Сожженные революцией Иконников-Галицкий Анджей
После окончания университета и, по-видимому, перед женитьбой Александр Введенский принимает решение стать священником.
В этом нет ничего необыкновенного. Внук священнослужителя решил пойти по стопам деда. Если бы такое случилось парой десятилетий раньше – можно было бы удивляться: тогда поповичи старались вынырнуть из духовного сословия, сделавшись врачами, чиновниками, журналистами, адвокатами. Но в начале века двадцатого взаимоотношения Церкви и общества менялись. Теперь в церковной среде блистали носители (в миру) громких дворянских фамилий: Серафим (Чичагов), Антоний (Храповицкий), Андрей (Ухтомский), Алексий (Симанский), Антоний (Булатович)… Творческая интеллигенция готова была повернуться – если не лицом, то в пол-оборота к Церкви. После того как прошумела выходом в свет книга «Столп и утверждение истины» и её автор Павел Флоренский (знакомец Андрея Белого, Сергея Соловьёва, Дмитрия Мережковского, Зинаиды Гиппиус) принял священнический сан – трудно было кого-нибудь удивить переходом интеллигента в ряды клира.
Александр Введенский решился на этот шаг не без честолюбивых надежд. С его способностями и образованием ему предстояло занять в церковных кругах столицы видное место. Способности у него действительно были блестящие: экзамены за полный курс Духовной академии он сдал экстерном, все сразу. После разных церковно-бюрократических проволочек архиепископ Гродненский Михаил рукоположил его во пресвитера.
Маленькая, но характерная деталь. В биографическом повествовании Левитина время рукоположения обозначено: «перед самой войной, в июле 1914 года»[243]. А по документам сие совершилось 27 августа того же года[244], то есть тогда, когда мировая война вовсю бушевала вблизи границ Гродненской епархии. В чём разница? Рукоположение молодого священника в военное время имело очевидный смысл: идти полковым батюшкой на фронт. Действительно, отец Александр и был направлен на служение в армию… Однако не в окопы, а в тыл, в запасный полк (то есть в учебку), куда-то под Новгород. А через год (если не раньше) он уже в Петрограде: с 1 сентября 1915 года числится клириком церкви Захарии и Елисаветы Кавалергардского полка (до этого, по некоторым данным, успел послужить в церкви Николаевского кавалерийского училища).
Ясное дело: опасное и невидное служение полкового священника на фронте – не его цель. Ему нужна столица, ибо там творятся великие дела. И вот, излагая своё житие Левитину (как мы предполагаем), он чуть-чуть смещает временные акценты. Рукоположение в мирное время, конечно же, не влечёт за собой фронтовых обязательств. Конечно, такому необыкновенному человеку, как он, предназначено великое поприще. Он с детства избран Богом для этого.
Вокруг его чела всё заметнее лучики святости.
Тут мы на некоторое время вернёмся к бумагам инока Серафима. Это поможет нам кое-что понять в перипетиях церковной драмы, разыгравшейся в России в послереволюционные годы, и в зигзагах судьбы Александра Введенского.
Судя по торопливости почерка и неровно оторванным краям тетрадных листков, нижеприведённые записи были сделаны накануне ожидаемого ареста.
III
Из рукописей инока Серафима. Свет в истории. Фрагменты
Святость – это свет Божий в человеке.
Свет, который невозможно ощутить телесными чувствами или измерить хитроумными приборами. Только тот, в ком есть вера, способен видеть его. Так апостолы видели свет, исшедший от Христа на горе Фавор: «и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет»[245]. Это свет Царствия Божия, вечного и совершенного; его источник – непостижимая тайна Божества. Вошедший в сердце человека, он соединяет человека с Богом, вводит в мир совершенного бытия. Так осуществляются слова Иисуса Христа: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный»[246].
Святой – это человек окончательный, такой, каким он должен быть по воле Божией. Святым должен быть каждый человек. Долг человека перед Богом.
В бытии временном, историческом святость – это непрестанная борьба с грехом и с отцом греха, с тем, кто разрушает Божие творение, – с князем мира сего. Борьба в самом себе и вокруг себя. Святость – постоянное, поминутное, дневное и ночное, во сне и в бодрствовании, в сознании и вне сознания сверхнапряжение сил.
Святой – странник Христов.
…
Странствие в истории – жизнь человека.
…
Чтобы понять, что такое человек, нужно понять сначала, кто такой Бог.
Бог – Тот, Кого нет и Кто есть.
И только Он есть, и Он бесконечно больше, чем есть.
Всё, что начало быть, только от Него начало быть, и в Нём существует, и к Нему уходит. А Он – ни в чём и нигде, но везде, во всём, над всем, вокруг всего. И ничего нет, кроме Бога.
И всё, что начало быть, начало быть Словом, которое у Бога до начала всего, Светом, который от Отца вышел и к Отцу вернулся. Начало быть, потому что Он так сказал. И продолжает быть, потому что Он так хочет.
Вне Бога только смерть: то, чего нет и не может быть. Но и смерть (то, чего нет) Бог заставил служить Своему творению.
Бог сотворил – Бог творит. Прошедшее время равно настоящему, потому что у Бога все живы, и прошлое становится настоящим, и будущее уже есть.
Бог творит всё Словом и Духом.
Действие Его, энергии Его потоками света врываются в кромешную тьму небытия и превращают ничто в бытие. И то, чего не было, начинает быть. И растёт, и изменяется, и достигает полноты, и возвращается к Отцу.
И время сотворено Им. Весь мир, который мы называем природой, естеством, – помещён Им внутрь времени. Для нас время – как бы первое творение Божие. Дальше времени мы не видим. Может быть, ангелы видят, а нам – пока в этом мире – не дано.
Время есть первозданный Космос: сотворён, но не наполнен. Нет отношений, промежутков и расстояний. Точка равенства начала и конца. И Отец Словом и Духом Своим, полнотой действия Своего наполняет время событиями и явлениями, фрагментами бытия, разворачивает точку во все стороны, в бесконечность. Так свет от источника света разрастается во все стороны, преображая тьму.
Бог – бесконечно больше времени. Он – начало и конец, Альфа и Омега.
Бог – Властелин времени. Он делает с ним что хочет. Им сотворено каждое мгновение – небывшее делает бывшим. И бывшее, когда захочет, делает небывшим. Он вне последовательности причин и следствий – причины и следствия в Нём.
Он – Творец и Хозяин истории.
История – непрерывное творение Божие, повесть Божья, монолог Божий. И герои повести – люди, созданные свободными. Автор даёт сотворённым им персонажам делать то, что захотят они. И управляет историей через сердца людей.
Вся наша жизнь написана Им.
Но…
История как путь человека во времени началась с грехопадения.
Грехопадение многосложно. Оно и в том, что нарушили запрет, и в том, что посягнули на «будем как боги», и в жадности, и в обмане, но главное – в том, что подумали, что Бог их обманывает, скрывает что-то от них. Не доверили Богу. Допустили в Создателе своём лукавство, хитрость, обман. И этим предали Его.
Так, через недо-верие – не через то, что есть, а через то, чего нет! – в мир, Богом сотворённый, ворвались грех, смерть, неполнота, несовершенство. Возможным стало уничтожение сотворённого. И сделалась реальной та сила, которая ненавидит Бога и Его творение: так диавол вошёл в мир, чтобы уничтожить всё.
Первоночальное значение слова «диавол» – лжесвидетель. Так называли наёмных лжецов, выступавших в суде. Диавол – клеветник на вечном суде. Всё, что с ним и от него, – ложь. Истина (по-гречески «алифейя», по-еврейски «аминь») – путь вечного бытия. Ложь – путь небытия, вечной погибели. Кто противостоит свидетелю ложному? Свидетель верный и истинный. Именно так называет Себя Сын Человеческий в Апокалипсисе Иоанна Богослова. Он спасает мир и человека от гибели. Он – Спаситель. Он приходит в мир, принимает в себя всё человеческое, смертное, страдательное – кроме греха, – чтобы свидетельствовать и спасти. И те люди, которые свидетельствуют вместе с ним, – тоже свидетели истинные. По-гречески «истинный свидетель» – «мартис». Этим же словом в Древней церкви именовали тех, кто засвидетельствовал до конца свою верность Богу и Спасителю: мучеников, убиенных за исповедание Христа.
Святые – мученики, они же свидетели.
…
История человечества есть борьба святости и греха; борьба, в которой нет пощады и перемирий. Её цель – совершенство в вечности; её цепь – гниение зла. Ежедневно из года в год, из века в век творится неправда: зло перевешивает, грех убивает, смерть торжествует, ложь царствует. Надежды нет. Но Спаситель приходит, Бог воплощается – и разрывает чёрный круг смертного бытия; пройдя через мучения и смерть, выводит всех и всё от смерти к жизни вечной. Всех тех, кто этого хочет, кто небытию предпочитает жизнь. Весть о том, что Богоявление совершилось и путь к спасению открылся, поистине можно назвать «благой вестью» – Евангелием. Она прозвучала в проповеди Христовой две тысячи лет назад; ещё раньше предчувствовали её пророки; эта весть звучит и сейчас, но, чтобы услышать её, нужен особый слух: вера.
Чтобы спастись, нужно хотеть жить. Нужно так хотеть совершенства, чтобы все силы души и тела отдать на преодоление инерции грехопадения и смерти. Войти в свет Божий.
Главное откровение Евангелия заключается в возможности предельного, и даже сверхпредельного, единения человека и Бога. Поэтому и воплощение, поэтому Бог стал человеком, взяв на себя всё человеческое, кроме греха. Отсюда и евангельская любовь: «Да любите друг друга, как Я возлюбил вас» и «как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей»[247]. Любовь есть соединение. Поэтому и человек не только может стать одно с Богом, но и должен это, и границ и пределов такому соединению нет.
А сатана сказал Адаму и Еве: «Будете как боги». И соврал.
Не становясь Богом, человек становится одно с Богом. Как это?
Понять и перевести на человеческий язык – невозможно. Бог Сам являет и отдаёт Себя человекам – не в необъемлемой и непознаваемой сущности своей, а в направленном на нас действии – энергии Божества. Именно Он, именно Бог, сияя, не тускнеет, изливаясь, не уменьшается, отдавая Себя Всего, не умаляется, приближаясь до самого нутра человеческого, становится всё огромнее, таинственнее и дальше. В вечном соединении веры, в обожении, человек вливается в поток этого Света и стремится в нём в бесконечную световую даль богопознания.
Смысл истории – обожение.
…
IV
Продолжение рукописи
Вера, спасение, церковь
«Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут»[248]. Грех Адама есть грех всех людей. Поэтому невозможно спастись в одиночку. Спасение – в новом человеческом воссоединении, во Христе, умершем и воскресшем. И как всякий человек одновременно духовен и телесен, так и спасение достигается через духовное и телесное воссоединение: в евхаристии, в церковном причащении Христу через принятие великой тайны – вкушение плоти и крови Христа Иисуса. Вера непременно ведёт человека в Церковь и приводит к евхаристии, к Тайной вечере Господней, той самой, которая описана в Евангелии.
Церковь есть воссоздание единства: прошлого с настоящим и будущим, мира с человеком, человека с людьми, людей с Богом – во Христе.
Спасения нет вне Церкви. Но это не значит, что кто-нибудь знает, кто спасён, а кто не спасён.
Где границы Церкви?
Их нет, как нет границы пути. Есть начало и конец. Шаг в сторону не приравнивается к побегу.
Церковь сама по себе есть путь спасения. Поэтому фраза «Спасения нет вне Церкви» верна, как всякая тавтология.
Но нет иного критерия принадлежности к Церкви, кроме веры.
Именно исторический опыт русского православия в XX веке учит тому, что нет иного критерия, кроме веры.
Когда одни иерархи были расстреляны, другие бежали, а третьи пошли на поклон к безбожной и человекоубийственной власти, как можно было понять, где истинная иерархия? Когда сквозь русскую Церковь, как молнии, прошли расколы и предстоятели в Москве и Карловцах, Москве и Ленинграде, в Донском и Даниловом монастырях Москвы запрещали друг друга в служении, как можно было знать, где истинная Церковь?
Когда крестить детей стало опасно – порой даже до смерти, своей и близких, – и верующие стали крестить втайне, бывало, и без священника, не зная обряда, не ведая нужных молитвословий, по памяти, по внушению сердца, – как можно было понять, какое крещение истинное? И был ли ты крещён истинным крещением?
Когда в среду духовенства и активных мирян были внедрены осведомители и провокаторы, когда, идя на исповедь, верующий не знал, кто таков человек, говорящий ему: «Се бо Господь зде с нами невидимо стоит», – пастырь, полагающий душу свою за овцы, или Иуда; когда слова, сказанные втайне на исповеди, могли стать кирпичиками следственных дел, орудием очередного человекоубийства – как можно было с чистым сердцем приступать к чаше, к единению всех верных в причастии Тайн Господних?
Когда в стране, на её громадных пространствах, одновременно с введением свирепого паспортного режима было уничтожено до девяноста пяти процентов приходских храмов и когда миллионы православных оказались физически лишены возможности хотя бы раз в несколько лет, хотя бы в последний раз в жизни исповедаться и причаститься – как можно было оставаться уверенным, что ты ещё в Церкви, что не отпал от Неё?
И когда каждое внутрицерковное решение – от патриархии до приходов – вступало в силу, лишь будучи проштамповано советским служащим из комитета, – как можно было быть уверенным, что, идя в дом Божий, ты будешь служить Богу, а не махинациям безбожной власти?
Во все эти годы принадлежность к Церкви истинной, к Церкви Христовой не определялась в полной мере никакими формальными критериями, никакими внешними признаками, даже никакими видимыми миру действиями, а только собственным внутренним состоянием – верой.
Верую, потому что люблю Христа.
Верую, потому что противостою миру.
Верую, потому что не могу не веровать.
И в силу этой моей веры я в Церкви. (Такова правда советского времени.)
Но вера – по слову апостола Павла, «уверенность в невидимом» – не даёт человеку уверенности в видимом мире, уверенности житейской. Наоборот, именно истинная вера, задавая высший, но невыразимый в словах и действиях критерий истины, заставляет человека постоянно сомневаться во всех малых, временных, неустойчивых правдах и неправдах меняющегося мира.
Верую и потому сомневаюсь.
И в силу этого нет возможности, придя в Церковь и даже соблюдя правила её, сказать себе: «Я в Церкви, я спасён!»
Вера, которая в человеке от Бога, неминуемо приведёт человека в Церковь, к евхаристии, к причащению тайн тела и крови Христовых. Причащение – дверь спасения.
Вера равно жизнь. Вера равно молитва
Кто я такой, чтобы говорить о вере и о Боге? Я никто и ничтожен, но я верую, и вера даёт мне возможность говорить.
Апостол Павел про Авраама: «Он, сверх надежды, поверил с надеждою, через что сделался отцом многих народов»[249].
То есть надежда была и до Авраамовой веры, надежда была у человеков всегда… И эта надежда вела человеков к погибели. Убегая от архангелова меча, Адам и Ева надеялись на возвращение в рай. Совершая убийство брата, Каин надеялся, что Бог не заметит преступления или, по крайней мере, не придаст ему большого значения. Надежда – когда она сама по себе живёт в душе человека – имеет две стороны, две спутницы: самонадеянность и слабость. Я плох, я несовершенен, я негодяй, я ничтожество – но я же хороший, сам собой любимый, так кто же посмеет нанести мне последний удар? Я – такой – буду всегда, Бог смирится со мной, я на это надеюсь. Такую надежду ничем не вытравишь из души, потому что всякая душа любит себя и находит себе оправдание. Но эта же надежда отнимает силы действовать, бороться с тем злом, которое царит и внутри человека, и во внешнем мире.
Надежда без веры заставляет примириться со злом.
Надежда без веры ведёт к смерти.
Но – «Авраам поверил с надеждой». Когда надежда даётся как продолжение веры, она превращается в несокрушимую силу.
Мне плохо. У меня нет служения и денег. Всё, что ценно и важно для меня, подвергается посмеянию и унижению от окружающих меня людей. Меня бросили домашние и предали друзья. Я оторван от своих детей[250]. Мне кругом все чужие, и я для всех чужой. Мир холоден вокруг, а впереди холодная немощь и ледяная смерть. И смерть, которой не миную, есть самое страшное, больное, унизительное, нестерпимое, такое нестерпимое, что и словами этого не скажешь.
Света нет, пути нет, тепла нет, всюду пустота и осознание уходящей, исчезающей, теряющейся жизни. Драгоценной жизни.
Передо мной на столе икона. Я смотрю в лик Спасителя. Чудная это икона, лик Света. И у меня есть вера. Во мне вера, и я в вере. Вера, собственно, – это и есть я.
От меня можно отщипывать по кусочку – душу и тело. Меня можно избить, унизить, замучить, разбить на тысячу частей – и вот, в одной из этих частиц сохранится необъятная жизнь, жажда жизни. Эта частичка, как бы жалка она ни была, – неуничтожима. В ней светит свет, и свет этот вберёт в себя мир, и восстановит меня, и возродит. Вы убивали, резали, разбивали меня на куски – и ничего у вас не вышло! Нате! Вот я, снова живой, целый, вечный! И дети мои придут ко мне, и любимые мои со мной воссоединятся, и радость наша будет так велика и вечна, что не вместится в словах.
Вот это и называется – поверить с надеждой.
Верой Авраам и Сарра родили сына Исаака, когда быть этого с ними уже не могло. Верой они только и жили, когда три ангела пришли сообщить о будущем чуде. Но услышать ангелов они смогли, потому что в ушах их (и в душах их) пряталась надежда. Будет так, как не может быть по закону жизни, но как должно быть по вере.
Истинная надежда – это вера, достигшая бесконечности во времени.
Поэтому вера есть осуществление ожидаемого. Не мечты, не настроение ума, не набор философских теорем и вероучительных формул, а осуществление. Не было, но стало так. Вот оно, потрогай. Вложи персты.
Вера – абсолютная форма бытия, не зависящая от времени и расстояния. Потому она и делает человека бессмертным, что не зависит от времени, расстояния и прочих условий, и соединяет мир с Богом через человека.
Вера – состояние и духовное, и физическое, общее человеку и Богу.
Поэтому живая вера есть постоянная молитва.
Я знаю, и знаю точно, что, о чём бы в молитве ни попросил человек Бога, всё получит, если молитва его – с верой и смирением.
Потому что молитва – лишь на малую долю – слова, а во всей своей сути – способ существования, единственный, ведущий к умножению жизни, света, истины и любви, единственный возможный. Только молитвой и живёт человек. Вне молитвы – всё смерть в разных её фазах.
Вера и дело
Не может произойти спасение ни от каких дел человеческих, потому что все дела – порождение воли человеческой, той воли, которая первым своим актом, ещё в первозданном раю, отвергла веру, обманула доверие, выбрала запретный плод. Совершила предательство. Родила в мир грех, а грехом – смерть. Не может эта воля от смерти спасти, как вытащить себя за косу из болота. Никакие самые распрекрасные дела не спасут от смерти, вечной и безысходной.
Человек может всё, кроме двух вещей. Человек не может изменить прошлое. Человек не может знать будущее. Человек поэтому не может уничтожить грех, совершённый Адамом, как и каждое самое малое зло, совершённое им самим. И человек не может знать, что он будет спасён в свете вечной радости.
Бог может всё. Он знает будущее, ибо творит его. Он может сделать бывшее небывшим, ибо прошлое – в Его руке, как горсть глины. Он пишет, и Он стирает написанное. Только Его воля уничтожает совершённый человеком грех – обращает в ничто. И вот оно: то, чего не может быть, – спасение. Спасение человека от самого себя, от всего смертоносного, им, человеком, сделанного, задуманного, подуманного. Принять благодать спасения, услышать волю Бога можно только верой. Поэтому спасение – по вере, а не от дел; выслужить спасение невозможно.
Но вера – не умонастроение, не образ мыслей. Вера – это весь человек, вторая, обновлённая и спасённая природа человеческая. В человеке теперь две природы – спасённая и проклятая. Природа веры и природа без веры. Все действия человека – либо дела его веры, либо дела его безверия.
Вера – жизнь, безверие – смерть.
Все дела человеческие – дела вечной жизни или дела вечной погибели.
Без дел вера мертва: её нет.
Но то, что кажется добрым и хорошим среди людей, – таково ли оно для Бога? Кто может знать это? Добро – то, что соответствует замыслу Божию о мире; зло – то, что стремится разрушить задуманное Богом, обратить бытие в небытие. Кто, кроме Бога, может решить, что служит его замыслу? Поэтому дела веры – не те, которые заслуживают одобрения людского, а те, которые вдвинуты в волю человека Богом, вдунуты Духом Его, приняты волей человека и совершены.
Поэтому свят равноапостольный император Константин, виновник гибели жены, сына и многих тысяч других людей. За грехи свои он даёт ответ Богу. Но в главном он смог принять волю Божию и выполнить её. Он открыл путь свету Христову в тёмный лабиринт людского зла и безумия, именуемого государством. Им государство впервые освятилось. И потому перед вечным судом грехи его не вменились – были стёрты, как небывшие. И когда мы умрём, и явимся перед Престолом, и увидим всё таким, каким всё является по высшей истине, то узнаем, что не было убийства Криспа и Фаусты[251], не было измен и вероломств, что все грехи отпадают, как излеченные коросты. И остаётся человек в его первозданной чистоте. Дела его были делами веры.
Поэтому свят Симеон Столпник, отвергнувший плачущую мать, и Александр Невский, без пощады казнивший новгородцев, и равноапостольный Владимир, завоеватель и многожёнец. Но свят и Николай Мирликийский, приносящий тайком подарки детям бедняков, и Сергий Радонежский, делящийся одеждой с нищим, а куском хлеба – с медведем. У всех у них главные дела были те, что вложены, втиснуты в сердце Духом Святым: дела веры.
И главное дело веры – покаяние. От него все остальные, и без него не может совершиться ничто истинное.
Покаяние – дело веры, в котором воля человека соединяется с волей Бога, отдаёт себя воле Бога. Покаяние отменяет совершённый грех: действие Божье входит в человека и делает бывшее небывшим. Вхождением Божьим покаяние изменяет самую природу человека. Покаяние – начало всякого воссоединения человека с Богом, начало всякой молитвы.
Оправдание
«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!» Действительно, приблизилось: оно уже тут!
Страшный суд не где-то там, вдали, тёмной фреской на западной стене храма. Он уже идёт, он здесь, передо мной, и я перед ним. Здесь и сейчас решается дело моего спасения – бесповоротно. И ужас мой оттого, что я не могу спастись – так же как не могу взлететь, не могу перепрыгнуть море, не могу вынуть из себя свою душу.
Не протиснуться в узкие двери, не сделаться тьме светом: несовершенство моё!
Глаз вырвать, руку отсечь – страшно, больно – но могу, а спасти себя не могу.
Что бы я ни делал, что бы ни кричал на этом суде – ни дела, ни крики не спасут меня. Я сам осудил себя – слабостью своей, бессилием, неволием перед смертью. Смерть, увы, не небытие: она – вечная погибель. Замкнётся миг – и я останусь в вечности смерти, в последнем мучении и страхе – навсегда.
И ещё больший ужас оттого, что я не могу спастись в одиночку. Грехи всех людей мира, от Адама до нынешних миллиардов, – на мне и во мне. Все мы-они в Адаме согрешили, все мегатонны людских грехов висят на мне, тянут меня-нас в чёрную бездну. И каждый мой грех убивает других людей. Моих близких. Мою мать, моего сына, мою дочь. Каждый мой грех – наша общая смерть; каждый их грех – удар молота по мне, тонущему. И я понимаю, что спастись мы можем только все вместе – с Адамом, с отцом моим, с мамой, с детьми моими, со всеми миллиардами. Потому что мы – одно. И это – невозможно.
И вот тогда одно – молитва.
Ты, Христе Боже, можешь всё, и Ты – только! – можешь меня спасти. Спаси меня и их!
Вся молитва – в этом:
исток молитвы – ужас погибели;
суть молитвы – люблю Тебя!
цель молитвы – чудо спасения.
Молитва – сок жизни, как кровь в человеческом теле. Всё живое живёт молитвой. Я жив, пока вижу Спасителя и Творца. Я вижу Его молитвой.
Святой – это тот, кто всё претерпел, и всё перестрадал, и всё преодолел, для того чтобы видеть Бога.
«Слушающий слово Моё и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешёл от смерти в жизнь»[252].
(На этом рукопись обрывается.)
V
Искушение раем
Итак, отец Александр, двадцатишестилетний священник, служит в храме лейб-гвардии Кавалергардского полка.
Он, безусловно, обладает даром производить впечатление на людей, он импозантен, энергичен и весьма учён. Он, несомненно, скоро добьётся известности как проповедник (хотя в Петрограде ярких проповедников немало). Он может, как Павел Флоренский, удивить мир яркими сочинениями богословско-апологетического содержания. Он может, как Георгий Гапон, стать салонным батюшкой и организатором масс. Если всё будет благополучно, если тучные годы мирной жизни продлятся в России, он, наверное, займёт по достоинству высокое положение в среде формирующейся православной интеллигенции.
Только время нужно, время.
Но времени Бог не дал.
Революция перевернула всё.
Революция создаёт видимость чудотворства. Слепые вдруг массово прозревают, расслабленные выбегают на митинги, хромые идут на приступ, сухорукие поднимают знамёна… И всем бескрылым кажется, что они вот-вот взлетят, что они, собственно, уже в небесах. Пройдёт немного времени, и прозревшие грохнутся в яму, бывшие хромые будут расстреляны у стенки, исцелённые расслабленные спекутся в дрожащую массу перепуганных обывателей, сухие ручонки примутся писать доносы, а видимые небеса превратятся в плакат: «С чистой совестью – на свободу!» Но это – будет, будет, а будущее неведомо…
Отречение императора породило церковную смуту. Вдруг как-то обнаружилось, что Церковь Божия не имеет основания в социальном устройстве обезглавленного Российского государства. На протяжении двухсот лет венценосные особы управляли и русским православным народом, и Русской церковью. Церковь – царство не от мира сего – прижилась под скипетром царей мира сего. Это было неправильно, неканонично, не так, как должно быть, но к этому привыкли. Оспаривали; высказывались против, цитируя Священное Писание; некоторые негодовали; жаждали освобождения от «вавилонского плена», строили планы церковно-государственного переустройства… Но к существующему положению дел привыкли. И вдруг… Не государь император, помазанник Божий, а какой-то князёк Владимир Львов, невский франт с закрученными усами, неведомо с чего назначенный Временным правительством на должность обер-прокурора Синода, оказался командиром над архиереями и всем духовенством.
Началась перекройка церковной жизни: царство не от мира сего – по образу и подобию демократии мира сего. У этого дела нашлись горячие сторонники среди церковной интеллигенции и священнослужителей. Открылось поле деятельности и для искренних церковных реформаторов, и для бойких авантюристов, и для честолюбцев, умеющих нестись в потоке и выныривать на его волнах.
Тут надобно сказать, что вопрос реформы церковно-государственных отношений и внутренней жизни церкви стоял на повестке дня давно – по крайней мере, с 1905 года, когда в императорских манифестах и указах были провозглашены веротерпимость и свобода совести. Для выработки правил жизни в новых условиях предполагалось созвать Поместный собор Русской церкви; было учреждено Предсоборное присутствие, началось обсуждение грядущих преобразований. Церковное сообщество оживилось. Заговорили разные голоса, заварились споры, заскрипели перья учёных и публицистов. Весной 1906 года много шуму наделали две записки, опубликованные в «Церковном вестнике» от имени группы священников (впоследствии их стали называть «группа 32-х», но это условность: ни количество, ни точный поимённый состав неизвестны). Речь в записках шла о том, что Русская православная церковь не участвует в жизни общества, не оказывает влияния на социально-политические процессы и потому в условиях грядущей свободы рискует потерять позиции перед иноверцами. Для лечения сей застарелой болезни выдвигалась программа: увеличить количество епископских кафедр (чтобы свой епископ был в каждом городе); епископов избирать на собраниях духовенства и мирян; регулярно проводить областные и Поместные соборы, формируемые тоже путём выборов, предоставить мирянам право участвовать в управлении… Всё с опорой на опыт церковной истории, на правила и каноны Древней церкви. В общем, программа как программа, не хуже других. У неё были различные достоинства и один маленький недостаток: жизнь Церкви, таинственного тела Христова, предполагалось подстроить под законы общества. Выборы, народолюбие, права… Очень современно. Обновляется общество – обновись и Церковь!
Авторы программы назвали своё сообщество «Братством ревнителей церковного обновления». Так в 1906 году родилось слово «обновленцы».
Однако ж не содержание записок, а тот факт, что приходское духовенство, доселе безмолвное, вдруг заговорило, взволновал и реформаторов, и консерваторов. Последние, по-видимому, взволновались больше. Под их давлением осторожный государь повелел отложить собор. Сейчас не время. А когда время? Да и придёт ли?
Помните? «И Дух и невеста говорят: прииди!»
Совершилась революция. И народолюбцы из Временного правительства в поисках соположенных им церковных сил обратились к обновленцам.
Вообще-то Временное правительство, состоявшее по большей части из людей религиозно тусклых, либералов и социалистов (замеченных и в масонских ложах), с наибольшим удовольствием забыло бы о существовании Церкви вообще. Но сто тридцать миллионов православных, оказавшихся под их властью… С этим надо что-то делать.
И вот в марте 1917 года при покровительстве и, видимо, с санкции князя Владимира Львова (не путать с министром-председателем Евгением Львовым!) создаётся организация с громким и несколько странным названием – Всероссийский союз демократического духовенства и мирян. («Демократическое духовенство». Значит, бывает «аристократическое», «монархическое», «республиканское», «бюрократическое» духовенство? Почему тогда не быть и «анархическому» и «террористическому» духовенству?) Среди организаторов – кое-кто из «группы 32-х» и сочувствующие им, все – уважаемые священники: Иоанн Егоров, Александр Рождественский, Михаил Попов, его однофамилец Дмитрий Попов (депутат Думы). Секретарь союза – их молодой протеже священник Александр Введенский.
Внезапный и стремительный взлёт.
Ещё пару недель назад он – один из многих амбициозных столичных батюшек. Теперь – свой человек в обер-прокурорском доме на Литейном, 62 (заседания союза вскоре переместились на казённую квартиру Львова). Его знают в правительстве. Он выступает на митингах, в столице и на фронте (в столице, правда, куда охотнее и чаще, чем на фронте). Его проповеди быстро входят в моду.
Подчиняя свой смятенный дух судорожному дыханию времени, Александр Введенский увлёкся радикальным социализмом и даже анархизмом. До марта 1917-го не причастный ни к каким партиям, к осени того же года он уже проповедует самые радикальные революционные идеи, вводя их, как инъекцию, в плоть Христова учения.
Из статьи Введенского «Анархизм и религия»:
«…Христианство утверждает бесконечную ценность человеческой личности, как и анархизм. Но оно никогда не скажет: “Как можно больше динамиту!” Оно выведет другое требование: “Как можно больше любви!” Любовь – пусть это будет тот динамит, который взорвёт всю неправду социальной действительности! Любовь – пусть это будет тот огонь, в котором сгорит всё, мешающее подлинной, поистине божественной, свободе человека! Тогда на земле не только будут царить… справедливость и свобода… но будет прямо рай. И анархизм, – поскольку он есть, в лице своих благороднейших представителей, пламенный протест против нынешнего социального – прежде всего, а потом и морального, угнетения человека, – должен всегда помнить, что только христианство даст ему незыблемый фундамент для его высоких требований. Но методы Нечаева, методы “Вора” и т. д. должны быть не только брошены, но бесповоротно, решительно, со всей мыслимой силой осуждены. <…> Не динамит, но любовь. Любовь со Христом. Такая любовь сделает большее дело, чем самая большая доза динамита: такая любовь сделает всё»[253].
Введенский вдохновенен, слова его благородны… – и нам давно знакомы. Как Савинков, он измеряет любовь килограммами динамита, как Блок, видит Христа впереди шагающих переустроителей мира, как Лопатин, воюет с наследием Нечаева. Но Лопатин иссох в послетюремной свободе и вскоре увидит над своим смертным одром обновлённое мурло нечаевщины. Но Савинков сгорит в динамитном огне, утащив за собой тех, кого наделял любовью. Но Блок, узрев за красными флагами Христа, задохнётся от невозможности дышать воздухом революции.
Что же ждёт отца Александра? К чему он так неудержимо стремится?
Да вот же, написано: «Тогда на земле… будет прямо рай».
Но рай на земле – обман, искушение, отвергнутое Христом, и стремление к нему – стремление к гибели.
Несозревшая ягода кисла. Недостойное счастье – несчастье. Блаженные блаженны в Царстве Небесном, а не в земном. В земном – всё неполно, недоделано, изменчиво и неспело. Съешь неспелый плод – отравишься.
Когда Введенский писал о христианской любви, взрывающей Бастилию социального зла, любезный ему анархо-коммунистический рай уже готов был обернуться адом. Дьявольские рожи высовывались то там, то сям из-за расписного занавеса «Великой бескровной революции».
VI
Врата адовы
В императорской России религиозная принадлежность записывалась в паспорт. Все православные обязаны были раз в год исповедоваться и причащаться. В армии таинства сии совершались в Великий четверг перед Пасхой; солдаты и офицеры чуть ли не строем шли к полковому батюшке и на литургию. За гражданским населением уследить было труднее, даже и притом, что о совершении таинств выдавалась соответствующая справка. По сведениям Святейшего синода, количество православных (по паспорту), уклоняющихся от исповеди, росло с каждым годом, достигая на некоторых приходах половины и даже двух третей зарегистрированных прихожан.
Временное правительство отменило духовную обязаловку. (И правильно сделало; это – одно из немногих разумных решений Временного правительства. Хлеб духовный нельзя насильно впихивать в неголодные рты.) Пасха в том году предстояла ранняя: 2 апреля. 30 марта, в Великий четверг, в казармах перед церквами и на фронтовых позициях возле походных алтарей впервые не видно было длинных очередей. Из всех православных военнослужащих исповедаться и причаститься пришло лишь десять процентов. Один из десяти. Сто из тысячи.
А остальные?
Христос сказал: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нём»; «Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек»[254].
Стало быть, остальные девяносто процентов не захотели жить вовек. От предложенного Христом – от вечной жизни – отказались. Значит, что выбрали? Жизнь временную? То есть в итоге – смерть?
Ну кто-то, конечно, (и многие) поступили так по неведению, по лени, под влиянием революционной моды. Но тенденция налицо: миллионы вооружённых мужчин выбирают смерть.
Так осуществились первые свободные выборы в свободной стране. Подавляющее большинство – против Бога и за диавола.
Совсем немного пройдёт времени – и они кинутся с остервенением выполнять программу диавола: убивать друг друга и сами себя, жечь усадьбы, рушить храмы, грабить дворцы, вытаптывать и выжигать поля, бить фонари и разламывать мостовые…
Но это – ещё будет.
В августе 1917-го в Москве начал работать Поместный собор Русской церкви. Собор был созван не по воле Временного правительства (оно поморщилось, но стерпело), однако выборы его участников проходили вполне демократически, в духе времени, хотя и осторожно, по многоступенчатой системе. К выборным членам присоединились члены по должности (главным образом епархиальные архиереи). Всего по списку 564 человека: 80 архиереев, 165 представителей белого духовенства, 20 человек от монастырского монашества, 299 мирян. Представители Союза демократического духовенства были на соборе, но Введенский в их число не попал: молод ещё. Первый среди первейших вопросов – о высшем церковном управлении. Восстанавливать ли патриаршество? Соратники Введенского против: патриаршая власть – порождение монархии; в наши республиканские времена церковное управление должно быть коллегиальным. Однако большинство собора считало необходимым возродить упразднённый Петром I сан главы русской церковной иерархии. Дискуссия развернулась бурная, долгая. Пока спорили, совершилась драма корниловской диктатуры, сменился состав Временного правительства, в Петрограде большевистский Петросовет полным ходом готовил захват власти. 25 октября в столице совершился переворот. В Москве набухало свинцом и кровью вооружённое противостояние сторонников и противников Советов. 27 октября начались бои, кровь хлынула.
28 октября вопрос о патриаршестве был вынесен на голосование.
Из стенограммы заседаний собора 28 октября 1917 года (по всей Москве идёт стрельба, происходят боестолкновения).
Председатель [митрополит Московский Тихон]. Нет нужды, возлюбленные отцы и братия, подробно говорить о том, что ныне совершается перед нашими глазами. Могу только сказать, что в настоящее время сбываются слова возлюбленного нашего Спасителя: наступят брани, восстанет брат на брата, родители на чад и чада на родителей. Наступило время, когда можно сказать: горы, падите на нас, и холмы, покройте нас. <…>
Протоиерей П. Н. Лахостский. <…> Жизнь идёт так скоро, события развиваются так быстро, что мы должны измерять даже важнейшие из них не месяцами и днями, а часами и минутами. <…> Моё предложение – прекратить прения и голосовать ту формулу, которая выработана после многих трудов Отделом о высшем церковном управлении. <…>
Председатель. Ставлю на голосование предложение, которое поступило за подписью более чем шестидесяти членов Собора[255].
<…>
Председатель. Итак, все четыре положения [о патриаршестве] приняты. <…> Призываю собор принести Господу Богу благодарение.
Собор воспевает Великое славословие[256].
30 октября (перестрелки продолжаются; сотни убитых и раненых, юнкера сдаются красным солдатам) был составлен первичный список кандидатов в патриархи. 31 октября из этого списка путём поэтапного голосования избраны трое: митрополит Харьковский Антоний (Храповицкий), архиепископ Новгородский Арсений (Стадницкий) и митрополит Московский Тихон (Белла-вин). Итоги голосования были оглашены около трёх часов пополудни. В это время далеко от Москвы, на краю аэродрома в Царском Селе, земля уже багровела запёкшейся кровью. Тело убитого красными солдатами священника Иоанна Кочурова лежало неубранным. С этой бессудной расправы началось гонение, какого христианский мир не знал со времён императора Диоклетиана. Первая строка в бесконечном списке новомучеников Русской церкви была заполнена. Члены собора об этом ещё не знали.
5 ноября (в Москве поутихло, но семена смуты разлетаются по всей стране) литургия в Успенском соборе Московского Кремля совершалась при огромном стечении православного народа. На престол был водружён ковчежец с тремя жребиями. По окончании литургии двое пресвитеров подвели к престолу старца Зосимовой пустыни, слепого схимонаха Алексия. Схимонах, помолившись, вынул из стоящего на престоле ковчежца один жребий и передал его митрополиту Киевскому Владимиру. Выйдя на амвон, митрополит Владимир провозгласил:
– Тихон, митрополит Московский и Коломенский!
Воля Божья совершилась: при начале времён страшных, буйных, злобных, кровавых во главе Русской церкви стал человек великой тишины и доброты – Тихон. Окажись на его месте кто-либо, наделённый чуть большим честолюбием и горячностью, чуть меньшим смирением и терпимостью, – и Церкви Христовой не выжить бы в Советской России. Даже от его фотографий исходит излучение доброты и любви. Как будто бы это о нём слова Введенского: «Такая любовь сделает большее дело, чем самая большая доза динамита: такая любовь сделает всё».
Именно против патриарха Тихона (не сейчас, потом, почуя благоприятный момент) направит Введенский всю свою энергию, весь свой талант, всю страсть своей раздвоенной и неугомонной души.
Впоследствии он будет говорить трепетно внимающему ему юноше Левитину: «Я шёл в Церковь с твёрдым намерением сокрушить казённую церковь, взорвать её изнутри»[257]. (Чем взорвать? Каким динамитом?)
Соборному решению об избрании патриарха (принятому к тому же безукоризненно демократическим путём) он и его соратники не думали покориться. Но их было ничтожно мало. Православный народ принял патриарха. Голоса нескольких десятков своевольных попов и недовольных интеллигентов не могли быть услышаны на фоне общенародного одобрительного гула.
Так было поначалу. Так казалось.
Никто не знал, что готовится в ближайшем будущем. Где дно той пропасти, в которую падает Россия.
Не знал никто, что у этой пропасти нет дна.
За убийством отца Иоанна Кочурова последуют новые жертвоприношения, и число их умножится, как умножаются капли начинающегося ливня.
19 января 1918 года в Александро-Невской лавре солдатским выстрелом в лицо смертельно ранен протоиерей Пётр Скипетров.
25 января в Киеве убит то ли красногвардейцами, то ли бандитами митрополит Киевский и Галицкий Владимир (тот самый, что служил литургию в день избрания патриарха).
22 февраля того же года в городе Солигаличе Костромской губернии какими-то красными (по свидетельству очевидцев, матросами, прибывшими из Петрограда) расстреляны настоятель городского собора Иосиф Смирнов, священник Владимир Ильинский, дьякон Иоанн Касторский, смотритель духовного училища Иван Перебаскин и вместе с ними семнадцать мирян.
В марте того же года священник станицы Барсуковской (на Кубани) Григорий Златорунский убит за то, что служил молебен об избавлении от красных. Ту же участь разделили священники станиц Должанской и Новощербиновской Иоанн Краснов и Алексий Малютинский.
Несколькими месяцами позже священник станицы Владимирской Александр Подольский зарублен за то, что служил молебен перед выступлением своих прихожан-казаков против красных. Прихожанин, застигнутый при попытке тайно предать его тело земле, был зарублен также.
В Петрограде первой же судорогой красного террора погублены настоятель Казанского собора Философ Орнатский с сыновьями Николаем и Борисом и бывший царский духовник (смотри вступление) протоиерей Александр Васильев.
30 сентября 1918 года близ Сольвычегодска на островке посреди реки Вычегды чекистами расстреляны: архимандрит Сольвычегодского монастыря Феодосий (Соболев), архимандрит Коряжемского монастыря Павел (Моисеев), иеромонахи этого же монастыря Никодим (Щапков), Серафим (Кулаков) и мирянин Павел Ганичев.
Осенью 1918 года в селе Дегтяном Спасского уезда Рязанской губернии расстреляны священник Павел Алфеев и с ним несколько прихожан.
Той же осенью в той же губернии на берегу реки Цны расстреляны священник села Агломазова Николай Про-батов и ещё двенадцать человек…
Пора остановиться. Мы выбрали несколько фактов из множества. Список бессудных убийств православных священнослужителей и мирян, совершённых за один только год – после смерти отца Иоанна Кочурова, – растянулся бы на десятки страниц. Впрочем, списка такого нет, ибо убитых никто не считал. И это было только начало.
Врата адовы распахнулись перед Церковью Христовой.
VII
Всё готово к полёту
А что же Александр Введенский? Ему повезло: его имя не значится в списках пострадавших. Впрочем, в чём человеку на самом деле повезло, а в чём нет, знает только Бог.
Как ни странно, о жизни Введенского в годы Гражданской войны известно очень мало, едва ли не меньше, чем о его юности. От Левитина мы узнаём о его занятиях науками, о том, что он получил дипломы по шести специальностям, от юриспруденции до физики (в царстве голода и разрухи всякие чудеса возможны). Узнаём и о том, что он – приближённый петроградского митрополита Вениамина. Это неудивительно: владыке так необходимы учёность, красноречие, леворадикальные взгляды отца Александра для того, чтобы вести диалог с красной властью.
Вроде бы оставаясь на виду, он как-то ушёл в тень. Он писал статьи и брошюры, он служил и проповедовал, полемизировал на диспутах с безбожниками, но это всё – в стороне от главных течений того сумасшедшего времени. Да и вправду, не его это было время, а Железнякова, Дыбенко, Слащова, Маруси… В треске выстрелов и звоне шашек плохо слышны слова проповеди, даже если кричать.
Однако же за эти годы созрела ещё одна церковная напасть: раскол.
Читать бесплатно другие книги:
