Правило 69 для толстой чайки Варденбург Дарья
– Ужасно, – подхватил Митрофан.
– А, в этом смысле, – улыбнулся Репа.
Он сел прямо, завел двигатель и опустил ручник. Когда мы уже выезжали на дорогу, Митрофан спросил:
– А что экзамен?
Репа махнул рукой.
– Завалила. Пересдавать будет.
– Митрофан подлизывается, – пробурчал Тимур.
Репа то ли не услышал, то ли пропустил мимо ушей. Митрофан услышал и показал Тимуру тощий кулак. Тоха сидела мрачная, опустив глаза.
Система координат
«Не перекладывай руль, – говорил я сам себе. – Привод, доворот, одержал, разгон». Если нет шансов на победу, можно перестать волноваться и полностью сосредоточиться на том, что делаешь. Перестать сердиться на свою лодку и сваливать на нее всю вину. Кажется, я до сих пор только мешал лодке идти, дергал руль изо всех сил, заставлял ее поворачивать, когда она не была готова. С такими манерами мне до победы как до луны. Репа прав – я проигрываю, и у меня все впереди. Я в самом начале. Даже прежде начала, прежде нуля – где-то в отрицательных значениях. Но я хочу научиться, я не собираюсь бросать, и я смогу, я в себе уверен – это главное.
Я видел Тоху, когда подходил к верхнему знаку, а она шла мне навстречу, давно обогнув его. Она кого-то искала глазами, потом нашла – это был Макс, я понял. Он шел впереди нее.
На знаке у меня было преимущество перед парнем в полосатой вязаной шапке. Парень был мельче меня раза в два, пятиклассник, наверное. Выговорить «Внутренний!», чтобы напомнить ему о правиле, я не мог, поэтому постучал ладонью по борту своего «оптимиста». Полосатый сделал вид, что не понимает, и тогда мне пришлось открыть рот.
– ААААА!
– Чего орешь-то! – возмутился полосатый, давая мне дорогу.
Мне стало неловко, и, чтобы загладить неприятное впечатление, я вежливо помахал ему рукой. Полосатый укоризненно покачал головой, я обогнул знак первым и, оставив соперника за кормой, с удивлением подумал: я обогнал! Впервые в жизни! Ого-го!
Через полминуты полосатый пятиклассник обошел меня, и я снова мог созерцать его худую спину, но все-таки.
Ура, аплодисменты
Победителей награждали на настоящем пьедестале, как положено. Сначала вызывали девчонок. Тоха оказалась на третьем месте, и мы все четверо, включая Репу, отбили себе ладони, когда ей аплодировали. Тоха была мрачнее тучи, даже ни разу не улыбнулась и не помахала нам. Рыжая в синей кепке взяла второе место. На первом была смешная пухлая девчонка, она улыбалась до ушей, споткнулась, забираясь на пьедестал, и тут же рассмеялась. У нее были кудрявые волосы – от ветра они встали надо лбом, как пружинки. Все вокруг хлопали, кричали «ура» и свистели, когда главный судья надевал девчонкам медали. Потом девчонки спустились с пьедестала, и судьи стали награждать парней. На первом месте был Макс – он улыбался как принц и махал рукой сдержанно и с достоинством. Тоха стояла в первом ряду зрителей, но Макс на нее не смотрел. Получив медали, парни спустились с пьедестала. Директор яхт-клуба в микрофон стал вызывать тренеров, судей, помощников судей, чтобы можно было их всех сфотографировать. Люди выходили, пожимали руки и вставали вместе, обнимая друг друга за плечи. Репа упирался, но мы с Тимуром и Митрофаном вытолкнули его вперед. И все тренеры и судьи ему тоже пожали руку, нашли ему место в первом ряду, и загремели овации, и засверкали вспышки фотоаппаратов.
Кисель и бублик
А потом мы с Тимуром и Митрофаном пили кисель, который разливали всем бесплатно из огромных кастрюль, и ели бублики, которые тоже раздавали всем бесплатно. И я в какой-то момент вспомнил о Тохе – я не видел ее с самого награждения. Взяв для нее бублик и стакан киселя, я пошел по берегу. Сам не знаю почему, я не сомневаясь направился к тем дальним бурым валунам. Тоха была там – стояла, глядя на воду и высотные дома вдалеке.
Я подошел и громко кашлянул. Тоха обернулась, и я испугался – у нее были слезы на глазах. Это было дико. Она всегда была как из стали сделана. Так мне казалось.
Я протянул ей бублик и кисель – наверное, это было нелепо и неуместно. У нее лицо исказилось, как будто я сделал ей больно. Она отступила на шаг, сдернула с себя медаль и с размаху бросила ее на землю. Сделала шаг в сторону, потом в другую, будто не зная, куда убежать. Пошла, спотыкаясь, к воде, зашла в нее прямо в кедах и встала там.
Три билета до Эдвенчер
Мы выехали из Питера в семь вечера. Тимур и Митрофан взяли с Репы слово, что мы остановимся на ночлег, а не будем ехать без передышки всю ночь.
– Хорошо, – согласился Репа. – Митрофан, найди подходящее место для лагеря.
Митрофан уткнулся в айфон.
Проплыла и осталась позади табличка с перечеркнутым «Санкт-Петербург».
– Даже в Эрмитаж не сходили, – проворчал Тимур с заднего сиденья.
– Тогда в следующем году снова на гонки приедем, – улыбнулся Репа.
– Чего, правда? – подался вперед Тимур, кладя руки на спинку водительского сиденья.
С боковой дороги на трассу собралась выехать «мазда» и слишком далеко высунула свой нос. Репа вильнул в сторону и возмущенно посигналил.
– Подветренный! – крикнул Митрофан в окно своим тонким голосом.
Мы с Тимуром одновременно фыркнули от смеха.
– А-а у… – открыл я рот, решившись спросить кое-что.
– А у вас салфетки еще остались? – перебил меня Тимур.
– Какие? – не понял Репа.
– Ну те. Наши, – ответил Тимур.
– Или мы уже ничего не боимся? – спросил Митрофан.
– Ну, ты-то! – протянул Тимур.
Митрофан рассмеялся, ничуть не обидевшись, но потом умолк и отвернулся к окну.
– Меня батя убьет, что я последнее место занял, – сказал он.
– Да ну, релакс, – успокаивающе проговорил Тимур.
Тоха молчала. Она сидела теперь у окна, а я посередине. В кармане у меня лежала ее медаль – Тоха тогда не стала ее подбирать на берегу и ушла. Я подобрал.
Она сидела, прижавшись щекой к стеклу, подняв глаза вверх, и глядела на что-то. Я наклонился, заглядывая в окно, и увидел в небе над полем ястреба – он парил, описывая круг, не взмахивая крыльями. Четкий силуэт, словно вырезанный из черной бумаги.
Митрофан по своей карте нашел отличное место на берегу озера, километрах в пяти от трассы. Мы разожгли костер, пожарили на огне куски хлеба и съели их с сыром и сгущенным молоком. Потом купались, прыгая с берега в воду, и грелись у огня. Доели то, что оставалось, расстелили на земле туристические пенки, натянули на себя всю теплую одежду, какая у нас была, и легли. Митрофан читал нам «Три билета до Эдвенчер» Джеральда Даррелла – эта книга была у него в айфоне. Она, конечно, не про парусный спорт и не про мореплавание, но все равно хорошая. Мы пару раз хохотали так, что лягушки пугались и прерывали на время свои квакающие песни. В час ночи Репа объявил «отбой», Митрофан погасил айфон, и мы оказались в июньских сумерках под светлым небом. Шумели от легкого ветра камыши, голосили лягушки, догорал костер. Все вокруг нас и мы сами, и все, что с нами случилось недавно и что происходило сейчас, – все это было так невероятно, что я задохнулся от счастья, и глаза у меня, наверное, сияли и пламенели в сумерках, как угли. Я не мог уснуть, и лежал, вдыхая запах ночи, озера и леса, и хотел запомнить его на всю жизнь.
1 день после чемпионата
Вранье
Мы заметили неладное на подъезде к нашему яхт-клубу. Парковка была сплошь заставлена машинами, а те автомобили, которым места не хватило, притулились в лопухах. У ворот толпились люди. Подъезжая к парковке, мы обогнали двух мужчин, идущих по обочине. Один из них нес видеокамеру, другой – мохнатый микрофон, похожий на гигантского шмеля на палочке.
– Это они! – воскликнул тот, что был с видеокамерой.
– Догоним! – крикнул тот, что со «шмелем».
Они пустились трусцой за нашим «фольксвагеном». Один на бегу вскинул камеру на плечо и стал снимать, другой надел наушники и выставил вперед палку со «шмелем».
– Команда приближается к воротам родного клуба! – прокричал он. Видимо, эти слова должны были войти в репортаж.
На парковке нас встречал Шевцов. Он увернулся от видеокамеры и микрофона и забрался внутрь «фольксвагена», захлопнув за собой дверь. Поскольку забрался он на заднее сиденье, Тимуру пришлось взгромоздиться мне на колени, чтобы освободить ему место.
– Саша, – обратился Шевцов к Репе каким-то странным пересохшим голосом. – Саша, они хотят, чтобы тебя не было в газетах и в этих драных новостях.
Вместо «драных» он сказал другое слово, но я не буду его здесь повторять. Мы не успели ничего спросить – машину окружили. В окна заглядывали корреспонденты, фотографы, операторы, накрашенные женщины – ведущие местного телеканала, – а также разбухший от важности Михаил Петрович и его серые пиджаки.
Михаил Петрович открыл заднюю дверь с той стороны, где сидел Шевцов, схватил его за руку и рывком вытянул наружу.
– Это Сергей, наш замечательный тренер, чемпион Европы девяносто первого года, – объявил Михаил Петрович, и фотографы защелкали затворами камер, операторы навели объективы на цель. – А это, – он сделал знак одному из пиджаков открыть дверь со стороны Тохи, – Антонина, наш призер!
Пиджак распахнул вторую заднюю дверь и протянул руку, но Тоха с размаху хлопнула по этой руке и подалась назад, прижавшись к нам с Тимуром. Мы с Тимуром оба, не сговариваясь, обхватили ее руками, чтобы пиджак не смог вытащить ее силой. При этом Тимур продолжал сидеть у меня на коленях, и я коленей своих уже не чувствовал, но в тот момент это было совершенно не важно.
– Он же врет, – растерянно сказала Тоха. Она протянула руку и потрясла Репу за плечо. – Вы же наш тренер, а не Шевцов.
Репа молча мотнул головой.
– Смущается! – громко объявил Михаил Петрович корреспондентам. – Хорошая девочка!
Он стоял возле машины, продолжая крепко держать Шевцова за плечо, – это выглядело так, как будто он держит его в заложниках.
– Так надо, – сказал Репа, оборачиваясь к нам. – Иначе они его уволят. – Мы поняли, что он говорит про Шевцова. – И меня уволят, ну это ладно. Меня все равно рано или поздно. Я неподходящий человек для… всяких официальных заявлений, статей, отчетов и прочего. Пьяница и псих, сами знаете.
– Вы же не пьете уже четыре дня, – прошептал Митрофан.
– Пять дней, – поправил его Тимур.
– Но это же… – проговорила Тоха и запнулась. – Это же будет неправда.
Репа беспомощно посмотрел на нее и сказал:
– Но ты же знаешь правду. Вы все знаете. И я. И Серега знает. А на остальных плевать.
Звучало это не очень убедительно. Но мы не знали, что возразить.
– Выходите! – позвал нас с улыбкой Михаил Петрович, прижимая к себе угрюмого Шевцова.
– Выходите, выходите! – наперебой закричали люди. К их хору присоединялись все новые голоса, и скоро вся эта толпа скандировала и хлопала в ладоши: – Вы-хо-ди-те!
Репа кивнул нам, и мы стали выползать из машины. А он остался внутри. Толпа окружила нас и увлекла за собой, погнала через ворота на лужайку и остановила под флагштоками, на которых развевались российский флаг и флаг нашей области. Мы сбились в кучу – Тоха, Тимур, Митрофан и я. Михаил Петрович толкнул к нам безмолвного Шевцова и сам встал рядом, нависая над нами своей необъятной тушей. Нас обступили и стали обстреливать вспышками. Михаил Петрович улыбался, показывая зубы.
– Антонина, где медаль? – спросил он, не переставая скалиться.
Тоха скривилась и промолчала. Мы все стояли как в воду опущенные. И тут я подумал: «Да что же это такое происходит». И вспомнил слова деда: «Я могу ради тебя сдохнуть, но унизиться я не могу». А мы тут все только и делаем, что унижаемся. Кажется, именно так это называется – то, что сейчас происходит. Честно говоря, я забыл в тот момент, что Шевцов в заложниках у Михаила Петровича, у его серых пиджаков и непонятно еще каких людей вроде того холодноглазого противного человека, который допрашивал Шевцова про Италию и отца. Я помнил только про унижение Шевцова. И наше унижение. И несправедливость. И я сказал:
– Нет!
Ну, хорошо, не совсем так. Я сказал:
– Н-нет!
И все же это было настоящее «нет» всего лишь с одной остановкой на «н». Тоха в изумлении уставилась на меня.
– Н-нет! – повторил я громче.
– Чтоб тебя! – восхищенно воскликнул Тимур.
– Яша! – хлопнул меня по спине Митрофан.
Шевцов, давно окаменевший и онемевший в объятиях Михаила Петровича, очнулся и ожил – он повернулся ко мне и впился в меня глазами, словно ожидая чуда – словно я сейчас полечу по воздуху как облако.
– Нет! – крикнул я уже изо всех сил. – Неправда!
– Да! – крикнул Тимур. – Вранье!
– Хватит! – подхватила Тоха. – Наш тренер – Репа!
– Какая репа? – спросил кто-то из корреспондентов, и в лицо Тохи ткнулись сразу несколько микрофонов.
– Александр Николаевич Репа! – воскликнула Тоха. – Он там, в машине! А этот, – она показала на тяжело побагровевшего Михаила Петровича, – все наврал!
Но когда первые корреспонденты добежали до «фольксвагена», там никого не оказалось – Репа ушел.
Когда толпа вокруг нас поредела, к нам приблизился батя Митрофана. В книгах иногда пишут про кого-нибудь, что он стоял «с опрокинутым лицом». У бати Митрофана за последние полчаса лицо опрокинулось раз пять, не меньше. Митрофан, когда его увидел, виновато съежился, но отец ничего не стал у него спрашивать или говорить, а просто обхватил Митрофана руками и прижал к себе. Потом выпустил, обвел нас – Тоху, Тимура и меня – взглядом и, шагнув вперед, тоже молча всех нас обнял.
Курение и речь
– Т-ты обещала б-бросить курить.
Мы с Тохой стояли на нашем дальнем конце пирса среди битых плит, заляпанных чайками. Я хотел напомнить ей о нашем договоре – если я начинаю говорить, она бросает курить. Навсегда бросает. Ведь говорить я научусь тоже навсегда. Мы договорились об этом после той неудачной попытки с никотиновой жвачкой. Тоха сказала: «Начнешь говорить – я брошу дымить, идет?» Я написал в блокноте, процитировав слова деда: «Не надо ставить людям условия». Тоха прочла и фыркнула: «Я не ставлю условия. Это будет наш с тобой договор чести».
– Если по правде, ты еще немного заикаешься, – хитро взглянула на меня Тоха.
Я демонстративно сложил руки на груди и посмотрел на нее, насупившись.
– Ну ла-адно, – протянула Тоха.
Она вытащила из рюкзака трубку и пачку табака, размахнулась и закинула все это в воду.
– Ой, – сказала она, – я думала, они утонут.
Деревянная трубка и пачка качались на воде, и к ним уже подлетала любопытная чайка.
Шевцов, который все это видел с берега, посадил нас в риб, довез до того места, где плавали трубка и пачка с табаком, и заставил их выловить. На берегу Тоха торжественно опустила трубку и размокшую пачку в мусорное ведро, а я плеснул сверху немного помоев с кухни тети Тамы. Чтобы ни у кого не возникло желания как-нибудь потом залезть в мусор и выудить оттуда трубку и табак.
Джек Воробей
Мама и дед отпустили меня спать только в двенадцать ночи, потому что им хотелось узнать подробности всех происшествий и, разумеется, снова и снова слушать, как я говорю. Правда, чем больше я уставал, тем больше заикался, и под конец это уже не речь была, а тарахтение неисправного мотора. Но я никогда не видел их такими счастливыми. Так что помучиться стоило.
Когда я уже лежал под одеялом и слушал в наушниках музыку, мать зашла, держа в руках большую кружку, и села на край кровати. Кружку она поставила на тумбочку и жестом показала мне, чтобы я снял наушники.
– Ром, – улыбнулась она, показав на кружку.
Это был чай с молоком и сахаром. Когда я был маленьким, мы играли в пирата Джека Воробья, и мать готовила мне, Джеку, такой «ром».
Я рассмеялся, взял кружку и отпил чай.
Помолчав, мать спросила:
– Сильно огорчился, что с отцом не получилось встретиться?
Я помотал головой.
– Честно?
Я покивал. Она, успокоенная, пожелала мне доброй ночи и вышла. Я допил «ром», отнес кружку на кухню, вымыл ее и поставил в шкаф. Выглянул в раскрытое окно. Внизу на лавке у подъезда сидели три соседа, негромко разговаривали и пили пиво.
– Д-добрый вечер! – сказал я им сверху.
Они замолчали, подняли головы и посмотрели на меня.
– Добрый вечер! – повторил я громче.
– Добрый, добрый, – отозвались они.
Я не знал, что еще сказать, но мне очень хотелось говорить.
– Добрый!
– Ну, добрый, да, – добродушно проворчали мужики. – Иди спать.
– Спокойной ночи!
Они засмеялись, но не зло, а просто, и я улыбнулся. И, помедлив, отошел от окна.
«Я стал говорить. Еще запинаюсь, но все говорю ясно» – я послал смс доктору Кольчугину. Кольчугин, наверное, был на дежурстве и не спал, он ответил мне сразу же. «Поздравляю, очень рад за тебя! Заходи как-нибудь в гости». Я отправил: «Спасибо, зайду на неделе». Про медитацию я не стал ничего писать. Врать, что я медитировал, я не хотел. А писать, что забыл про его советы, – только обижать его. Я пообещал сам себе, что попробую заняться медитацией завтра или послезавтра – в любом случае до того, как пойду к Кольчугину в гости в больницу. Тогда мне будет что ему сказать на этот счет, по крайней мере.
2 дня после чемпионата
А кто ее знает
– В-вы мама Антонины? – выговорил я.
Дверь мне открыла высокая женщина с опухшим бледным лицом и уныло висящими прядями волос, обесцвеченных добела.
Женщина хмуро и недоверчиво смерила меня взглядом. В кармане у меня лежала Тохина медаль – собственно, я эту медаль утром обнаружил. Я про нее забыл совсем. Решил отдать Тохе и заодно зайти к ней в гости. Она мне как-то говорила свой адрес.
Женщина пришла к выводу, что мне можно верить, и сделала шаг назад, пропуская меня в квартиру. Я зашел и увидел раскиданную по полу одежду, стоптанные тапки, пакеты с барахлом. Она пошла на кухню, я машинально пошел следом. Кухонный стол был заставлен грязными тарелками, пепельницами, кружками со скукоженными чайными пакетиками, пустыми бутылками, завален объедками, обертками, бычками. Между двух окаменевших мандариновых корок лежал вверх лапками дохлый таракан.
– Т-тоха дома? – спросил я, переступая с ноги на ногу и чувствуя, как подошвы кед прилипают к грязному полу.
– А кто ее знает, она у подружек пропадает, – проговорила мать Тохи, тяжело опускаясь на табурет.
Не глядя на меня, она принялась вытряхивать из пачки последнюю сигарету. Я обвел взглядом кухню. На пыльном буфете стояли потускневшие кубки.
– Ч-чьи? – показал я на них рукой.
– Мои, – отозвалась она. – Биатлон. Ты чего пришел?
Я стал лихорадочно придумывать ответ. Оставлять ей медаль я не собирался.
– С-сказать спасибо.
Она затянулась и подняла бровь – мол, за что спасибо? Разговор давался мне все тяжелее.
– От всей нашей секции спасибо. У вас очень… хорошая д-д-дочь. Сп-порт… тс… – какое слово жуткое, я еле с ним справился, – спортсменка.
Она ухмыльнулась и почесала голову. Говорить больше было не о чем. Я попрощался и ушел. Она продолжала курить, сидя на табурете.
Невидимый органист Вселенной
– Как думаешь, кто там по ночам воет, на том берегу? – спросила Тоха.
Мы лежали на спальном мешке. Тоха зажгла в телефоне фонарик и светила на железный свод ангара. Я пожал плечами.
– Русалка?
Я хмыкнул, выказывая сомнение.
– А откуда ты знаешь, что не русалка? – не сдавалась Тоха. – Ты думаешь, русалки – это девушки со сладкими голосами. Как в мультфильмах и сказках. Но кто их видел на самом деле? Может, они на моржей похожи. С усатыми мордами, клыками. Пузатые. И воют страшно.
Она замолчала, водя фонариком туда-сюда.
– Слушай, а почему ты в Германию не хочешь? – спросила она ни с того ни с сего. – Тебе что, не хочется посмотреть, как люди в другой стране живут? Ты же не вечно собираешься в нашем городе сидеть.
– В-вокруг света соб-бираюсь, – выговорил я. – На яхте.
– О! – Тоха направила луч фонарика мне в лицо, и я зажмурился. – Извини, – она снова пустила луч гулять по своду крыши. – Я тоже так хочу. Или даже пешком. Вокруг света.
Она замолчала, и мы какое-то время лежали в тишине. Я попытался представить себе, какая у меня будет яхта, когда я отправлюсь в кругосветное путешествие. Но воображение мое было парализовано. Потому что рядом лежала Тоха, и я мог думать только о ней. Дальше так продолжаться не могло. Я повернул голову и – сердце мое перестало биться – поцеловал ее. Под темным сводом среди разбитых буеров и катамаранов зазвучали трубы органа, и наш ангар превратился в космический корабль, несущийся сквозь великий космос к черной дыре.
Когда мы вышли из ангара, снаружи был белый день. У двери стоял Шевцов.
– Вы нас напугали, – сказала Тоха.
– Вы меня тоже, – сказал Шевцов.
Он помолчал, глядя на медаль, висящую у Тохи на шее, потом сказал:
– Надо поговорить. Поехали на обед.
И зашагал к воротам клуба.
– Куда? – спросила Тоха, когда мы его догнали.
– В кафе сегодня выходной, – сказал Шевцов, – так что поедем ко мне.
Ты для чего говорить научился?
Мы сидели в деревенском доме Шевцова за большим столом. Вместе с отцом Шевцова – он был в инвалидной коляске – и вместе с Репой, который, как выяснилось, жил у Шевцова, с тех пор как начал работать нашим тренером. На столе перед нами стояла сковородка с жареной картошкой, и мы ели картошку прямо со сковородки, подцепляя вилками. Отец Шевцова откинулся на спинку коляски и то засыпал, то просыпался и оглядывал нас сочувственным взглядом, а потом засыпал снова.
– Ну вот что, – сказал Шевцов, когда с картошкой было покончено, – в ангаре ночевать больше не стоит. Его все равно будут ломать.
Он выразительно посмотрел на Тоху. Та ответила упрямым взглядом.
– Если есть проблемы, – сказал Шевцов, – надо с ними разбираться. Я помогу. А пока можешь остаться тут.
Тоха опустила глаза, ее взгляд остановился на медали, которая так и висела у нее шее. Она сняла медаль и сунула в карман.
– А вас… – она запнулась и посмотрела на Шевцова, – вас не уволят?
– Из-за чего, из-за тебя? – удивился тот.
– Нет, из-за того что мы не сделали, как хотел этот, – Тоха мотнула головой куда-то в сторону окна, – Михаил Петрович.
– Пока нет, – сказал Шевцов и улыбнулся. – Еще есть вопросы?
– За-зачем вас Александр Николаевич укусил?
З-з-з. Повисла такая тишина, что жужжание одинокой мухи на окне стало оглушительным. Отец Шевцова проснулся и заморгал, с удивлением оглядывая нас, застывших за столом.
– Потому что я вампир, – ответил мне Репа.
Мы с Тохой в недоумении переглянулись, а Шевцов с Репой фыркнули от смеха. Отец Шевцова, глядя на них, покачал головой и пробормотал: «Балбесы». Отсмеявшись, Репа сказал:
– Ну достал он меня своими нотациями. Не вовремя прицепился. А драться с ним бесполезно, он сильнее.
– А д-девушку зачем?
Черт, кто меня за язык тянул. Репа уставился на меня, как на русалку-моржа с усатой мордой.
– Беккер, ты для чего говорить научился? – прогремел суровый голос Шевцова.
Я уже и сам пожалел, что умею говорить.
– Извинись перед… – продолжал греметь Шевцов, но Репа его остановил.
Он наставил на меня свой палец и сказал:
– Я отвечу на твой вопрос, но после этого ты ответишь на мой.
Я испуганно согласился.
– Мне было девятнадцать лет. Она мне нравилась. И я ей вроде бы тоже. А ее родителям – совершенно точно нет. Они ее заставили написать заявление в милицию, что все, что у нас с ней было, – это было не по любви, это я ее силой заставил. Понятно?
Мы с Тохой неуверенно кивнули.
– Она им подчинилась, и меня бы наверняка посадили, но в последний момент она изменила показания и заявила, что насилия не было, что я ее просто укусил, как бешеная собака. И меня положили в психушку.
Под конец голос у Репы охрип, а руки еле заметно задрожали, и он их спрятал под стол. Мы с Тохой замерли, потрясенные, и Тоха тихо проговорила, обратившись к Шевцову:
– Это что, правда?
Шевцов, который сидел с помрачневшим лицом, кивнул. Репа поерзал на стуле, выдохнул, облокотился о стол и сказал:
– Яша, теперь твоя очередь отвечать на вопрос. Почему. Ты. Всегда. Стартуешь. Левым. Галсом?
Все, что есть в этом мире
Когда я вечером вернулся домой, дед сидел на кухне над исписанными шариковой ручкой листами. Рядом лежала старая черно-белая фотография. На ней девчонка в светлом платье и сандалиях сидела на дереве и смеялась. Девчонка была похожа на ту смешливую медсестру, которую доктор Кольчугин водил пить кофе, пока мы с Шевцовым навещали Шевцова-отца.
– Это моя мама, – сказал дед. – Фотографировал папа. За два года до того, как его арестовали.
Я застыл, глядя на фотографию. Прошлое, о котором рассказывал дед, всегда представлялось мне очень мрачным и страшным. И вдруг смеющаяся девчонка на дереве – ее невозможно было представить в том прошлом. Невозможно было связать ее со всеми теми событиями – с арестом и расстрелом мужа, с потерей дома и депортацией. Как будто если бы я допустил в своем воображении, что все это с ней случится, то тем самым позволил бы этому случиться с ней по-настоящему – в прошлом. Я совсем запутался, и тут дед протянул мне исписанные листы:
– Держи, я перевел для тебя отрывок из Лауры Деккер.
Он глядел на меня с лукавой гордостью. Сюрприз? Постепенно до меня дошло. Месяца три назад я попросил деда перевести мне отрывок из книги, которую написала Лаура Деккер о своем кругосветном путешествии. Отрывок был на немецком языке. Я нашел его в интернете. Дед сначала ворчал, что это не немецкий язык, а позор и деградация, «вот у нас был язык!», потом вообще перестал про это говорить, и я уже смирился, что он ничего не переведет. А он все-таки перевел. Я кинулся деду на шею.
«Привет, меня зовут Лаура, я родилась в Фангареи, в Новой Зеландии. Мои родители тогда совершали кругосветное путешествие на парусной яхте и после моего рождения задержались в Новой Зеландии на два года. Ну а потом я отправилась с ними на яхте в Австралию как самый юный член экипажа. Родители никуда не спешили, они хотели увидеть как можно больше всего, что есть в этом мире».
Я читал отрывок, позабыв обо всем. А когда дочитал, решил выучить немецкий, накопить денег, купить книгу и перевести ее целиком. Пусть даже мне понадобится для этого пять лет.
Ночью я не мог заснуть и заглянул к деду на балкон.
– Эй, – позвал я.
Дед приподнялся на своем матрасе.
– Заходи, я не сплю.
Я шагнул на прохладный пол балкона и забрался к деду под одеяло. Он накрыл меня, как накрывал в детстве. С неба на нас смотрела убывающая луна – одна ее щека похудела. А может, луна ее втянула, потому что у нее болел зуб.
– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – спросил дед.
Я помедлил, а потом рассказал, как мы сидели у Шевцова и он на вопрос Тохи, уволят ли его, ответил «Пока нет». Мне не давало покоя вот что: если Шевцов так сказал, значит, думает, что его могут уволить потом. И Репу тоже – я помнил слова Репы: «Меня все равно уволят рано или поздно, я неподходящий человек». Но если их больше не будет в яхт-клубе, какой же смысл тогда в нашей парусной секции? Я не желал видеть на месте Шевцова и Репы никого другого. Тем более кого-нибудь, похожего на Михаила Петровича или на того злющего тренера Антона, который был у нас в самом начале. И я был уверен, что Тоха, Митрофан и Тимур тоже не променяют Шевцова и Репу ни на кого на свете.
Читать бесплатно другие книги:
