Сожженные революцией Иконников-Галицкий Анджей

VIII

Хлеб и камень

Голод 1921–1922 годов. Достойное продолжение Гражданской войны.

Мы не будем описывать этот голод и рассуждать о его причинах – всё это многократно сделано до нас. Выловим только несколько фактов из моря им подобных.

Из сводок ВЧК. Январь – март 1922 года.

Татарская республика: «На 1 января голодающих насчитывается 1 929 556 человек. Процент смертности увеличивается. В пяти кантонах за неделю умерли от голода 6535 человек, заболели 34 405 человек». «Голод усиливается. Смертность на почве голода увеличивается. В некоторых деревнях вымерло 50 процентов населения. Скот беспощадно уничтожается. Эпидемия принимает угрожающие размеры. Учащаются случаи людоедства».

Чувашская область: «Голод усиливается. Настроение населения растерянное, наблюдаются случаи самоубийства целых семейств посредством угара…» «Учащаются случаи голодной смерти. В некоторых селениях Цивильского и Ибресинского у[ездов] трупы умерших от голода по целым неделям валяются неубранными, так как некому их хоронить».

Саратовская губерния: «Количество голодающих в губернии достигает 3 миллионов 500 тысяч человек. В Вольском уезде голодают 95 процентов населения, в Дергачёвском – 95, в Покровском – 85 процентов. Во многих местах население питается трупами»[265].

Марийская республика: «В селе Шор-Уньжа из 162 лошадей осталось только 30. Съедены все собаки, кошки, собирают падаль и с аппетитом съедают. Целыми толпами крестьяне приводят детей в волостной исполком и оставляют там, говоря: “Кормите!”. Члены РКП(б) часто встречают угрозы от населения, что если оно не будет удовлетворено продовольствием, то их будут убивать и съедать. Были случаи разрывания и съедания мёртвых»[266].

Самарская губерния: «…Зарегистрированы 3173 случая голодной смерти. Сыпным тифом заболели 432 человека, умерли 176 человек. В Пугачёвском и Балашовском у[ездах] наблюдаются случаи употребления в пищу мертвецов». «Голод дошёл до ужасных размеров: крестьянство съело все суррогаты, кошек, собак, в данное время употребляют в пищу трупы мертвецов, вырывая их из могил. В Пугачёвском и Бузулукском у[ездах] обнаружены неоднократные случаи людоедства. Людоедство по словам членов волисполкома среди Любимовки принимает массовые формы»[267].

Из газет: «В селе Любимовке один из граждан вырыл из могилы мертвеца-девочку лет 14, перерубил труп на несколько частей, сложил части тела в чугуны… Когда это “преступление” обнаружилось, то оказалось, что голова девочки “разрублена надвое и опалена”. Сварить же труп людоеду, очевидно, не удалось»[268].

Достаточно.

«И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нём всадник, которому имя “смерть”; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвёртою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными»[269].

Вот этот вот голод и мор был использован советской властью для нанесения в несколько ходов удара по Церкви. Ход первый: изъятие церковных ценностей для оказания помощи голодающим.

Мы опять же не будем обсуждать вопросы: нужны ли были церковные ценности для оказания этой помощи, и в какой мере они действительно были использованы для этого, а в какой просто захвачены властью, и нужно ли было отдать всё без оговорок или же священные предметы надлежало сохранить от святотатственного использования… Всё это не имеет значения. Вопрос о церковных ценностях был только поводом – удачным, выигрышным поводом для начала разгрома.

Орудием разгрома стали обновленцы. Выступили сами, по своей воле, при поддержке и по тайному сценарию ВЧК-ОГПУ.

Один из первых и ярых выступивших – Введенский.

Последовательность событий.

16 февраля 1922 года принят Президиумом ВЦИКа и 23 февраля опубликован Декрет «О порядке изъятия церковных ценностей…», в котором местным Советам предписывалось конфисковывать в храмах предметы из золота, серебра и драгоценных камней (в опубликованном тексте – с обтекаемой оговоркой: «изъятие коих не может существенно затронуть интересы самого культа», но с негласным указанием забирать всё – сосуды для святых даров, оклады икон, раки и ковчежцы, в которых хранились мощи святых…).

28 февраля патриарх Тихон распространил послание, в котором, одобряя использование части церковных ценностей для помощи голодающим, осуждал изъятие из храмов «священных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается Ею, как святотатство»[270].

В марте – апреле началось изъятие ценностей при участии сил ВЧК и частей Красной армии. Повсеместно происходили столкновения представителей власти с верующими; были убитые и раненые. Начались повальные аресты среди духовенства по обвинению в противодействии изъятию ценностей (действительному или вымышленному).

В это же время в советской прессе развёрнута яростная кампания против патриарха и поддерживавшего его «реакционного духовенства». Основной мотив: попы хотят уморить народ голодом. О деятельности церкви по оказанию помощи голодающим и о готовности пожертвовать все ценности, кроме богослужебных, умалчивалось.

На этом фоне в петроградских газетах опубликованы: сначала письмо Введенского о помощи голодающим, а затем декларация, подписанная двенадцатью петроградскими священнослужителями, в том числе Введенским. (Заметим: двенадцать – число апостолов вместе с Иудой.) Автором текста, по-видимому, был именно Введенский.

Из декларации Петроградской группы прогрессивного духовенства:

«…То явно не христианское настроение, что владеет многими и многими церковными людьми, настроение злобы, бессердечия, клеветы, смешения церкви с политикой и т. п. понуждает нас заявить следующее. Ни для кого из лиц знающих не секрет, что в церкви всегда бывала часть принадлежащих к ней не сердцем, духом, а только телом. Вера во Христа не пронизала всего их существа, не понуждала их действовать и жить по этой вере. Думается, что среди именно этой части церковников господствует злоба, которая явно свидетельствует об отсутствии в них Христа. Болит от этого сердце, слезами исходит душа… <…>

Верующие охотно придут на помощь государству, если не будет насилия. (О чём же и заверяют нас представители власти.) Верующие отдадут, если надо, даже самые священные сосуды, если государство разрешит церкви под самым хотя бы строгим контролем им самим кормить голодных, о возможности чего говорили представители власти. Так будем же готовы на жертвы! и решительно отойдём от тех, кто, называя себя христианами, в данном вопросе смотрит иначе и, таким образом, зовёт на путь равнодушия к умирающим от голода и даже на преступный, Христом запрещённый путь насилия в деле защиты церковных ценностей»[271].

В огненных благородных христианских фразах совершается коварная подмена понятий. Прежде всего явлен образ врага: некие церковники, злобные, бессердечные, лицемерные, жадные. Образ этот будет потом тиражироваться советской пропагандой в миллионах экземпляров на протяжении десятилетий, внедрится в сознание поколений. Правда, им противопоставлены «хорошие» церковные люди, но с точки зрения пропаганды эту часть потом можно будет отрезать: ведь светлое забывается, а чёрное запоминается.

Сам факт противопоставления «хороших» и «плохих» людей в церкви есть факт раскола. Ибо кто будет отделять хороших от плохих? И как? Из текста декларации явствует: сердцем и духом принадлежат Христу не те, кого избрал Отец, видящий тайное, а только те, кто готов отдать безбожной власти всё, что она требует, безмятежно веря её обещаниям о ненасилии. Всяк, кто попытается защитить дорогое его сердцу – икону, чашу, крест, – враг власти и Церкви. А распределение на своих и врагов должен осуществлять отец Александр и его соратники в присутствии людей в кожанках и с наганами.

Люди с наганами не заставили себя ждать.

26 апреля в Москве начался судебный процесс по обвинению семнадцати священнослужителей и мирян в противодействии изъятию церковных ценностей. На допрос вызван патриарх Тихон – покамест в качестве свидетеля. 7 мая оглашён приговор революционного трибунала: трое оправданы, троим тюрьма, к расстрелу одиннадцать человек (число апостолов минус Иуда). Из этих последних шестеро помилованы (пока), пятеро расстреляны. За день до оглашения приговора патриарх помещён под домашний арест и в отношении него начато судебное дело.

Так осуществлялись заверения властей о неприменении насилия, на коих построена была агитация Введенского.

Что же делает он, узнав о приговоре, а потом и о приведении его в исполнение? Ужасается пролитию братской крови? Раскаивается? Ужасаться-то, быть может, и ужасается (он нервен и импульсивен), но…

9 мая Введенский приезжает в Москву. Вместе со священниками-соратниками три дня аккуратно посещает кабинет начальника 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ Евгения Тучкова. Там детально разрабатывается план дальнейших действий.

12 мая поздно вечером пятеро священнослужителей в сопровождении сотрудников ОГПУ явились в Троицкое подворье на Самотёке к арестованному патриарху Тихону.

Из сообщения в обновленческом журнале «Живая церковь»:

«12 мая группа духовенства в составе прот. Введенского, свящ. Красницкого, Калиновского, Белкова и псаломщика Стадника направилась в Троицкое подворье к Святейшему патриарху Тихону и имела с ним продолжительную беседу. Указав на только что закончившийся процесс Московского Трибунала… группа духовенства моральную ответственность за эту кровь возлагает на патриарха, распространившего по церквям своё послание – прокламацию от 28 февраля. <…>

Указав на то, что под водительством патриарха Тихона церковь переживает состояние полной анархии, что всей своей контрреволюционной политикой и, в частности, борьбой против изъятия ценностей она подорвала свой авторитет и всякое влияние на широкие массы, группа духовенства требовала от патриарха немедленного созыва для устроения церкви поместного Собора и полного отстранения патриарха до соборного решения от управления церковью. В результате беседы, после некоторого раздумья, патриарх подписал резолюцию о передаче своей власти до поместного Собора одному из высших иерархов»[272].

Из воззвания «Верующим сынам Православной Церкви России», подписанного епископом Антонином (Грановским) и девятью «представителями прогрессивного духовенства», в том числе Александром Введенским (стиль воззвания заставляет предполагать авторство Введенского):

«Братья и сестры во Христе! В течение последних лет, по воле Божьей, без которой ничего не совершается в мире, в России существует Рабоче-Крестьянское Правительство. Оно взяло на себя задачу устранить в России жуткие последствия мировой войны, борьбы с голодом, эпидемиями и прочее нестроение государственной жизни. Церковь фактически оставалась в стороне от этой борьбы за правду и благо человечества. Верхи священноначалия держали сторону врагов народа. <…> А теперь на наших глазах произошло такое тяжёлое дело с обращением церковных ценностей в хлеб для голодных. Это должно было быть подвигом добра к погибающему брату, а превратилось в организованное выступление против государственной власти. Это вызвало кровь. Пролилась кровь, чтобы не помочь Христу – голодающему. Отказом помощи голодному церковные люди пытались создать государственный переворот. Воззвание патриарха Тихона стало тем знаменем, около которого сплотились контрреволюционеры, одетые в церковные одежды и настроения. Но широкие массы народные и большинство рядового духовенства не пошли на их призыв. Совесть народная осудила виновников пролития крови…»[273]

Остановимся. Довольно. Слишком велика концентрация лжи и цинизма. Заведомая ложь в каждом слове, за каждым поворотом сюжета. Камень назван хлебом, а хлеб превращён в камень. В пролитии крови виноват патриарх Тихон, и совесть народная осудила его… Сам отец лжи не сказал бы лучше.

На этом мы прерываем наш рассказ.

Несколько слов о последствиях (только факты).

Вырванное у патриарха отречение не состоялось. (Да и было ли отречение? Свидетелей нет: один Тихон против семерых врагов, из которых двое – гэпэушники – вооружены…) Красная власть не решилась расправиться с патриархом, которого любил православный народ и к которому уважительно относились даже чекисты. В июне 1923 года, после одиннадцати месяцев строгой изоляции в Донском монастыре и двух месяцев заключения в тюрьме ГПУ на Лубянке, он был освобождён. Православный народ продолжал видеть в нём главу Церкви, и с этим ничего невозможно было поделать. 7 апреля 1925 года, в праздник Благовещения, патриарх Тихон скончался в возрасте шестидесяти лет.

Созданное стараниями Введенского, Красницкого, Тучкова и прочих Высшее церковное управление (позднее переименованное в Высший церковный совет, ещё позднее – в Синод) держалось только на благоволении ГПУ. Все это понимали. Верующие ненавидели «вецеушников», «живоцерковцев»; слово «обновленец» стало ругательным. Власти использовали раскол главным образом для того, чтобы лишить патриаршую церковь имущества и храмов (до девяноста процентов церковной недвижимости было передано «обновленцам») и иметь постоянный повод для репрессий в отношении духовенства, не признавшего обновленческой революции[274].

Церковь была ограблена, но конфискованных ценностей оказалось гораздо меньше, чем предполагалось: всего на сумму 4 650 810 золотых рублей. На нужды помощи голодающим из этой суммы пошло, по разным оценкам, от пяти до сорока пяти процентов; остальное – Советскому государству. Да и помощь голодающим запоздала: хороший урожай 1922 года прекратил бедствие.

Зато репрессии развернулись вовсю. В 1922–1923 годах в Советской стране состоялись сотни судебных процессов по «церковным делам»; общее число привлечённых к суду – около десяти тысяч человек; общее число погибших – более двух тысяч (впрочем, иногда приводятся данные о количестве убиенных втрое-вчетверо большем). Заключены в тюрьмы или отправлены в ссылку шестьдесят шесть архиереев – половина епископата Русской православной церкви. (Ради справедливости отметим, что таким же гонениям подверглись и другие религиозные конфессии.) Обновленческая печать исправно клеймила репрессированных, а обновленческий Синод не стеснялся предавать анафеме наиболее видных из них.

Это, конечно, было предвестие ещё больших бед. Ход второй в многоходовой дьявольской партии.

В Петрограде 10 июня 1922 года начался суд над группой священнослужителей и мирян во главе с митрополитом Вениамином. 5 июля прозвучал приговор: Вениамину и ещё десяти обвиняемым – расстрел. (Тут, как и на московском процессе, число смертников равно числу апостолов, оставшихся после предательства Иуды.) Семеро были помилованы, митрополит Вениамин, архимандрит Сергий (Шеин), миряне Юрий Новицкий и Иван Ковшаров расстреляны 13 августа того же года.

Митрополит Вениамин, как мы помним, покровительствовал Введенскому, видя в нём талантливого соратника в противостоянии с безбожной властью. После казни митрополита пошёл гулять рассказ (может быть, легенда, может быть, правда): мол, Введенский, узнав о грядущем аресте своего покровителя, примчался к нему и, войдя в келью одновременно с гэпэушниками, попросил у владыки благословения. Вениамин ответил:

– Полноте, отец Александр, мы не в Гефсиманском саду.

Если это легенда, то она вполне равнозначна правде. Становится понятно, кто тот двенадцатый, чьё имя отсутствует в смертных приговорах.

Что касается самого Введенского, то ему предстоит прожить ещё двадцать четыре года. Он выполнит всю ту программу, которую преподнёс ему диавол в видении инока Серафима. Он сбреет бороду, разведётся, женится снова, ещё раз разведётся и женится. Обновленческим собором и Синодом будет возведён в сан епископа, архиепископа, митрополита. (Митрополит-троежёнец – наверное, единственный за всю историю православия. Впрочем, не будем придираться к мелочам.) После того как умрут или разбегутся все сколько-нибудь значительные деятели обновленческого движения, он станет (по сути дела, сам себя провозгласит) «первоиерархом Русской церкви». Возглавляемая им «красная церковь» растает, как весенний сугроб, но его жизнь все эти годы будет протекать в благополучии (семейные скандалы не в счёт) и материальном довольстве. Он будет выступать на диспутах (пока разрешено, до начала тридцатых годов) и произносить пламенные проповеди (до самой предсмертной болезни). У себя дома он будет музицировать и собирать картины (по большей части подделки, как окажется после его смерти). И умрёт, и будет отпет в храме Пимена Великого, последнем прибежище никому не нужных «обновленцев».

За эти двадцать четыре года будут расстреляны, замучены в лагерях, тюрьмах и ссылках епископы, священники, монахи, монахини, миряне, вся вина которых заключалась в верности Церкви Христовой. Сколько? Десятки тысяч, сотни тысяч? Точное их количество и поимённый список не ведомы никому – всех их знает только Бог.

А если бы не раскол 1922 года? Удалось бы красной машине в таких масштабах осуществить программу человекоубийства?

Оставляем этот вопрос без ответа.

IX

Краткое житие отца Владимира

• Иные уж за мной гнались; но я тем боле
• Спешил перебежать городовое поле,
• Дабы скорей узреть – оставя те места,
• Спасенья верный путь и тесные врата.

А. С. Пушкин

Близ Новгорода, если подъезжать к нему со стороны Москвы, справа от дороги есть возвышенность, обсыпанная деревенскими домами. На вершине – церковь, маленькая, белая, как будто слепленная из снега или сахара. Деревня называется Волотово, а церковь – Успенская. Она была построена в XIV веке и расписана дивными фресками. Среди них имелось такое изображение – «Души праведных в руце Божией»: огромная ладонь, собранная горстью, как бы выходящая из сферы, из бесконечной дали, а в ней – маленькие человечки-головастики, круглоглазые, с умилённо приоткрытыми поющими ротиками. А со стороны, как будто от земли, к ладони летит ангел и на руках несёт ещё одну новопреставленную душу, как младенчика в пеленах, и душа тянет свои ручонки к Богу, растопырив пальцы, приоткрыв рот, зажмурив глаза. К Богу, к Отцу, в его тёплую животворящую руку, оставив страх, страдания и смерть…

Во время войны Волотово оказалось на линии фронта, два года пригорок методично расстреливала артиллерия; росписи погибли, разбившись на миллионы осколков. Сохранились их чёрно-белые фотографии и акварельные копии. В недавнее время постройка была восстановлена, собраны по кусочкам некоторые фрагменты фресок. Эта работа продолжается, и, может быть, образ руки Божией с душами праведных ещё явится из небытия.

В 1934 году церковь стояла надёжно и прочно между деревьями маленького кладбища. И даже ещё была действующей. Никто не припомнит точно, в какой именно день, но надо полагать, зимой, в декабре, а может, в январе, в сумерках, на грязновато-белых колеях ведущей в Волотово дороги появилась чёрная фигурка. Человек шёл, устало подволакивая ноги в стоптанных бесформенных ботинках. Человек шёл тяжело, несколько раз остановился на некрутом подъёме, отдыхиваясь с хрипом, отчего вокруг его головы возникало облачко пара. Роста он был чуть выше среднего, худ, нездорово бледен, одет в изношенное, затёртое по швам долгополое чёрное пальтецо. Длинные волосы, седоватая борода, шапочка-скуфейка на голове не оставляли сомнений: вот тащится недобитый попик. И, наверно, у малочисленных встречных его бедный болезненный вид вызывал бы жалость, а может быть, и классово-коммунистическую злобу, если бы не удивительные глаза: лучистые, разноцветные, правый крупнее левого и посажен чуть накось. Из этих глаз исходил свет, тихий и в то же время беспокойный, и озарял тонко прорисованное лицо, библейский нос, широко разлетающиеся брови…

Шестилетняя девочка Глаша, посланная в лавку за спичками, остановилась как вкопанная, с минуту глядела на него и ему вслед, забыла про спички, кинулась домой и, вбежав, крикнула, схлопывая слова в один комок и вызывая панику у взрослых:

– Мама, мама, а я Сусахриста видела!

Человек шёл к церкви.

Уже на следующий день по деревне заговорили: у Успения новый батюшка, отец Владимир, питерский, из ссыльных.

Церковь вскоре закроют. Отец Владимир уйдёт по той же дороге, и вокруг его головы будет светиться тонкий пар – мученический венец.

Через три года он будет расстрелян.

Он – последний священник, которому довелось возносить благодарение Господу в окружении дивных волотовских фресок. «Души праведных в руце Божией».

Владимир Константинович Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский – таково полное имя этого человека.

Он родился и вырос в семье, которую можно назвать интеллигентнейшей. Род Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинских внесён в Родословную книгу дворян Подольской губернии. Свою длинную шляхетскую фамилию они обычно сокращали наполовину: Лозина-Лозинские. Отец, Константин Степанович, – земский врач. Мать, Варвара Карловна, дочь генерала Карла Фёдоровича Шейдемана, героя Севастопольской обороны, – тоже врач, из первого поколения женщин-врачей в России. Брат Алексей – поэт, писатель, «шатун по свету» (как сам себя называл), известный в кругах петербургской богемы под псевдонимом Любяр. Сводный брат Константин – врач и философ, участник экспедиций Николая Рериха. Младший из братьев, Лев, – географ, биолог, один из основоположников криобиологии.

Владимир был среди братьев старшим. Родился он 26 мая 1885 года в городке Духовщине Смоленской губернии, где его родители работали в земской больнице. После смерти матери в 1888 году (согласно семейному преданию, она умерла, заразившись тифом от больного) семья переехала в Петербург. Здесь Владимир учился в гимназии Императорского человеколюбивого общества (название – как предопределение!), окончил её в 1904 году, поступил на юридический факультет Петербургского университета, окончил его в 1910 году. Поступил на службу во 2-й департамент Сената и служил там до его упразднения в 1917 году. Во время мировой войны работал в Красном Кресте.

Вот как будто и всё. Так складывалась его биография до революции: просто, прямо, непритязательно и, в общем, благополучно.

Но совершилась революция – и он был призван к иному служению.

Благополучие разбилось о кровавую неправду русской смуты.

В Петрограде рождался красный террор. 29 августа 1918 года был арестован и через неделю расстрелян настоятель Царскосельского Фёдоровского собора, бывший духовник царской семьи протоиерей Александр Васильев. Лозина-Лозинские были знакомы с отцом Александром. Есть сведения, что арест происходил на глазах Владимира Константиновича. Беззаконный арест и казнь близкого человека пронзили его душу. Он принимает решение: идти наперекор безбожной власти и красному террору. Служить Богу.

Он мог продолжать тихую жизнь и надеяться, что его не тронут. Таким путём шли миллионы.

Но – вера без дел мертва. В 1920 году он поступает в Петроградский богословский институт. В конце того же года (или в начале следующего) рукоположен во пресвитера. С 1921 по 1924 год служит священником, а затем настоятелем университетской церкви, преемницы той, в которой был крещён Александр Блок. Места меняются, а святость остаётся: церковь эта, изгнанная большевиками из университетского здания, действовала в квартире известного филолога академика Срезневского на Биржевой линии, несколько лет оставаясь духовным прибежищем православной интеллигенции Петрограда (освящена во имя Всех святых, в земле Российской просиявших). Для безбожной власти – бельмо на глазу.

4 февраля 1924 года отец Владимир был арестован по вымышленному «делу православных братств». В мае выпущен на свободу. В феврале 1925 года снова арестован по обвинению в причастности к монархической антисоветской организации. Его участие в контрреволюционной деятельности, согласно обвинению, заключалось в том, что он «служил открыто панихиды по бывшим царям, в том числе по расстрелянному Николаю, также служил панихиды по расстрелянным и умершим при советской власти»[275]. За это – за молитву об убиенных – священник был приговорён к расстрелу, который заменили ему на десять лет заключения в Соловецком лагере особого назначения.

Соловецкий лагерь, известный под аббревиатурой СЛОН, был в эти годы местом исповедничества и мученичества многих христиан. Здесь отец Владимир отбыл три года в избранном духовном обществе. Сохранилось несколько стихотворений, написанных им, предположительно, в Соловецком лагере.

Вот фрагменты одного из них[276]:

Это – стихотворный комментарий мученика к словам Откровения Иоанна:

«И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились ещё на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число»[277].

В 1928 году после ходатайств и хлопот родственников заключённому Лозина-Лозинскому заменили лагерный срок ссылкой в Иркутскую область, в село с характерным названием Пьяново. По отбытии ссылки отцу Владимиру было запрещено проживание в больших городах. Он переехал в Новгород и, как мы уже знаем, был назначен на служение в церковь Успения в Волотове.

Чудесное соединение человека с Богом в вере и свете – вот о чём волотовские фрески. Храм-поэма, храм-мученик стал местом служения священника, поэта и мученика…

В 1935 году отец Владимир получил последнее назначение: настоятелем собора Михаила Архангела, единственного оставшегося действующего храма в Новгороде.

14 мая 1936 года он был арестован, отправлен в психиатрическую больницу. Действительно, не сумасшедший ли – продолжает открыто служить Христу.

Из медицинского заключения:

«Высокого роста, правильного телосложения, пониженного питания, кожа дряблая, морщинистая. Анемичен… Имеется небольшой зоб с правой стороны. На левой ноге не хватает среднего пальца. На правом плече спереди след от бывшей операции. <…> Отсутствие многих зубов. Сердце – миокардит. Лёгкие – выдох на левой верхушке, рассеянные хрипы. Сознание ясное, ориентировался точно во времени и пространстве. Память на все события хорошо сохранена… Считает себя здоровым… Его идеи страха вращаются, главным образом, вокруг его семьи, которая якобы “терпит страдания и мучения из-за него”»[278].

В сумасшедшем доме содержался около года и в итоге был признан психически здоровым. (Нотки сомнения в заключении врачей слышатся только там, где говорится про «идеи страха» за судьбу семьи. Хотя как раз это – свидетельство ясности сознания пациента.) Выписан из клиники и вслед за этим вновь арестован. Обвинён в создании «контрреволюционной группы» и разработке некоей программы «Народная демократия на основе неогосударственного капитализма». Всё это было бредом сумасшедшей власти. Отец Владимир вины не признал.

19 декабря 1937 года был приговорён к высшей мере и расстрелян.

Место его захоронения неизвестно.

X

Памяти волотовской фрески

Продолжить чтение

Страницы: «« « ... 4567891011