Индульгенции Солнцев Иван

…и мы уже все закончили, – я замолкаю, чтобы у него было время все понять.

Он упирается взглядом в стол и долго молчит.

– Знаешь, я думала, как жить дальше. И мне просто… просто не найти, что делать. Наверное, нужно найти работу, чем-то заняться, но…

Я снова замолкаю. Леша накрывает лицо руками. Возможно, он плачет, хотя я никогда не видела, чтобы он плакал. Я выдавливаю из себя каждое слово, чтобы он понимал, что я рядом, и что у нас общее горе, и я все также хочу ему помочь. Но я не знаю, слышит ли он меня.

– У меня просто ничего больше нет. Я даже не хочу идти домой. Осталась бы здесь. Я так устала.

Он поднимает лицо, и я вижу, что у него дрожат скулы. Почему это? Так переживает? Или что-то еще?

– Натрахалась? – выдает он.

Меня шокирует этот вопрос, и я замираю с открытым ртом.

– Натрахалась, ну? – повторяет он.

В голове – словно свет потушили.

– О чем ты?

– Я знаю все. Ты не за ребенком следила. Ты со своим хахалем отдыхала. Потому-то так и вышло.

– Каким…

– Иди отсюда по-хорошему, – с нескрываемой злобой в глазах и голосе говорит Леша. – Меня один раз уже заперли, и терять мне нечего.

– Ты не можешь со мной так. Я не знаю, кто тебе и что наговорил…

– Да я и так должен был догадаться. Ничего, ничего мне больше не нужно! – кричит Леша так, что у меня звенит в ушах, и я их закрываю.

Дверь открывается, и заходит охранник.

– Уведи меня уже, – заявляет ему Леша, но снова поворачивается ко мне. – Самое худшее то, что ты делала это на глазах у Коленьки.

– Такого не было! – уже со слезами на глазах кричу в ответ я.

– Даже если он был рядом, – уже подставляя руки под наручники, отвечает Леша. – Ты о чем думала, ну?

Я ничего не могу сказать в ответ. Слишком много разных слов и мыслей роются в голове, и я пытаюсь во всем этом разобраться одним махом, но не могу. Мне предлагают покинуть комнату для переговоров, и я выхожу на улицу и сажусь в первом попавшемся кафе.

Кто ему мог сказать? И зачем? Что теперь будет с тем, что еще недавно было нашей семьей? Коленьки больше нет, и я не знаю, зачем нужно было жертвовать чем-либо, раз Леша узнал о моих приключениях. Господи, что же я натворила?

Но если Антон сделает все, как мы договаривались, то Лешу выпустят, и тогда-то он уж точно поймет, что я все делала только для него и Коленьки.

Звонит Кирилл. Он взбудоражен, и я прошу его сразу начать рассказывать по существу, а не расспрашивать, как у меня дела, ведь дела-то у меня – как сажа бела.

– Я получил файл, вроде как видеозапись. С комментарием, для чего это использовать – как улику для дела Леши. Но запись не открывается. Не читается ничем.

– Как так? – мне в лицо бьет жар, потому что я-то знаю, откуда эта запись.

– Я попробовал отдать знакомому специалисту, и он сказал, что этот файл вряд ли смогут восстановить.

– И что теперь делать?

– Я попробую подать ходатайство, через экспертизу. Буду заверять, что это имеет смысл рассмотреть. Но если суд решит, что мы просто тянем время, то ничего не выйдет.

– Как так-то, а?

– Слушай, источник улики некомпетентен, и файл поврежден, но независимая экспертиза может помочь – у них оборудование лучше, они могут разобраться. Если что-то выйдет – приобщим запись. Если от нее вообще будет польза.

– Должна быть. Точно.

– Ты знаешь, откуда это?

– Нет. Не знаю. Но что-то там должно быть. Я верю.

Кирилл скомкано прощается, ссылаясь на занятость, а я продолжаю сидеть в кафе, ничего не заказывая и не понимая, как такое может быть. Антон не мог так поступить – кинуть какую-то фальшивку, и на этом успокоиться. Он должен был что-то еще сделать. Но он не берет трубку после нескольких звонков, и я перестаю набирать его номер и просто жду – может, он и перезвонит. Моя единственная надежда – на него, потому что я видела эту запись, и она могла бы…

Кирилл

…но не смог забрать машину из этого чертова сервиса, и теперь бегаю весь день, как в задницу ужаленный.

Константинов выходит, наконец, в коридор, и это мой единственный на сегодня шанс отловить его.

– Евгений Андреич, Можно к Вам на минутку? – зная, как он любит официоз, напрашиваюсь я.

– Ну, попробуй, – ухмыляется Константинов и оставляет дверь своего кабинета открытой.

– Что с файлом, который я просил приобщить?

– Пока рассматривают. Там что-то по технике. Решение экспертизы будет к четвергу. У судьи и узнаешь

– То есть, ничего?

– Всякое может быть.

Константинов, узнаю. Сдержанный, кабинетно-пиджачный номенклатурный ублюдок. Не проронит ни единого лишнего слова, а все, что скажет, окажется пустым звуком.

– К тебе напрямую поступали улики? Я знаю, что Сафронов наверняка все решил. Мне уже звонили, дважды. Но у мужика ребенок умер, жена с ума сходит, здесь надо разобраться.

– И в чем конкретно дело?

– Сделка. Условный срок. Что угодно, что помирит тебя, меня и Сафронова.

– Как знать.

– Послушай, Женя…

– Мы с тобой на одном поле не срали, Кирюша. Ты много себе позволяешь для вчерашнего гражданского адвоката с армией и проваленной секцией бокса за плечами. Ничего не решено. С моей подачи суд уже подал запись на экспертизу. А мог и не подавать – файл, который даже просмотреть нельзя, – за явной незначительностью. Я не препятствую работе защиты, а действую в рамках правового поля. А вот ты одним фактом своего присутствия здесь уже пытаешься давить на следствие. Это совсем не хорошо.

– Хм. Я консультируюсь…

– Да нет, это совсем не так называется. Я проверю, нет ли еще каких улик, и тогда свяжусь с вами. С тобой и с женой обвиняемого, раз она в поверенных. И с потерпевшей стороной, кстати – она тоже есть, если ты не забыл. Это все?

– Пожалуй, да.

– Всего хорошего, Кирилл.

Я подхожу к метро, докуривая одноразовый вейп. События последних дней окончательно добили меня. Но только сегодня, после разговора с Константиновым я ощутил потрясающее облегчение от понимания того, что я сделал все, что от меня зависело. Даже больше. Я не знаю, кто и что хотел мне прислать, и как в этом замешана Анна. Возможно, все это бред и блеф. Это изначально было проигранное дело, но Анна так умоляла меня помочь и настолько нуждалась в поддержке, что я просто обязан был что-то предпринять. Но теперь с меня хватит. Я могу даже не брать денег у Адама после того, как объясню всю суть ситуации. Мне просто нужно отдохнуть. И я уже даже знаю, куда улечу через неделю, когда закрою последнее из заседаний на этот месяц. Иначе зима меня доканает.

Сломаться морально и отказаться от этой защиты – однозначно лучше, чем сломаться физически после третьего предупреждения.

В вагоне метро мое внимание приковывает к себе потрясающая девушка. Я довольно редко езжу общественным транспортом и скорее принадлежу к тем, кто насмехается над неудачниками, знакомящимися в метро. Но с этой девушкой что-то не так. Она словно вырезана из другой картинки и вставлена в этот вагон. На ней желтое платье и поверх него – меховой жилет. У нее шикарная фигура, выразительная грудь и идеальные ноги. И, черт возьми, эта родинка на ее безупречном, миловидном лице – я чувствую, как мое сердце трясется в панике от того, что я могу даже не попытаться и никогда не прикоснусь к ней. Но это явно одна из девиц, к которым так просто не подойти. Но какого черта? Если сегодня я снова не решусь хоть что-то наладить в своей жизни, то какой из меня мужик?

Девять из десяти, что она меня пошлет в самом начале. Но вот я подсаживаюсь, и вот я уже знаю, что ее зовут Алена, а она знает, как зовут меня. И я не слышу презрения или желания послать в ее голосе. Что-то тут не так.

– Вы так прекрасны, но так печальны. Почему это?

– Меня подвел близкий человек, – вздыхает она. – И вообще, трудное время. Вот я решила Вам поплакаться. Вы не против?

– Я как раз специализируюсь на решении проблем путем выслушивания.

Господи ты боже, удочка заброшена, и поплавок уже дергается. Ну, есть же еще место в жизни для безумства?

– И надолго Вас хватает?

– Смотря, на какой теме мы сейчас.

Она смеется и слегка краснеет. Я думал, так бывает только в романтическом кино. Но я просто взял и попробовал. И это сработало.

– Угостите даму кофе?

– Только об этом и мечтаю. Кстати, а Вы бывали на Крите?

…

Константинов

…потому что я долго не мог прекратить смеяться после визита едва не расплакавшегося прямо здесь Кирилла. Я звоню тому странному пареньку еще раз, чтобы уточнить ставки. Нужно разложить все по полочкам, чтобы каждый в моем окружении выполнял свою задачу. Все должно быть прекрасно – и дело, и приговор. И я обеспечиваю себя душевным спокойствием – это обязательное условие каждого дела.

Моим долгом было, по крайней мере, спросить этого несчастного мужика, есть ли у него воля к свободе. Дать ему шанс. Он отказался. И это очистило мою совесть, чтобы спокойно реализовывать другие договоренности. На самом деле, ничего бы не поменялось, но так просто легче. Многие вещи делаются за деньги, но для того, чтобы совершить некоторые из них, нужно еще и слово. Иногда это слово, записанное с помощью встроенного в телефон диктофона. Ведь любые отношения должны оставаться в рамках правового поля. Иначе нам не выжить. Нам, людям тонкого склада ума.

Заседание назначено на середину февраля. И к этому времени мы все будем готовы. Каждый примет свою участь, что уж там лицемерить, да и…

Леша

…все это похоже на комедию абсурда, так я скажу. Кирилл просто разводит руками. Он предлагал приобщить какую-то запись, но сейчас судья сообщает, что по результатам экспертизы этого сделать нельзя.

– А что там вообще было-то? – шепотом спрашиваю Кирилла, но тот снова просто разводит руками.

Анна что-то лепечет, обращая на себя внимание всего зала. Судья переспрашивает, что там у нее на уме, и она несет какую-то несвязную чушь про то, что видела или не видела – я не понимаю до конца. Кирилл встает и просит ее успокоиться, но она кричит, что это все из-за него, и ее придерживает ее двоюродная сестра, пришедшая вроде как ее поддержать. Тем не менее, Анна вырывается и пытается убежать из зала суда, но не доходя несколько шагов до пристава, дежурящего у двери, падает в обморок.

– Объявляется перерыв, – громогласно заявляет судья.

Кирилл убегает, чтобы помочь поднять Анну.

– Редкостная ты дура, Аня, – качаю я головой.

Конечно же, я сам виноват во многом, но вот с уликами – история совсем мутная. Я не знаю, кому еще верить, и создается такое ощущение, что уже некому. Только один мой кореш, узнавший про мою беду и согласившийся оплатить все расходы, вызывает у меня доверие. Но проблема в том, что адвокат, которому эти деньги предполагается платить, перестал подавать признаки жизни. Правда, он как-то хитро договорился насчет охранника, которому я расколотил хохотальник, но за ту мразь я бы и сесть не поленился.

Короче, суть такая, что надо распланировать ближайшие пару лет на зоне, а для этого…

Антон

…и вот – перед моими глазами – Анна, беспомощно смотрящая на меня, затем обращающаяся вроде как к судье с невнятной просьбой. Она бормочет, что видела эту запись, и я сохраняю ледяное спокойствие внешне, но такой же ледяной душ падает на мою спину. Если она покажет на меня пальцем, то я окажусь в еще большем проигрыше. Константинов не заявил никаких вновь обнаруженных улик и как только объявили перерыв, куда-то исчез – словно его и не было.

Родственница Анны помогает усадить ее и требует нашатыря, а затем атакует Кирилла, ставшего для меня за какие-то несколько минут темной лошадкой, если не серым кардиналом этого процесса.

– Что нам делать дальше?

– Я думаю, можно готовить апелляцию, – потирая висок, отвечает Кирилл. – Другого выхода не вижу. Но мы должны дождаться приговора. И вообще – дождаться, не появятся ли улики у обвинения.

– Какие улики? – лепечет очнувшаяся и уже внимательно слушающая речь Кирилла Анна.

– Бог его знает, – пожимает тот плечами.

Я хотел бы прямо поговорить с ним, но не могу. Любая связь с этим делом – пропасть для меня в будущем. И почему на «газель» вскочила именно Настя Сафронова? Неужто, какой-нибудь гопницы было не найти?

Да и какой смысл мне что-то объяснять адвокатишке? Что-то пошло не так с загрузкой файла, и Кирилл получил нечитаемый огрызок, а копии у меня на руках не оставалось, поскольку лишние улики на моем макбуке мне были ни к чему. Долбанная «Рамблер-почта» не годится даже для одноразовых отправок. И это лишь первая версия произошедшего. А вот вторая куда как интереснее. В каком-то плане, слова Константинова оказались пророческими. Урод, судя по всему, кинул меня – это почти наверняка. Но он намекал и на нечистых на руку адвокатов. И не факт, что дело не в работе этого Кирилла. Подсказать сейчас что-либо Анне в плане общения с адвокатом – тоже не вариант. Я тереблю похолодевшими пальцами пропуск журналиста и быстро покидаю зал заседания, на ходу вызывая такси с уточнением «довезти с ветерком».

Меня пугает то, что искривленное испуганное лицо Ани застряло где-то у меня на подкорке. Меня раздражал даже случайный взгляд на нее, а теперь она смотрит на меня изнутри. И от этого нужно куда-то быстро деться. Я делаю дозу припасенного в маленьком кармашке джинсов порошка – так тихо, как только могу, – но водитель явно замечает это, и когда я поднимаю глаза с расширенными зрачками, он расстроено качает головой – я вижу это в зеркале заднего вида.

– Не рассыпал, надеюсь? – угрюмо бормочет таксист.

– Нет, – мотаю головой явно слишком быстро, но лишь потому, что мне сейчас все нужно делать быстро. – Нет, ничего. Все в норме.

– Ты не в норме.

– Чушь.

– Как знаешь, – пожимает плечами.

– Двойной тариф, если ты молчишь и ничего не видишь, кроме дороги.

– Не стоит, – усмехается и делает музыку погромче.

Из колонок в салоне «бмв» долбит «Fix Me» – одна из этих чертовых попсовых песен, и под громкий острый лид мне кажется, что моя голова вот-вот взорвется, но это нужно просто пережить. Ее лицо пропало, а именно этого я и хотел добиться. Вот только теперь передо мной с каждым ударом синтезатора мелькают другие лица, и я закрываю глаза и едва не плачу, пока водила пытается вырулить для меня быстрый маршрут.

Когда же достроят этот чертов ЗСД?

Лера берет трубку почти мгновенно.

– Ты дома?

– Да. А что ты хотел?

Сбрасываю и уже через пять минут поднимаюсь на этаж и захожу в его квартиру. Все еще можно исправить, я уверен. Лера – в своих модных джинсах-колготках, кедах на голую ногу и с выбритым виском. Новая прическа. Явно куда-то собирался ехать.

– Торопишься? – бросаю на ходу, устремляя шаги к макбуку.

– Не очень. Что ты хочешь? – он спрашивает требовательно, но при этом не делает и шага в мою сторону, а только холодно взирает на то, как я уже копаюсь в его вечно включенном ноутбуке.

И не нахожу там ничего. Папка есть, но именно эта запись из нее удалена.

– Ты это сделал, – хочу спросить его, но само собой получается утверждение.

– Что?

Он подходит поближе, но замирает, как только я вскакиваю из-за ноутбука и слегка вскрикиваю на него.

– Зачем ты это сделал?!

– Не понимаю, о чем ты. Успокойся. Хочешь, я…

– Ты не мог не знать, что это за видео. Ты знал и дочь Сафронова, и его самого.

Держит рот на замке. Исследует языком свои идеальные зубы своим идеальным языком. Идеальный ублюдок.

– Ты все знал. И ты удалил запись теперь, зная, что она нужна мне. Так ведь?

Все еще массирует челюсть языком и молчит.

– Так?! – впервые повышаю голос по-настоящему, и Леру это вырывает из задумчивости.

– Возможно. Ты должен понять…

– Я вас не понимаю. Никого. И не хочу понимать.

Ухожу из квартиры, не закрывая за собой дверь.

– Постой, – пытается докричаться до меня сзади. – Я не мог иначе. Да погоди же ты!

Лифт уезжает раньше, чем Лера догоняет меня. И это спасает его чистенькое идеальное лицо от полного разрушения моими руками.

Удар окаменевшим кулаком в стену лифта. Еще один по зеркалу. Зеркало не бьется. И я все также вижу в нем свое лицо. Отвратительное, монструозное подобие лица. Я крепко зажмуриваюсь и в голос умоляю лифт побыстрее приехать вниз. Все вокруг ватное. Чей-то крик – срывающийся, рефлексирующий, – разрывает воздух в лифте, и на моих щеках проступают слезы отчаяния.

Ах да, это же мой голос. Жалкий немощный голосок несчастного придурка.

Я поверил людям. Продажным тварям. Наивный сукин сын. Просто имбецил. В какой-то момент я вижу, как развязываются ниточки, как все, что казалось мне сокровенным и сложным, упрощается до примитивного, в сравнении с аферами, каждый день творящимися в этой стране, замысла нескольких человек. И меня в этот круг посвященных просто не взяли – как подростка-изгоя в школьную тусовку. Кстати, я как раз и был подростком-изгоем в своей частной школе. Вполне привычно. Но тогда мне это казалось преимуществом.

Я не могу даже быть свидетелем – и не только потому, что не хочу светиться, а потому что мне нечего сказать. Свидетель, который дает показания о том, что он видел доказательства, которых теперь нет и в помине. Смешно. А еще смешнее то, что я только сегодня вспомнил, как связаны Лера и Сафронов. Сафронов спонсировал его прогоревший личный проект, как и бизнес моего папочки. ПиЭмАй выкупило наработки и рассчиталось с долгом Леры – долбанного неудачника. И они с Сафроновым разошлись, как в море корабли. Но Лера явно оказался к месту и ко времени. Как минимум, он удалил последнее доказательство – и, возможно, не бесплатно. Как максимум – стал мальчиком на побегушках, договорившимся для Сафронова с Константиновым. А я во всей этой свистопляске – ничтожество, возомнившее себя господом богом.

Впервые я решил сделать что-то настоящее, а не просто поиграть людьми ради забавы – и все провалил. Хотелось бы плюнуть в рожу Сафронову, но он, конечно, и рядом со зданием суда не проходил. Зачем присутствовать на купленном суде у купленного следователя, если для этого есть купленный адвокат? Да и будь Сафронов здесь, что бы я сделал? Ни черта. Not my own business.

Когда все закончится, я кину в почтовый ящик Анны ту пачку купюр, что была припасена для Константинова. Мало ли, что ей придет на ум после нашего небольшого развлечения.

Да, конечно. Я беспокоюсь только о своей заднице. Я такой же, как вы, ребята, э-хе-хей! Так почему же вы, суки, сделали меня посмешищем перед самим собой и Анной?

И вы молчите. И я вас понимаю. Я возвращаюсь в суд на том же такси, даже успев до завершения перерыва. Водила оказался хорош и получил солидные чаевые.

А я оказался лузером. Спустя пять минут начинается заседание. Анна сидит, не подавая и писка. Леша стоит, глядя прямиком в рот судье. Немая сцена длится несколько секунд, после чего обвинение и защита сходятся в том, что у них больше нет улик и свидетелей. И судьба Леши оказывается решенной, но из-за вынужденной задержки, заседание переносится ориентировочно на следующую неделю – чтобы суд успел зачитать приговор.

После того, как суд огласил решение, я ушел. Не столько из-за того, что не мог больше терпеть это никому больше неведомое унижение, сколько из-за запланированной встречи с Алексом. Нам нужно принять пару важных решений. А потом начать мой настоящий побег. Анна не смотрела в мою сторону ни разу, и меня это даже радовало. Она сообразила за эти несколько дней, что от нее требуется, дабы окончательно не испортить все. Я не думаю, что она окажется такой уж несчастной жертвой – во всяком случае, на пропитание себе заработает. Может, использует нашу с ней практику и станет индивидуалкой. Как вариант.

Из двенадцати колонок аудиосистемы тонкой струйкой звука льется Castle In The Snow, и я не выдерживаю третьего припева и прошу выключить, и таксист безропотно выключает, но становится только хуже. Нытье Кристины застряло у меня в голове, как недавно лицо Анны.

«I can see the sky… It's about to cry…»

И я хотел бы уже сейчас увидеть кривую башню Швехата и сесть в такси до «Вильгельмсхофа», но вижу только отвратительные набережные, безликую имперскую архитектуру, топорные памятники и едкую меланхоличную желчь этого города за стеклом черного «мерседеса», везущего меня…

…и Алекс улыбается и чтобы не проронить чего лишнего, отпивает кофе.

В окне ресторана все тот же дерьмовый март, который оказался едва ли теплее декабря с январем вместе взятых, а я все также не могу никуда отсюда деться. Сегодня настало время принять решение. И Алекс должен рассказать мне, какое решение я принял. Потому что я вынужден ему верить.

– Кажется, я вляпался в дерьмо, – немного нервно замечаю я.

– Так уж и вляпался?

– Ну, конечно, не по уши, – качаю головой, прикидывая цифры. – Но процентов на сорок точно.

– Casus dementis, что поделать, – Алекс выкладывает на стол свой планшет – немного позже начала разговора, из банального этикета.

– Я хотел помочь, честно говоря. Сделать что-то простое, но полезное для простых же людей. А в итоге – просто обгадился в суде и сбежал.

– Ну, знаешь, – Алекс разводит своими длинными пальцами в воздухе, – просто сбежать с суда – это лучше, чем, например, быть скрученным и посаженным в автозак на каком-нибудь дебильном митинге. Здесь все так работает. Это такая страна, Тоха. Все это построено задолго до нас блатными ублюдками, засевшими у реальной власти. Но поддерживаем весь этот блатняк мы сами – тупая толпа. В рамках нашей с тобой жизни уже ничего не изменится, это стихия.

– Я бы не хотел оставаться в толпе.

– Никто и не держит. Ты сделал, что мог. Глубже соваться не следовало.

– Мне просто показалось, что так может быть лучше. Что я что-то поменяю, и в ком-то что-то изменится. Мне нравится, когда что-то в людях меняется. Пусть и через силу и боль.

– Через пару лет будешь смеяться над этим, поверь мне. Не думай, что у меня такого не было. Я тоже не всегда был приглаженным и прилизанным адвокатишкой.

– И что?

– А просто в какой-то момент или понимаешь, что большинству людей твоя помощь – возмездная или дармовая, – не нужна, и они спокойно проиграют в этой игре и без твоего «лошадью ходи» и будут жить с этим, принимая поражение, как должное.

– Ну, да.

– И после этого просто переключаешься. У кого-то на это уходит вся жизнь, но на ее закате заниматься мизантропией и нигилизмом – дело крайне неприбыльное, да и смотрят на таких старых маразматиков, как на… – снова что-то рисует в воздухе.

– Старых маразматиков.

– Именно. Feel the difference. И более того – мужик все равно получил бы по полной. Не мытьем, так катаньем, они бы его упаковали. На воле даже быстрее могли бы грохнуть. Можно сказать, в колонии ему сейчас будет спокойнее всего. Отмотать пятерочку в облегченном режиме и выйти – не сложная задача, с учетом состояния нестояния его отношений с женой.

– И найти работу с судимостью, – еле слышно бормочу.

– Не понял.

– Может, перейти в хипстеров? – усмехаюсь и снова ухожу взглядом в грязную лужу города.

– Краткосрочное вложение. Поверь, они скоро рассыплются. Мутируют в смесь хипстеров и яппи, мне кажется. Все разрушается. Даже люди, которые всегда шли рука об руку, в конце концов, приходят к разрыву.

– И мы разрушимся?

– Сначала неплохо бы построиться.

– Может, попробовать еще раз? Может, попробовать стащить ноутбук у моего…. приятеля, чтобы восстановить удаленные данные?

Еще одна смска.

«Ich hatte heute uber dich denken»

Краем рта улыбаюсь этой смске. Отправляю в ответ «Spater, lieb»

– Ты хочешь вписаться в дело из принципа?

– Не знаю. «Stay fair – Take care»

– Чего?

– Так, забей. Не буду я ни во что вписываться. Мне нужно решить что-то с институтом.

– Академка, другого выхода не вижу. Ну, или экзамены заочно, но это потребует не только денег.

– Поможешь устроить? Не хочу там больше появляться. Никогда.

– Попробую.

– А, может, все-таки вскрыть ноут Леры? Как-то поднять прокуратуру – я даже знаю нужного человека…

– Поверь, тебе в это ввязываться сейчас совсем не нужно.

– Сафронов? На нем все завязано?

– Да. И проблема вырастет на несколько голов, – Алекс деликатно отодвигает свою чашку и придвигается ко мне. – Послушай, Лидия желала тебе только добра. Всегда. Кем бы ты ее ни считал, она оставалась твоей матерью, а не просто наркоманкой. Все, что сделано для тебя, имеет цену в ее жизнь. И сейчас тебе нужно держать ухо востро, потому что пол-города хочет закатать в свои чехлы весь местный и региональный бизнес твоего отца по кусочкам, и поверь мне – ты попадешь под раздачу.

– Скажи, что мне сделать, чтобы просто не ввязываться в это. Просто скажи – могу я остаться жить так, как я хочу? Как было раньше. Или мне тоже хана?

– Для начала, завтра нужно прийти и подписать несколько доверенностей и приказов. Дальше будем пилить все разумно, чтобы остаться при своих интересах. Наши правила игры примут, в этом я не сомневаюсь.

– Мы крепко связаны с отцом теперь, да?

– К сожалению, да. Я не верю ему. Но я сделаю все для того, чтобы ты не пострадал.

– Ты любил ее?

– Несомненно. Поверь, она была хорошим человеком. Просто сошла не на той станции как-то раз. И заплутала в незнакомой части города. Но всегда помнила, кто она.

– Она знала Сафронова?

– Сомневаюсь. Но она знала, что Игорь в «нулевых» – из тех, кто не избавляется от врагов дипломатией, а наживает их этим путем. Договаривается с одной пешкой на миллион, чтобы получить врагов на миллиард.

– Я всегда думал о том, кем он был в «девяностые».

– И до чего додумывался?

– До того, что я никогда не пойму их. Тех, кто все это выстроил. И еще до того, что они изуродовали нас.

– Думаешь? – усмехается краем рта.

Возможно, он и меня считает таким же уродом. И он прав, я сам это признал еще по дороге на предпоследнее заседание по Леше. Вибрирует мобильник, и я почти теряю мысль, но успеваю ухватиться за самый краешек.

– Я бы не хотел принимать эти правила. Но кто дает выбор? Кто дает шанс хотя бы подумать, кто прав, а кто виноват на самом деле, а не в этой реальности солидных дядек и важных связей?

– Этот тот мир, который построили для нас, – пожимает плечами Алекс. – Не думай, что он одному тебе не по нраву. Но каждое очередное поколение просто хочет жить по-человечески. И принимает правила. Ни ты, ни я это не исправят.

– А я уже и не хочу ничего исправлять, но одно мне не дает покоя…

«Mein Haus wartet dich»

Она чувствует, как я близко, и насколько ближе хотел бы быть. Но толку-то? Я все еще подо льдами этого долбанного грязного царства. Блокирую экран. Нужно вытерпеть.

– Я не знаю, как ты со всем этим справляешься. Со всеми этими уродами.

Алекс улыбается, и я впервые виду в его улыбке горечь. Ту, что отличает настоящего человека, действительно понимающего, что вокруг него происходит, от безбашенного идиота. В какой-то момент на днях я снова поймал себя на мысли, что завидую Лене и его тусовке. Только теперь мысль эта была облечена в более четкую форму.

Я завидую их безграничной, неизлечимой слепоте. Они не видят пути перед собой, просто двигаясь в тумане постоянного желания кайфа и самоутверждения. У них есть доступ ко всем знаниям и почти ко всем возможностям мира, а они могут придумать только кокс, покатушки на «бентли» и шлюх в Париже. И так действительно проще. Я же, даже организовав свой побег, все равно вернусь и стану немного другим, и так всегда. Et qui addit scientiam, addit et laborem. Ты всегда ломаешься под обстоятельствами, стоит тебе задуматься, стать умнее, чем одноклеточный мажор. И каждый раз, возвращаясь из состояния покоя, понимаешь, что весь этот бег в пропасть не подразумевает шанса убежать в сторону. Потому что ты уже слишком разогнался, и любое неверное движение привезет тебя в витрину ресторана – к хаосу и чьей-то гибели.

– И не хочу знать. Поехали к твоему нотариусу.

И Алекс снова…

Леша

…надеюсь, что это последний наш разговор. Дальше я ужу просто буду бить без предупреждения.