил только:
– Ну вот.
К помойке подъехали «жигули». На крыше машины лежали, привалившись друг к дружке, черные пакеты, набитые мусором. «Жигули» остановились, вышел водитель – смуглый парень в испачканной машинным маслом рубашке и клетчатых шортах – и стал снимать пакеты с крыши и бросать их в один из контейнеров.
– Поехали в клуб, опоздаем, – устало сказал Тимур.
– Да нет, время есть, – ответил Репа, посмотрев на часы. – Спуск на воду только через полтора часа.
– На завтрак опоздаем, – пояснил Тимур. – Есть хочется.
Читать бесплатно другие книги:
