Город лестниц Беннетт Роберт

Влад пьян, зверюга бежит быстро, так что видит он ее всего какой-то миг – ух ты, дым от нее идет, наверное, на пожаре попалило. А сквозь дым видать что-то такое толстое и пупырчатое, и когти и щупальца какие-то торчат и блестят в лунном свете.

Зверюга бабахается на лед, с грохотом проламывает его и камнем уходит в темные воды.

А потом Влад видит, как что-то такое шевелится подо льдом – опять зверюга, только теперь она длинная, струистая, как прекрасный цветок с длинными тычинками… И плывет так грациозно, причем против течения! Прям к стенам Мирграда плывет. И тут она переворачивается, и Влад видит одинокий желтый огонек – противный какой, хотя вроде горит неярко, но как-то от него не по себе…

Тварь уплывает вниз по реке. Кстати, зверюга, когда на лед бабахалась, расколотила лед, а он в два фута толщиной, не меньше. Значит, сигануло на тот лед что-то очень, очень тяжелое…

Влад поднимает кувшин, принюхивается, заглядывает внутрь – купить еще? Не купить? Влад пока не решил.

* * *

Фиврей и Соврений сидят под мостом через Солду в крохотном шалаше. Слабо горит лампа. Обычно в такую погоду рыбу не ловят, но эти двое знают один секрет: прямо под мостом, где река расширяется и глубина приличная, стоят форели, дюжинами. Фиврей считает, что они сбиваются сюда, потому как здесь корма много и тепло.

– От ветра небось прячутся, – сообщает он всякий раз, как опускает леску в крохотную лунку.

– Умные, заразы, – ворчит Соврений.

– А что ты жалуешься? Ты сколько прошлой ночью поймал?

Соврений протягивает руки в перчатках к подвешенной надо льдом жаровне.

– Шесть, – с неохотой признает он.

– А перед этим?

– Восемь. Но на кой мне та рыба, ежели я пальцы на ногах отморожу?

– Тю, – отмахивается Фиврей. – Рыбак – он должен быть как кремень! Настоящий мужик! Такая работа – она не для слабаков, вот что я скажу!

«А как насчет у бабы в постели понежиться?» – думает Соврений. Тоже ведь мужская работа, ежели подумать! А вот ему, к примеру, больше хочется к бабе, чем на лед, – это что, не по-мужски, а?

И тут они слышат тихое постукивание.

– Клюет? – вскидывается Соврений.

Фиврей осматривает жерлицу над шестидюймовой лункой во льду – белый флажок на леске лишь слегка подрагивает.

– Нет, – говорит он. – Они, похоже, просто играют с наживкой.

И тут они, вдобавок к постукиванию, слышат странное тонкое то ли попискивание, то ли поскрипывание – словно кто-то водит пальцем по стеклу. Соврений хочет что-то сказать, но тут приходит в движение флажок на его жерлице.

– И тут то же самое! – замечает он. – Не клюет, но… что-то там есть.

Фиврей дергает за леску:

– А мож, ошиб… ох ты ж.

И он снова дергает за леску.

– Зацепилась за что-то!

Соврений смотрит, как дергается флаг на жерлице Фиврея:

– Ты уверен, что это не рыба?

– Не вытягивается. Как за камень цепануло! И что это за скрип такой, аж ухо режет?!

– Может, ветер? – И Соврений из любопытства дергает за свою леску – тоже зацепилась и не вытягивается. – У меня то же самое! Это что же, у нас оба крючка за что-то зацепились? – И он недоверчиво качает головой. – Пару минут назад все чисто ж было!

– Может, мусор какой течением нанесло?

– Тогда почему леску не порвало? – И Соврений осматривает лед у них под ногами.

Может, ему и кажется, но… под наметенным на лед снегом он различает слабый желтый огонек.

– А это что еще такое? – и тычет в огонек пальцем.

Феврей подскакивает и тоже смотрит на желтый свет, пробивающийся из-подо льда:

– А это что еще такое?

– Вот и я о чем!

Оба смотрят на огонек, потом друг на друга.

Под жаровней снег немного растопился. Они вскакивают и принимаются сметать его ногами. Лед становится прозрачнее.

Фиврей охает:

– Что за?.. О, небо, да что же это?..

Что-то прижимается ко льду с обратной стороны, прямо у них под ногами. Соврению эта тварь живо напоминает морскую звезду – однажды он видел такую, с моря привезли. Но эта зверюга гораздо больше – футов тридцать в диаметре, да и конечностей у нее больше, гораздо больше, и некоторые толстые, а другие тоненькие-тоненькие. А в центре ярко горит свет, и утыканная зубищами пасть сосет лед, чмокая черными деснами.

Постукивание и потрескивание становятся громче. Соврений оглядывает лапы твари и видит, что оканчиваются они коготками, которые выпиливают лед вокруг них ровным, как циркулем очерченным кругом!

– О нет, – выдыхает Соврений.

Свет дважды смаргивает. Это глаз, понимает Соврений.

С оглушительным треском лед под ними проседает, и под ногами безмолвно раскрывается тысячезубая пасть.

* * *

Чайная Восковой в такие холодные вечера набита народом под завязку, сама же Марья Воскова полагает, что дело не в чае – ейные дуралеи чай заваривать не умеют, это ж ежу понятно. Клиентов привлекает атмосфера: тут разливают в огромных количествах кипяток, булькают котлы, в зале горят десятки газовых рожков… В теплую погоду в эдакой бане и задохнуться недолго, но, когда сгущаются холодные зимние сумерки, лучшего места для отдыха не найти.

В последние десятилетия чайные стали невероятно популярны на Континенте: что раньше считалось безвкусным сайпурским новшеством, со временем стало цениться – еще бы, ведь климат на Континенте становится холоднее с каждым годом. Плюс свою роль сыграло то, что Марья прибегла к старинному рецепту народных травников: если чай заваривать с пригоршней маковых зерен, он так хорошо расслабляет… даже не сравнить с обычным чаем. Благодаря секретному рецепту Марья впятеро увеличила объем продаж.

Она оглядывает толпу клиентов, стоя на пороге кухни. Люди сгрудились у столиков, как беженцы в поисках крыши над головой. Волосы их вьются и поблескивают в жарком воздухе. Латунные лампы отбрасывают на влажные деревянные стены призмы охряного света. Западные окна выходят на весьма живописный берег реки, но сейчас они настолько запотели, что походят на залитую сливками гренку.

Один мужчина у барной стойки пытается ухватить свою чашку. Руки его не слушаются, глаза медленно смигивают, как у совы. Марья подзывает официанта, кивает на мужчину и говорит: «Ему уже хватит». И отсылает мальчишку.

– Хорошая выручка для этого часа, – говорит один из подавальщиков, вытирая покрытый испариной лоб.

– Я бы сказала – слишком хорошая, – отвечает Марья. – Все забито, остались места только на галерее второго этажа.

– В смысле – слишком хорошая?

– Мы не позволим алчности возобладать над мудростью, дружок. – И Марья задумчиво постукивает по подбородку. – Завтра – никакой фирменной заварки.

Подавальщик ошеломлен, но пытается не подать виду:

– Как, вообще никакой?

– Никакой. Не хочу привлекать излишнее внимание.

– А что делать, если люди начнут жаловаться на… качество чая?

– Мы скажем, – отвечает Марья, – что нас заставили использовать новые бочки, и от этого изменился вкус чая. Не знаю, скажем что-нибудь насчет новых сайпурских правил. Они поверят. А мы им скажем, что вскоре все исправим.

Официанта грубо окликает парочка у барной стойки – мужчина средних лет, вальяжно приобнимающий молодку с округлыми формами, по виду – сущую ветреницу. «В бабушкино время, – думает Марья, – за обнимания в общественном месте плетьми секли. Времена меняются, однако…»

– Иди же, – вздыхает она. – Дай им чем глотку залить, пусть заткнутся.

Подавальщик уходит. Марья внимательно оглядывает зал: не озорует ли кто? Все ли в порядке? Ага, вот что не в порядке: на галерее лампа мигает.

Она с ворчанием лезет вверх по лестнице и видит, что ошибалась: лампа не мигает, она прыгает на цепочке и раскачивается, как пойманная рыба на леске.

– Да что такое… – И Марья поднимает взгляд к балке, к которой крепится цепочка лампы.

И в безмолвном ужасе созерцает, как балка выгибается, словно что-то на крыше тянет ее на себя. В штукатурке на потолке даже трещины показались – вон, расходятся, как на льду, который тяжести не выдерживает!

Марья инстинктивно бросается к окну, потом вспоминает – запотели окна-то! Но нет, снова она ошиблась: выходящие на запад окна словно бы протерли снаружи…

Но кто и что мог это сделать? Чайная стоит на берегу реки, от воды футов тридцать, не меньше!

И она подходит к запотевшему изнутри окну, протирает его и всматривается в мутное стекло.

И тут же видит одинокий желтый огонек внизу, на берегу реки.

А потом она видит что-то большое, черное и блестящее, и это что-то прилипло к стене чайной – ни дать ни взять вымазанный в смоле корень дерева, и он разматывается и карабкается, карабкается по стене вверх!

А еще прямо перед ее носом возникает что-то похожее на тонкий черный палец с когтем на конце, и этот коготок осторожно стучится в оконное стекло.

– Что за?.. – успевает сказать Марья.

А потом раздается громовой грохот, сверху ливнем летят куски штукатурки и куски дерева, и столь ценимая клиентами влажность Чайного дома Восковой улетучивается, клубами пара исчезая в зимнем ночном небе – потому что с дома срывают крышу и верхнюю стену.

В лицо бьет ледяной ветер, и Марья смигивает. Ужас парализовал и клиентов, большинство потрясенно молчат, слышится лишь несколько вскриков. И тут обрушивается другая стена, прямо в замерзшую реку, увлекая за собой галерею – и стоящую там Марью Воскову.

Она падает и видит, что та же судьба постигла многих клиентов. В голове мелькает безумная мысль: «Нас размажет по льду, как дюжину яиц…» И в эти нескончаемые секунды длящегося падения она вдруг видит, что под ней не лед – внизу лишь желтый свет, свивающиеся щупальца и жадно разинутая, подрагивающая от предвкушения зубастая пасть.

* * *

– Я что сказала, а?! Я сказала направить на помощь пяти пожарным командам каждого, каждого, мать вашу за ногу, солдата! – бушует внизу Мулагеш. – И проследите, чтобы это нашло, мать твою, отражение в телеграмме! И скажите капралу, чтоб исполнял приказ немедленно, и что любое промедление будет ему стоить очень дорого! Понятно – нет?!

Шара ежится в своем кабинете. Мулагеш со своими людьми расположились во всех помещениях первого этажа посольства: телеграфы отстукивают приказы, у всех дверей дежурят солдаты. В обычной обстановке она бы командовала операцией из своей штаб-квартиры, но посольство ближе к месту происшествия.

– Свяжитесь с генералом Нуром в форте Сагреша! – орет она. – Уведомите его о том, что произошло! Нам понадобится любая помощь, которую он сможет предложить! Как только он ответит, доложить мне немедленно! Даже если я приказала не беспокоить!

Шара потирает виски:

– Во имя всех морей, – бормочет она, – неужели обязательно так орать?

Шара очень довольна, что устранением последствий занялась Мулагеш, – в конце концов, это именно ее юрисдикция, и Шара может держаться в стороне на вполне законных основаниях. Но в глубине души она хотела бы, чтобы Мулагеш и ее солдаты просто покинули здание и оставили ее в покое.

Сигруд сидит в уголке и натачивает черный кинжал. Шкряб-шкряб, шкряб-шкряб… Настырный звук становится все громче, и вот он уже отдается эхом в Шариной голове.

– Это обязательно делать прямо сейчас? – спрашивает она.

Сигруд пытается скрести ножом потише.

– Че-то ты не в настроении…

– Я сегодня вечером чуть на мине не подорвалась, если ты не заметил.

Он пожимает плечами и сплевывает на лезвие:

– В первый раз, что ли?

– И мы спалили бесценное историческое наследие! – шипит она – не орать же про это громко.

– И что?

– А то! Я за все время службы так не лажала! А мне, знаешь ли, не нравится попадать впросак. Я к этому не привыкла. Да.

Шкрябанье замедляется – Сигруд думает.

– Это правда. Таких промашек мы еще не допускали.

– Это не одна промашка! Мы с самого приезда в Мирград промахиваемся! – И она залпом осушает чашку чая с видом моряка, опрокидывающего стакан виски.

– Зато опыт какой. Налажали, зато во время одной операции. Будем учиться на ошибках.

– Мне бы твой оптимизм, – мрачно отвечает Шара. – Я уже почти жалею, что сюда приехала.

– Почти?

– Да, почти. Потому что… хоть мы и по уши в дерьме, я бы все равно не доверила операцию другому агенту. Ты только подумай, что бы тут творилось, если бы приехала Комальта! Или Юсуф!

– А что, эти двое еще живы? Надо же, я думал, они уже давно на болт нарвались…

– Вот именно!

Она встает, подходит к окну и распахивает его:

– Мне нужен свежий воздух! Голова раскалывается от этого ора… – Она делает глубокий вдох, прислушивается и мрачно потирает глаза. – Даже на улицах орут! Нет мне покоя в этом проклятом го… – И тут она осекается. – Постой. Который час?

Сигруд тоже подходит к окну:

– Поздний. Слишком поздний для такого шума. – Он склоняет голову к плечу, прислушиваясь. – И они действительно орут. Ты не преувеличиваешь.

Шара оглядывает темные улицы Мирграда:

– Что происходит?

В ночи звенит еще один дикий вопль. Кто-то бежит по улице с бессвязными криками.

– Понятия не имею… – отвечает Сигруд.

Внизу Мулагеш свирепо диктует ответную телеграмму генералу Нуру: мол, нет, мы не были атакованы, потому что в таком случае надо было бы безопасников под суд отдать, но Нур должен действовать так, словно бы мы были именно что атакованы! И немедленно оказать помощь!

Шара открывает окно настежь. Со стороны реки доносится грохот. Над крышами взмывает облако белой пыли.

– Это что, здание сейчас обрушилось? – спрашивает она.

По улице снова бегут и вопят. В окнах зажигаются свечи, открываются двери. Человек высовывается и громко кричит: что случилось, что случилось? Наконец ему отвечают: «В реке! Чудище в реке!»

Шара смотрит на Сигруда. И с трудом выдавливает:

– Ч-что?..

И тут снизу раздается знакомый голос:

– Шара! – орет Мулагеш. – Тут какой-то дебил пришел! Тебя спрашивает, не уходит!

Шара и Сигруд ссыпаются вниз по лестнице. В коридоре стоят и жмутся Питри и офицер мирградской полиции. Полицейский очень нервничает.

– Посол Тивани, тут капитан Незрев из управления полиции Мирграда прислал человека, – говорит Питри.

– Гоните его в шею! – рявкает Мулагеш. – Мы и так по маковку в дерьме, еще с ними тут разбираться!

Шара безуспешно пытается успокоиться и не нервничать.

– Что у вас за дело?

Офицер сглатывает, по лицу его обильно катится пот.

– М-мы… эв-вакуируем все дома и здания на берегу реки. А поскольку посольство – приоритетный объект… – а мне, говорит весь его вид, не повезло с поручением, направили именно к вам, – нам нужно, чтобы вы немедленно покинули здание.

Мулагеш заканчивает с очередной телеграммой и оборачивается к ним:

– Одну секундочку, какого хрена? Никуда мы не пойдем!

– Ну… Капитан Незрев, он…

– Он хороший и добросовестный офицер, но не ему указывать, что нам делать, разрази его гром. Это территория Сайпура.

– Мы… губернатор, поверьте, мы в курсе, но… в общем, он настаивает, чтобы вы и посол немедленно эвакуировались.

– Почему? – спрашивает Шара.

Офицер начинает потеть с утроенной силой:

– Мы… мы… в общем, мы пока точно не можем сказать.

– Но это как-то связано с тем, что происходит снаружи?

Офицер неохотно кивает.

– Так что же происходит снаружи, не изволите ли сказать?

Полицейский явно колеблется: говорить не говорить? А потом плечи его поникают, как у человека, который готовится сообщить что-то крайне его смущающее:

– Там… в Солде… что-то есть. Что-то большое.

– И?

– И оно… убивает людей. Хватает с берега и утаскивает в воду.

Мулагеш массирует центр лба:

– Во имя всех морей, а…

– Даже на берег выползало и в дома лезло, – говорит полицейский. – И оно… здоровенное. Мы не знаем, что это, но эвакуируем все прибрежные кварталы. И посольство тоже.

– И это началось буквально недавно? – спрашивает Шара. – В течение нескольких последних часов?

Офицер кивает.

Шара и Сигруд молча переглядываются. Шара выразительно смотрит: «Со Склада вылезло?» Сигруд мрачно кивает: «Откуда ж еще?»

– Благодарю за то, что поставили нас в известность, офицер, – говорит Шара. Она протягивает руку, Сигруд бросает ей пальто. – Мы в кратчайшие сроки покинем здание. Где сейчас Незрев?

– Он на мосту через Солду, – отвечает полицейский. – Тварь выслеживает. Но почему вы…

– Отлично, – говорит Шара, вдеваясь в рукава пальто. – Мы будем счастливы составить ему компанию.

* * *

Перила моста через Солду невысоки и защитить от ветра не могут, поэтому все сгибаются в три погибели, прячась от ледяных порывов. Шара очень жалеет, что не замоталась в меха и не обулась в боты на толстой резиновой подошве. Мулагеш, как начала браниться, выходя из посольства, так и продолжает сыпать ругательствами, правда, теперь ее голос немного дрожит от холода. Капитан Незрев сидит, прислонившись спиной к перилам, и выслушивает доклады своих офицеров и их посыльных – те сидят в засаде среди домов и улиц на берегу реки. Только Сигруд не прячет лицо от ветра. Он стоит на коленях и внимательно смотрит на широкую ледяную ленту реки под мостом.

Шара осторожно высовывается из-за каменных перил. Солда с высоты моста напоминает гигантский пазл, который не успели сложить: во льду зияют огромные дыры – либо идеально круглые, либо в форме полумесяца. На западном берегу белеют два развороченных дома: фасады и стены обрушены, обломки известняка валяются в грязи, как куски творога.

– А это места… – показывает Шара, – где он напал?

– Да, – кивает Незрев. – Мы не видели, как это произошло. Сигнал тревоги поступил слишком поздно. И это просто чудо… – тут он осекается, понимая, что сказал лишнее, но Шара нетерпеливо взмахивает рукой: мол, не чинитесь, что уж там, – …это, мгм, очень и очень хорошо, что оно не бросилось на мост. Надеюсь, что, если тварь – что бы это ни было – полезет, мост выдержит. Это единственная переправа через Солду в радиусе четырех миль.

– Сколько людей погибло? – спрашивает Мулагеш.

– Пропали без вести и убиты в общей сложности двадцать семь человек, – сообщает Незрев. – Их сдернули с берега, утянули под лед или выдрали из собственных домов.

– Батюшки… – бормочет Шара. – Что же это… что же это может быть?..

Незрев колеблется некоторое время, потом говорит:

– Нам сказали, – медленно выговаривает он, – что это морское чудище, многолапое.

Шара некоторое время молча осмысляет сказанное. Незрев и его офицеры внимательно смотрят на нее, выжидая: как она воспримет известие?

– Оно похоже на дракона? – наконец спрашивает Шара.

Незрев вздыхает с облегчением: его восприняли всерьез – отлично.

– Нет. Это… ну на морское чудище, говорю, похоже. Только здоровенное.

Шара кивает и задумывается. «Морское чудище, многолапое». Что ж, к сожалению, это сильно сужает список подозреваемых.

– Ну так что, вы знаете, что это за зверюга, чтоб ей провалиться? – спрашивает Незрев.

Шара смотрит на берег: стена разрушенного дома вдруг падает и с шумом плюхается в реку.

– Есть у меня кое-какие соображения, – вздыхает она. – Ну… ну да ладно. Одним словом, я подозреваю, что это существо… в общем, здесь налицо нарушение СУ.

В первый раз она видит капитана Незрева в состоянии неиллюзорного шока.

– Вы хотите сказать, что это – божественное существо?

– Возможно. Не все божественные существа благи и праведны, – говорит Шара.

– И что же вы собираетесь делать? – интересуется один из незревских помощников. – Оштрафовать его?

Сигруд громко цокает языком.

Шара резко выпрямляется:

– Ты его видишь?

– Я вижу, – тут он наклоняет голову к плечу и щурится, – что-то.

Все осторожно высовывают голову над перилами. В нескольких сотнях футов к югу под толстым льдом плывет слабый желтый огонек.

– Там Михаил и Орност, – беспокоится Незрев. – Они сидят прямо за стеной, там, на берегу!

Огонек подо льдом замирает. Затем до них доносится тихий скрип и скрежет. Шара удивленно наблюдает за тем, как на льду появляется широкий круг, словно бы кто-то аккуратно выпиливает его под водой.

– Виктор, – командует Незрев одному из своих офицеров, – беги туда и скажи им, чтобы быстро уходили. Немедленно!

Офицер вскакивает и убегает со всех ног.

Круг льда медленно уходит в воду и исчезает из полыньи. Экая сообразительная тварь, мелькает в голове у Шары. Желтый огонек выплывает на середину дыры. Незрев разражается цветистыми ругательствами. Что-то маленькое и тоненькое высовывается из полыньи и крутится в воздухе, словно бы принюхиваясь. А потом вылезают еще отростки – или щупальца? – и цепляются за край льда.

И тут желтый огонек уходит глубже под воду. «Он готовится, – понимает Шара, – к прыжку!»

Тварь вылетает из воды, вышибая ливень ледяных осколков, с такой мощью, что даже на мосту их окатывает мелкой моросью.

Незрев и полицейские в ужасе орут, Мулагеш охает и прикрывает рот ладонью, Шара и Сигруд, привыкшие к виду чудищ и чудовищ, молча смотрят и наблюдают.

Это не медуза, и не кальмар, и не креветка, а противоестественная помесь всех троих футов тридцати в длину – испускающее слабый свет существо с длинным, покрытым черным панцирем туловом и – возможно – головой, с шевелящимся и дрыгающимся скопищем щупалец вместо морды. Щупальца достаточно длинны, чтобы дотянуться до берега, они вздымаются в воздух подобно копьям наступающей фаланги.

Две тени вскакивают и припускают вдоль реки. До моста доносятся истошные крики ужаса. Один бежит слишком медленно – к нему устремляется щупальце, и человек волчком вертится на месте.

– Во имя всех богов, нет! – шепчет Незрев.

И тут подбегает другой офицер, с горящим факелом и бросает его в наползающие щупальца. Тварь мешкает, и двое полицейских успевают отбежать на безопасное расстояние.

Тварь выползает на берег и верещит на них. Голос ее странным образом напоминает птичий. Щупальца обыскивают почву, выворачивают камни и швыряют их в убегающих полицейских – впрочем, ни один не попадает в цель, большая часть обрушивается на крышу и стены домика, которому не повезло оказаться поблизости. Тварь дважды испускает свой странный крик и уползает обратно под лед. И медленно уплывает вниз по течению.

– Боги мои, – бормочет Незрев. – Боги мои боги. Что это было?

Шара кивает – ее подозрения подтвердились.

– Похоже, я знаю.

Она протирает очки краем шарфа. «Во тьме обиталище его» – припоминает она. «И он проглотит недостойных, и пожрет их».

– Я полагаю, капитан Незрев, что мы только что видели легендарного Урава.

Ответом ей становится абсолютное молчание.

– Урав? – наконец вскидывается какой-то офицер. – Урав Наказывающий?

Незрев яростно пихает его: мол, ты что, не видишь, с кем разговариваешь?

– Не смотрите так, капитан, – говорит Шара. – Вы совершенно спокойно можете признать, что знаете о таком существе. Даже если это и противоречит Светским Установлениям. У нас есть… смягчающие обстоятельства.

– Я думал, Урав – это что-то из сказок… – неохотно признается один из офицеров.

– О нет, – качает головой Шара. – Колкан частенько поручал свою работу фамильярам и божественным существам. Урав был ужаснейшим из всех, самым опасным – и, похоже, самым любимым из его созданий.

Она смотрит, как вращается подо льдом желтый глаз: видимо, оглядывает берег, высматривая грешников. «А для Урава, – вспоминает Шара, – кто не грешен?»

– Существо из глубин, в чьем брюхе души грешников корчатся под его взглядом.

– А какого хрена он объявился в моем городе и убивает невинных людей? – взвивается Незрев.

– В данный момент не могу с уверенностью ничего сказать, – быстро говорит Шара, сознавая, что лжет.